Глава 2. Распутье.

Прошёл год.

Целый год, а я всё ещё здесь. В этом доме. В этом теле. Живая. Восемь лет. Осенью будет девять. Я потихоньку начинаю верить, что эта жизнь — особенная. По крайней мере, она точно самая странная из всех.

Я начала пытаться использовать магию.

Сначала было тяжко. Я вообще не понимала, с какой стороны к ней подойти. Никто не учил. Никто не объяснял. Я просто помнила то чувство в проулке — горячую волну, что хлынула из груди в ладони. И пыталась повторить. Раз за разом. Без толку. Сейчас вроде начало что-то получаться. Но что делать точно — не знаю.

Обучают магии либо в духовенстве, либо в академиях под покровительством третьего и четвёртого сословия. И туда, и туда попасть сложно. А из моего сословия — невозможно. Разве что попробовать собрать много монеток. Очень много.

Давайте внесу ясность.

За два года обучения надо выложить тысячу платиновых. Для сравнения: одна квартира, где мы живём, стоит тысяча двести серебряных. Нам повезло — она досталась по программе многодетности и реновации. Плюс перед моим удочерением они продали свой старый дом и приехали в этот город. Взяли меня. Обычному рабочему очень сложно заработать даже сто золотых за всю жизнь. А тут тысяча платиновых. Это десять тысяч золотых. Или сто тысяч серебряных. Или миллион медных.

Короче — не-воз-мо-жно.

Есть ещё путь: иметь офигеть какой дар. Такой, чтобы за тебя ухватились и учили бесплатно. А вдруг я бастард? Почему я вообще оказалась в доме малютки? Если у меня есть магия, и она не похожа на выжигание, значит, я кто-то из высших сословий. Ну, духовенство — это слишком круто. Богиню я не люблю, а она меня. Других богов тут чтят, но молятся и просят всё равно богиню Лурис. Забытая богиня. Эх, век бы её не помнить.

Так, я не об этом.

Эх, лето. Жаркое в этом году. Скоро осень. В академии принимают лет в двенадцать-тринадцать, смотря по уровню и мастерству. Есть ещё путь — найти себе мастера. Но кто меня возьмётся учить? Кому нужна белая оборванка из бедного квартала?

Я развешиваю бельё. Волосы отросли — хотя бы до лопаток. Уже что-то. Сейчас соберу их в хвост. Не хотелось бы ещё раз лишиться волос.

Интересно. Лив тогда, после стрижки, собрала нашла мои волосы в мусорке и спрятала. Я видела — думала, выкинет. Нет, зачем-то оставила. Зачем? Странно.

Ладно. Надо стирать. Вода горячая уже от жары, но если стирать в холодной, ничего не отстирается. Как может быть такая жара? Может, использовать немного магии? Как бы мне охладить тело?

Хм. Если представить, будто холод меня обволакивает...

Ничего не получилось. Ну да, ну да. Сложно.

Если я представлю, как меня обволакивает вода, а потом замерзает в тонкий иней по всему телу...

Блин. Я перестаралась. Появилась корка льда на ведре с водой. И на руках — иней.

Кажется, кричит мачеха. Надеюсь, она не спустится сюда. Иначе вопросов не избежать.

Кажется, она ругается на меня.

Ну конечно. Свадьба с женихом Лив перенеслась. Из-за меня. Жених захотел жениться на средней сестре. Сая покраснела. А я тогда рассмеялась. Меня пороли потом очень сильно. И я слегла с температурой. Как и после случая с побегом зимой.

Всё-таки я знала, что они обе вертихвостки. Но чтобы средняя сестра пыталась украсть жениха у старшей... Оказалось, они провели ночь, и Сая беременна. Скоро выйдет замуж. Они это сделали, чтобы пожениться. Вот умора. Лив уже нашла себе нового ухажёра — из той же семьи, но брата младшего. Теперь она ждёт младшего. Ахахах, до сих пор смешно. Ой, я в голос.

Кажется, мачеха спускается. Ой, что делать с водой? Попробовать нагреть. Надо.

Ой, получилось.

Кажется, мачеха уже пришла. Начинаются оры.

— Над чем ты смеёшься? Ты совсем безумная! Стирка! Тебе ещё полы мыть надо! Кто будет делать работу Саи? Быстро давай! Кто так стирает? Сколько лет делаешь — могла бы уже научиться! Дуреха! Даже продать тебя никому не сможем — ты ничего нормально делать не умеешь! Посмотри на моих дочек — вон как выгодно вышли! И причём в одну семью!

— Ну да, только поменялись братьями, — пробормотала я тихо. — Конечно. Блуд только процветает.

Мачеха услышала.

Она поволокла меня за волосы домой. На улице пороть нельзя — законом наказуемо. А дома... дома всем уже всё равно.

Дверь захлопнулась. Меня швырнули к лавке.

— Ложись, — голос мачехи звучал спокойно. Так спокойно, что мурашки побежали по спине.

Я знала этот тон. Лучше бы она орала.

— Юбку задери.

Я легла животом на лавку. Дерево грубое, в занозах, пахнет старым жиром. Пальцы вцепились в край. Мачеха взмыла прутик — тонкий, гибкий, ещё влажный. Наверное, нарочно замачивала, чтобы больнее жёг.

Первый удар. По ногам. Я дёрнулась, но смолчала. Второй. Третий. Кожа загорелась огнём.

А я думала о магии.

Странно, да? Меня хлещут прутом, а я представляю, как горячая волна поднимается из груди в ладони. Как тогда, в переулке. Только тогда я испугалась. А сейчас... сейчас я зла. И магия откликается на злость лучше, чем на страх.

Пятый удар. Шестой. Мачеха пыхтит, приговаривает что-то о неблагодарных сиротах. Я не слушаю. Я пробую — тихо, глубоко внутри — потянуть тепло из солнечного сплетения в пальцы. Лавка под ладонями становится чуть теплее. Совсем чуть-чуть. Но я чувствую.

Десятый удар. Хватит. Мачеха остановилась. Я слышала, как прутик полетел в угол.

— Встала. Стоять на рисе в углу. До утра. Без еды.

Я сползла с лавки. Ноги горели. Юбка прилипла к рассечённой коже. Я доковыляла до угла, где уже была насыпана горка сухого риса. Привычно. Колени согнулись, ступни вжались в острые зёрна.

Мачеха ушла. В доме снова стало тихо.

А я стояла. Ноги болели. Спина ныла. Но губы сами собой растягивались в улыбке. Потому что там, в груди, всё ещё теплился огонёк. Маленький, слабый, но мой.

— Лурис, — прошептала я, — кажется, у меня получается.

Богиня молчала.

Но сегодня её молчание не бесило. Сегодня оно было почти... одобрительным.