Глава 7. Прощание с городом.

27 апреля 1986 года. Припять. День.

Алексей не должен был оказаться в городе.

По всем правилам, их, пожарных, принявших первые дозы на крыше, уже должны были везти в Москву. Но с отправкой вышла заминка — не хватало транспорта, оформляли документы, согласовывали списки. И пока санитарный борт ждал на военном аэродроме под Киевом, тем, кто ещё держался на ногах, разрешили забрать из части личные вещи. Формальность, но Алексей воспринял это как подарок судьбы.

Он вошёл в город на рассвете.

Припять ещё не знала. Ещё работали фонари, ещё молочница катила тележку с бутылками, ещё дворник мел тротуар у гастронома, сметая в кучу вчерашнюю пыль — обычную, уличную, не радиоактивную. По крайней мере, так казалось. На самом деле пыль уже была другая. Воздух был другой. Ветер, дувший со стороны станции, нёс с собой частицы, которые не видно глазу, но которые уже оседали на подоконниках, на белье, развешанном на балконах, на детских игрушках, забытых в песочницах.

Алексей шёл по проспекту Ленина, стараясь не смотреть по сторонам. Он боялся увидеть то, чего не должен был видеть: детей, играющих в футбол на пустыре. Женщин с колясками. Открытые форточки, в которые влетает радиоактивная пыль.

Он не знал, что всего через несколько часов город опустеет. Что тысяча сто автобусов уже выстроились в колонны на окраине, ожидая приказа. Что милиция и дружинники обходят квартиры, стучат в двери и велят собираться: «На три дня. Только документы и самое необходимое. Без паники».

Квартира встретила его тишиной.

Катя сидела на кухне, одетая, с покрасневшими от бессонницы глазами. Перед ней стояла нетронутая чашка остывшего чая. Пашка спал в своей комнате, в обнимку с плюшевым зайцем — тем самым, с оторванным ухом.

— Леша... — Катя вскочила, едва он переступил порог, но Алексей выставил вперёд ладонь.

— Не подходи.

— Почему?

— Я «грязный», — сказал он тихо. — С крыши. Мы все там были. Не подходи, Кать. Просто стой там.

Она замерла в двух шагах от него, прижимая ладони к губам. Слёзы текли по щекам, но она не издала ни звука.

— Нас эвакуируют, — сказала она наконец. — Весь город. Приходили из милиции — всем собрать вещи, через два часа автобусы. На три дня.

— Это не на три дня, Катя. Ты понимаешь, что это не на три дня?

Она молчала. Конечно, понимала. Она работала в МСЧ, она видела дозиметристов с их приборами, она видела лица врачей, когда те говорили о фоне. Она понимала, что «три дня» — это ложь, сказанная для спокойствия.

— Я не могу с вами, — произнёс Алексей. — Меня отправляют в Москву, в клинику. Там хорошие врачи, они помогут. Всё будет нормально.

— Ты опять мне врёшь, — прошептала Катя. — Ты всегда врёшь, когда хочешь меня успокоить. У тебя глаза жёлтые, Леша. И кожа...

— Заживёт, — он попытался улыбнуться, но губы треснули, и на зубах выступила кровь. — Ты главное — соберись. Бери Пашку, документы, деньги, что есть. Я договорился — вас посадят на отдельный автобус до Киева, а оттуда к моей сестре. Она примет.

— А ты?

— А я приеду. Как только — так сразу. Ты же меня знаешь. Я всегда возвращаюсь.

Катя шагнула к нему, игнорируя его предупреждение. Обняла, прижалась всем телом, уткнулась лицом в прожжённую, пропахшую дымом куртку.

— Ты только вернись, — сказала она. — Пожалуйста. Ты обещал.

— Я помню, — он гладил её по волосам, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я помню.

Пашка проснулся от шума. Вышел в коридор, протирая кулачками глаза.

— Папа? А мы в Киев? На «Ракете»?

Алексей присел на корточки, глядя на сына. Протянуть бы руку, потрепать по макушке, но нельзя. Нельзя прикасаться к ребёнку, когда твои руки фонили так, что счётчик зашкаливает.

— Не сегодня, сынок. Сегодня ты поедешь с мамой на большом автобусе. К тёте Вале. А я чуть позже. У меня работа.

— Опять работа, — Пашка нахмурился. — Ты всегда работаешь. А жираф?

— Жираф подождёт. Мы обязательно увидим жирафа. Обещаю.

Он не знал, выполнит ли это обещание. Но сейчас это было не важно. Важно было, чтобы Пашка улыбнулся. И Пашка улыбнулся — доверчиво, по-детски.

Через два часа они стояли во дворе, у подъезда. Автобусы подъезжали один за другим, выстраиваясь вдоль тротуаров. Люди выходили из домов с чемоданами, с сумками, с детьми на руках. Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то ругался на власти. Дворник всё так же мёл тротуар.

Алексей помог Кате подняться в автобус. Она держала Пашку за руку. В другой руке — сумка с вещами. Больше ничего. Вся их жизнь теперь умещалась в один баул.

— Я приеду, — повторил он, глядя ей в глаза. — Верь мне.

Двери закрылись. Автобус тронулся. Алексей стоял на тротуаре и смотрел вслед, пока белый «Икарус» не скрылся за поворотом. Потом он развернулся и пошёл обратно в часть.

Город пустел. Окна домов распахивались от сквозняков, на балконах оставалось вывешенное бельё, в квартирах — забытые кошки и собаки. Припять, город-сад, город-мечта, умирала молча.

Алексей Волков уходил из неё последний раз. Впереди его ждала Москва. Клиника. И самая долгая ночь в его жизни.