Глава 8. Последняя кровь.

Май 1986 года. Москва. Клиническая больница №6.

Москва встретила их равнодушным солнечным светом.

Санитарный борт приземлился на военном аэродроме ранним утром, и оттуда пожарных, завёрнутых в серые больничные одеяла, развезли по разным клиникам. Алексей попал в шестую — та самая, специализированная, где лечили лучевую болезнь. Здесь были лучшие врачи Союза, лучшее оборудование, лучшие лекарства. Здесь работал профессор Гуськова, легенда радиационной медицины. Но даже она, увидев анализы первых поступивших, лишь покачала головой.

Алексея поместили в стерильный бокс. Белый кафель, кварцевые лампы, запах хлорки. Всё вокруг было стерильным — кроме него самого. Его тело продолжало фонить. Одежду, в которой он приехал, упаковали в пластиковые мешки и увезли на захоронение. Ему выдали больничную рубаху, лёгкую, невесомую, но даже она казалась неподъёмной — настолько ослабели мышцы.

Первые дни прошли как в тумане. Капельницы, уколы, анализы крови по три раза в сутки. Врачи говорили мало, но Алексей научился читать по их лицам. Когда молоденькая медсестра, делавшая ему переливание, отводила глаза — значит, показатели плохие. Когда профессор задерживался у его кровати дольше обычного — значит, что-то пошло не так.

Он узнал, что у него третья степень лучевой болезни. Костный мозг практически перестал работать. Лейкоциты упали почти до нуля. Иммунитета не было — любая инфекция, любая случайная бактерия могла стать смертельной. Ему кололи экспериментальный препарат, делали переливания крови, но гарантий никто не давал.

Рядом, в таких же стерильных боксах, лежали его товарищи.

Вася Игнатенко был в соседней палате. Их разделяла стеклянная перегородка — через неё можно было видеть друг друга, но нельзя было прикоснуться, нельзя было сесть рядом, нельзя было пожать руку. Алексей каждый день смотрел, как Вася угасает.

Это было страшно. Двадцатипятилетний парень, здоровый, сильный, весёлый, таял на глазах. Его кожа, обожжённая бета-частицами, начала отслаиваться — врачи срезали омертвевшие лоскуты, но на их месте появлялись новые язвы. Слизистые кровоточили. Он не мог есть, не мог пить — всё выходило обратно. Ему кололи морфий, но даже он не снимал боль полностью.

Однажды, когда Алексей в очередной раз пришёл к стеклу, Вася был в сознании. Он лежал, глядя в потолок, и губы его шевелились. Алексей прижался лбом к холодному стеклу и попытался разобрать слова.

— Пить... Пить... Леха... Пить...

У него пересохло во рту — слизистая сгорела, слюнные железы отказали. Врачи давали ему влажные салфетки, чтобы он смачивал губы, но глотать он уже не мог. Жажда мучила его больше, чем боль.

Алексей стоял у стекла и бессильно сжимал кулаки. Он ничего не мог сделать. Ничего. Он, пожарный, который привык бороться с огнём, который вытаскивал людей из горящих домов, который никогда не отступал, — сейчас он был бессилен. Всё, что он мог — это стоять и смотреть, как умирает его друг.

— Потерпи, Вася, — шептал он, зная, что тот не слышит. — Потерпи, брат. Ты сильный. Ты справишься.

Но Вася не справился.

Он умер на пятнадцатый день. Алексей узнал об этом утром, когда проснулся и увидел, что стеклянная перегородка занавешена. Он сразу всё понял. Не нужно было слов, не нужно было объяснений. Он отвернулся к стене и заплакал — первый раз за всё время. Слёзы были мутными, с примесью крови, но он не замечал этого. Он плакал по Васе, по Коле Ващуку, который умер днём раньше, по Пете Шаврею, который ещё держался, но прогноз был плохой. Он плакал по всем, кто поднялся с ним на ту крышу и не спустился.

А потом взял себя в руки. Потому что где-то там, далеко, Катя ждала его. И Пашка ждал. И он обещал вернуться.

Пересадка костного мозга стала поворотным моментом. Донором стала его младшая сестра, Валя, которая прилетела в Москву первым же рейсом. Операция прошла успешно — насколько это слово вообще применимо к тому, что происходило. Клетки прижились. Кривая лейкоцитов в крови медленно поползла вверх. Врачи заговорили об «осторожном оптимизме».

Через месяц Алексею разрешили первое свидание.

Катя пришла в больницу в белом халате поверх платья, в маске и перчатках. Она выглядела похудевшей, бледной, но глаза её светились тем же светом, что и всегда. Алексей смотрел на неё сквозь пластиковую занавеску, всё ещё отделявшую его от мира, и впервые за долгое время почувствовал, что жизнь продолжается.

— Привет, герой, — сказала она дрогнувшим голосом. — Я приехала.

— Привет, — он попытался улыбнуться. — Как Пашка?

— Ждёт тебя. Спрашивает каждый день.

— Скажи ему... Скажи, что жираф будет. Обязательно.

Катя заплакала. Она плакала и смеялась одновременно, прижимая ладони к стеклу. Алексей поднял руку и приложил свою ладонь к её — через пластик, через стерильную преграду, но всё равно ладонь к ладони.

— Я вернусь, — сказал он. — Я обещал.

И на этот раз он знал, что не врёт.