3

Я открываю глаза. Всё почти так, как я себе представлял. Слева окно, прозрачная занавеска сейчас не колышется от порывов ветра, потому что окно закрыто. На улице светло, солнце проникает в палату, оставляя на стене красивые тени. В углу справа от окона стоит высокая напольная подставка для цветов. В красных горшках растут чуть завявшие домашние цветы. Солнце бросает свои лучи на опустившиеся лепестки циссуса, оставляя на стене блики, из которых вырисовываются красивые узоры. Ломанными движениями я провожу взгляд слева направо и вижу маму. Она сидит на стуле, одной рукой придерживая спящую голову, а другой держась за мою руку. Я пытаюсь всмотреться в черты её лица, это даётся с трудом, картинка немного плывёт, то ли от продолжительного сна, то ли от многочисленных травм. Я резко устремляю взгляд на своё тело. Ноги в гипсе, левая руку тоже в гипсе и зафиксирована чуть над кроватью, правая рука лежит на кровати, но и она покрыта толщей гипса. Я не вижу, что с грудной клеткой, но примерно представляю насколько всё плохо. Рёбра, позвоночник – всё сломано. Я сломан. Меня накрывает волна паники. Из рта начинает доноситься хрипение. Мне хочется кричать, звать на помощь, но из рта вытекает лишь слабый хрип. Однако его было достаточно, чтобы потревожить чуткий сон мамы. Она медленно открывает глаза. Взор фокусируется на мне, и зрачки резко расширяются, она подпрыгивает со стула и начинает кричать:

– Господи! Сыночек, родненький, очнулся! – Она пытается меня обнять, но услышав хрип боли из моего рта, она отстраняется и бежит к двери, открывает и кричит, отбросив все рамки приличия. – Врача! Скорее врача! Мой сынок проснулся!

Она пропадает за дверной проём. Я вновь один. Глаза мечутся от одной загипсованной ноге к другой. Грудь сводит колющей болью. Голова начинает кружиться, и картина мира пропадает будто бы в водовороте. Всё скручивается в одну чёрную точку. В темноту.

Прошло несколько дней, прежде чем я заговорил. До этого общались только со мной. А я лишь внимательно слушал и утвердительно моргал, что понимаю сказанные мне слова. Чувство безысходности и беспомощности только усугублялось. Я чувствовал себя каким-то глупым зверьком, которому пытаются объяснить, что мол сюда писать плохо ай-ай-яй, кушать можно только корм, а грызть мебель нельзя даже при невыносимом желании. А я слушал всё это и послушно моргал.

В основном со мной общались врачи, они говорили, что смертельных травм у меня нет, но ситуация очень сложная. Множественные переломы позвоночника, в том числе трещина в копчике. Переломы семи рёбер. Переломы ног и рук. А также, конечно, сотрясение мозга и значительное ухудшение зрения в купе с временными проблемами со слухом у левого уха – до сих пор не слышал им ничего кроме писка – всё это говорило о затяжном восстановлении. В моменты общения с врачом я закрывал глаза и пытался улететь отсюда подальше. Сильно-сильно жмурился и в надежде увидеть другое место открывал глаза. Всё та же палата, всё те же врачи, всё те же переломы. Всё та же беспомощность.

Почти всегда рядом была мама. Она говорила на разные темы, пытаясь меня всячески отвлекать от происходящего. Рассказывала, как дела у отца, у моего брата. Читала мне новости и книги. В общем старалась как могла. Мне было тяжело смотреть на её уставшее, усеянное морщинами лицо, что как будто за эти десять дней постарело на несколько лет. По вечерам приезжал отец, говорил о работе, о политике, каждый день рассказывал новый анекдот, который вычитал утром в газете. Рассказывал и стыдливо смеялся, как будто не имел на это право, но мне было приятно слышать его смех, я пытался улыбаться, но думаю выходило у меня дерьмово. Он забирал маму домой, и я оставался на ночь один.

Ночью, в тот день, утром которого я впервые за долгое время заговорил, меня начал очень сильно напрягать один момент, на который я по началу закрывал глаза. Никто ничего не говорит о ней. Как она пережила аварию и пережила ли вообще? Сон, в котором меня называли убийцей не выходил у меня из головы. Я отказывался верить, что она погибла. Но почему никто не говорит о ней? В эту ночь я совсем не спал, много плакал и готовил себя к худшему сценарию, но верил... верил я в лучшее.

***

– Мам... – произношу свои первые слова, мама тогда только пришла и готовилась к очередному дню с парализованным сыном. Она никак не ожидала, что сегодня я заговорю, ведь врачи говорили, что ближайшую неделю рассчитывать на это не стоит. – Слышишь, мам?

– Да, сынок, божечки, я так рада, что ты вновь говоришь, – она прильнула к не покрытой гипсом кисти правой руки и начала её целовать. – Не говори много, это вредно, не напрягай горлышко.

– Мам, как она?

– Кто, сынок?

– Мы вместе... попали в аварию... в ту ночь, она... была со мной... Скажи, что... с ней всё... хорошо... Прошу тебя.

– С-сынок, я.. я не понимаю о чём ты. В день аварии ты был один.

В день аварии ты был один.

Эти слова крутились в моей голове сутки напролёт. Я не понимал их смысла. Что значит один? Она была со мной в ту ночь. Она сидела, прижавшись всем телом к моей спине. Мы мчались на полной скорости к нам домой, чтобы раствориться в темноте на мягкой кровати, стать один целым. Но тогда на дорогу выбежала собака, и я не успел среагировать, мотоцикл влетел в неё на полной скорости, и нас отбросило в разные стороны.

В день аварии ты был один.

Из последних сил я полз по мокрому асфальту к её обездвиженному телу. Я точно это помню, какая глупость, конечно же, она была со мной в ту ночь. Она всегда была рядом со мной.

В день аварии ты был один.

Что самое удивительное, мама делала вид, что вообще не знает о ком речь. И не только мама, отец тоже говорил, что не понимает о какой девушке я постоянно твержу. В какой-то день пришла компания моих друзей, и все пятеро отрицали, что знают о ком речь. Всё внутри кипело, я не понимал, зачем они так со мной поступают. Я был уверен, что это какая-то терапия, и она на самом деле умерла, а, чтобы я не убивался горем, все вокруг отрицают её существование, делая из меня психа.

"Им меня не сломать!" – думал я, борясь с постоянным давлением. Им не отнять у меня память о ней. Никогда. Они хотят превратить её образ в психологическую травму, сбой в системе, но у них это не выйдет. Я помню, как она выглядела: тёмные волосы, длиной чуть не достают плечей, большие карие глаза с изумрудным оттенком у самого центра, тоненький острый носик, с чуть приподнятым кончиком, длинные ресницы, хлопая которыми она всегда щекотала мне щёки, бледные маленькие губки, всегда намазанные сладким бальзамом, вкус которого я до сих пор чувствую. Я же не мог придумать её? Я могу описать каждый миллиметр её тела, я помню каждую родинку, каждый шрамик. Помню запах и тепло её тела. Да я даже могу назвать шампунь, которым она пользовалась! Манго и алоэ.

Спустя несколько дней моральных пыток со стороны окружающих, голову наконец-то посетила очевидная мысль.

– Послушай, мам, – перебил я её, она сидела в этот момент рядом и вслух решала кроссворд, – у меня есть её фотографии, – она подняла на меня красные от слёз глаза, в которых я прочитал страх. Она считала меня сумасшедшим, я увидел в её глазах, каким она видит меня. Сломанный физически и морально, двинутый на образе несуществующей девушки, как какой-то асоциальный подросток, я вызывал только жалость и страх. – Принесите мне мой телефон, я покажу её вам. Вот увидите, она существует! Я не псих!

– Сынок, перестань, никто не считает тебя психом. – Нежно поглаживая мою руку, она пыталась произносить слова в одном, спокойном, темпе, чтобы не разозлить меня.

– ВЫ СЧИТАЕТЕ! ВСЕ ЗДЕСЬ ДО ЕДИНОГО СЧИТАЕТЕ МЕНЯ ПОЕХАВШИМ! – Начал кричать я на неё, обрызгивая её лицо слюнями ярости.

Агрессия резко пропала, когда я увидел, как резко сменилось выражение лица моей мамы. Когда я начал кричать, она подпрыгнула от неожиданности и сразу же поникла, опустив взгляд на дрожащие руки. Я напугал её. Господи, я накричал на свою маму, на человека, который ни на день не отходил от моей койки. Я чудовище.

– Прости меня... – умоляюще протянул я, ощущая, как горло заполняет ком. Я начинаю плакать и молить маму о прощении. – Я не хотел на тебя кричать. Прости, прошу не обижайся на меня. Просто вы все твердите, что её не существует. А она есть, мам..., и я люблю её.

– Твой телефон пытались восстановить, но ущерб слишком сильный, поэтому его выбросили. – Абсолютно спокойным голосом произнесла мама.

– Тогда, съездите к нам домой, – не сдавался я. – Там уйма её вещей. И фотографий тоже...

– Сын! – Повысив голос равнодушно произнесла она. – Мы были у тебя дома, там нет ни намёка на сожительство с какой-либо девушкой. Это холостяцкая берлога.