Время что течет не так уж и быстро

Тишина после казни

Аполлион вошёл в покои без стука — служанка не посмела его остановить. Охотник Артемиды имел право проходить куда угодно, особенно после того, как помог поймать убийцу царя.

— Ты хорошо сыграла, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Лучше, чем я ожидал.

Андромеда стояла у окна, спиной к нему. Лунный свет серебрил её чёрные кудри, делая их похожими на текучую смолу. Она не обернулась.

— Я не играла, Аполлион. Я горевала.

— Ты горевала, когда рубила ему голову? — он подошёл ближе, остановился в трёх шагах. — Я видел твою улыбку. Краем глаза, на секунду. Ты улыбнулась, когда меч вошёл в плоть.

Андромеда медленно повернулась. Её лицо было непроницаемо — ни улыбки, ни гнева, ни слёз. Только чёрные глаза смотрели холодно и устало.

— Ты пришёл уличить меня? Или восхититься?

— Ни то, ни другое, — он скрестил руки на груди. — Я пришёл спросить: что дальше?

— Дальше? — она сделала шаг от окна, прошла к кровати, села на край. — Дальше я буду править. Я — единственная наследница. Совет утвердит меня. А ты вернёшься к своей госпоже Артемиде и доложишь, что дело раскрыто, убийца казнён, порядок восстановлен.

— А правда? — он наклонил голову, и его медные глаза в полумраке блеснули. — Правда тоже восстановлена?

Андромеда посмотрела на свои руки — белые, тонкие, без единой царапины. Руки, которые убили отца. Руки, которые казнили Теокла. Руки, которые шесть месяцев лежали на каменном ложе в гробнице, сжимаясь от голода и отчаяния.

— Правда, — сказала она тихо, — теперь такая, какой я её сделаю.

Аполлион помолчал. Потом подошёл, сел рядом на кровать. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Запах от него шёл травяной, лесной, с примесью древней магии, которая не была ни человеческой, ни божественной. Что-то среднее.

— Я не буду тебя выдавать, — сказал он. — Если бы хотел — мог сделать это ещё до казни. Стрела моя молчала тогда и молчит сейчас. Но я знаю, кем ты стала, Андромеда. И знаю, что Теокл был не главным злом.

Она повернулась к нему:

— А кто главный?

— Ты сама для себя, — он встал. — Сила, которая в тебе живёт, не исчезнет после казни. Голод не уйдёт. И рано или поздно ты сорвёшься снова. Что тогда? Будешь подставлять очередного мертвеца?

— Ты предлагаешь убить меня? — спросила она без страха.

— Нет, — он покачал головой. — Артемида запретила. Она заинтересовалась тобой. Сказала: «Пусть живёт. Посмотрим, во что превратится дочь царя, когда потеряет всё».

Андромеда усмехнулась:

— Любопытная богиня.

— Она всегда такой была, — Аполлион направился к двери. На пороге обернулся: — Совет утвердит тебя завтра утром. Будь готова говорить речи. И постарайся не улыбаться, когда будешь клясться в верности памяти отца.

Дверь за ним закрылась. Андромеда осталась одна.

Она легла на кровать, раскинув руки, и уставилась в потолок. Луна скользила по штукатурке, рисуя причудливые тени. Внутри было пусто — не больно, не радостно, не горько. Просто пусто, как в той самой гробнице, только без голода.

— Что дальше? — повторила она вопрос Аполлиона вслух.

Ответа не было.

---

Утро пришло серое, дождливое. Ноябрь не сдавался; ветер гнал по небу тяжёлые тучи, и капли стучали в окна, как чьи-то настойчивые пальцы.

Андромеда оделась сама — в тёмно-синий пеплос с серебряной вышивкой, символ траура и достоинства. Волосы убрала в простой узел, лицо оставила бледным. Никаких украшений, кроме материнского амулета под тканью платья.

В большом зале собрался совет. Старейшины сидели на резных креслах, позади них толпилась знать помельче, военачальники, жрецы. Все смотрели на неё — с жалостью, надеждой, любопытством. Никто не знал правды. Никто, кроме Аполлиона, который стоял у колонны, скрестив руки на груди.

Федр поднялся, огласил речь о гибели царя, о злодеяниях Теокла, о доблести царевны, которая выжила и вернулась, чтобы восстановить справедливость.

— Андромеда, дочь Гептрона, — сказал он под конец, — народ и совет признают тебя законной правительницей. Готова ли ты принять власть и клясться, что будешь править во благо, по справедливости и в память о павшем отце?

Она подошла к алтарю, где стояла чаша с вином для жертвоприношения. Опустилась на колени. Подняла глаза к потолку, где был изображён Зевс, мечущий молнии.

— Клянусь, — произнесла она, и голос её прозвучал твёрдо, без следа вчерашних рыданий. — Клянусь памятью отца, клянусь богами Олимпа, клянусь своей жизнью — я буду править справедливо. Я защищу этот дом. Я не допущу, чтобы ещё одна невинная кровь пролилась без отмщения.

Совет зааплодировал. Кто-то выкрикнул: «Да здравствует царица!»

Андромеда встала, приняла из рук Федра золотой обруч — символ власти — и надела на голову. Обруч был тяжёлым. Холодным. Как её новое сердце.

Она улыбнулась совету — скромно, благодарно, с тенью грусти в уголках губ. Аполлион, глядя на неё, чуть покачал головой — то ли осуждая, то ли восхищаясь.

Пиршество в честь коронации назначили на вечер. Андромеда вернулась в свои покои, закрыла дверь и наконец выдохнула.

— Царица, — прошептала она, пробуя слово на вкус. — Звучит почти как «царевна». Но тяжелее.

Она подошла к зеркалу из полированной бронзы. В отражении стояла молодая женщина с чёрными глазами, в золотом обруче, в траурном платье. Красивая. Холодная. Мёртвая внутри, но живая снаружи.

— Что дальше? — снова спросила она своё отражение.

И в этот раз ответ пришёл.

Дальше — править. Дальше — скрывать. Дальше — ждать, когда голод вернётся, и учиться с ним договариваться. Дальше — помнить об отце каждую ночь. Дальше — быть одной в толпе.

Она провела пальцем по зеркальной глади, стирая своё отражение.

— Так тому и быть.

За окном хлынул дождь. Первый дождь над Олимпом после казни, смывающий кровь с земли, но не с души.

Андромеда вышла в коридор — встречать гостей, принимать поздравления, лгать с улыбкой. Она была к этому готова. Она была актрисой. И её спектакль только начинался.

Ледяной гость

Зима того года выдалась такой, какой Олимп не помнил три столетия.

Ветер дул с севера, с фракийских гор, неся ледяную крупу, которая забивала двери и окна сугробами высотой в человеческий рост. Море у побережья затянуло тонкой коркой льда — старые рыбаки крестились и говорили, что такое видели только их деды. В городе замерзали бездомные, животные падали прямо в полях, и даже жрецы не могли разжечь священные огни — дрова отсырели, а ветер задувал пламя быстрее, чем его зажигали.

Андромеда правила уже второй месяц. Совет старейшин одобрял её решения — осторожные, умеренные, без резких движений. Она снизила налоги для бедных, организовала раздачу хлеба, приказала открыть городские склады с тёплой одеждой. Люди благодарили, кланялись, называли «мудрой царицей». Она принимала их благодарность с грустной улыбкой и думала о том, что мудрость её — лишь страх перед собственным голодом. Чем спокойнее город, тем легче прятаться.

Но в эту зиму даже её вампирское тело чувствовало холод. Не так, как люди — она не мёрзла до синевы, не стучала зубами. Просто движение замедлялось, мысли становились тягучими, и кровь — овечья, козья, которую она по-прежнему пила тайком — остывала быстрее, не утоляя голод до конца.

В канун зимнего солнцестояния, когда метель разыгралась с новой силой, стражник доложил:

— Госпожа, у ворот стоит чужеземец. Просит убежища до конца бури. Говорит, что идёт из далёких земель, через Фракию и Македонию, и его спутники погибли в горах.

Андромеда сидела у камина в малом зале, укутанная в шерстяной плащ. Камин был для виду — тепло не согревало её, но создавало иллюзию уюта, которую она так любила в прошлой жизни.

— Пусть войдёт, — сказала она. — Накормите его, дайте сухую одежду и постель. Но пусть сначала представится совету.

Через час чужеземца привели в зал.

Он оказался молодым — лет двадцати двух или двадцати трёх, высоким, с широкими плечами охотника или воина. Тёмно-русые волосы, заиндевевшие в дороге, падали на плечи. Глаза — серые, почти прозрачные, как зимнее небо — смотрели открыто и устало. Одежда его была дорогой, но изодранной; сапоги разбиты, руки в ссадинах — он прошёл долгий путь.

— Джереми Гилебетен, — представился он, опускаясь на одно колено перед Андромедой. Акцент был странным, не греческим — смесь латинских и каких-то северных звуков. — Из Галлии, через Рим. Торговец редкостями, коллекционер древностей. Ваша буря застала меня в горах, и я потерял свой караван. Прошу приюта у вашей милости до тех пор, пока дороги не откроются.

Андромеда смотрела на него сверху вниз, с трона, стоявшего на небольшом возвышении. Её чёрные глаза изучали каждую деталь: его пульс на шее (сильный, ровный, здоровый), запах (дорожная пыль, замёрзшая шерсть, сушёное мясо, под всем этим — живая, горячая кровь). Голод шевельнулся где-то глубоко, но уже привычно — она научилась не обращать внимания.

— Встань, Джереми из Галлии, — сказала она. — Ты просишь убежища — и получишь его. Но здесь, на Олимпе, не любят чужаков, которые приходят под покровом бури. Откуда ты знал, что в этом городе тебя примут?

Джереми поднялся. Он был выше неё, даже когда она сидела на троне — высокий, как сосна, с длинными ногами и руками, которые, казалось, созданы для меча, а не для торговли.

— Я не знал, госпожа, — ответил он, и в его серых глазах мелькнула усмешка. — Но когда ветер сдирает кожу с лица, а снег слепит глаза, любая надежда лучше, чем мёрзнуть в поле. Я увидел огни вашего города с перевала и пошёл на них, как мотылёк на пламя.

— И не ошибся, — кивнула Андромеда. Она сделала знак служанке, чтобы та подала ему чашу с горячим вином. — Отдыхай сегодня. Завтра поговорим.

Джереми поклонился, но не ушёл сразу. Он смотрел на неё — дольше, чем следовало. В его взгляде не было наглости, но была та особенная, мужская внимательность, которая говорит: «Я вижу тебя. Не только царицу. Тебя».

Андромеда заметила этот взгляд. Он был новым — не похожим на восхищение Теокла (мальчишеское, жадное), не похожим на настороженность Аполлиона (вечно подозрительную). В нём было что-то тёплое, почти домашнее, и от этого стало не по себе.

— Ты чего застыл? — спросила она, стараясь придать голосу ледяную ноту.

— Простите, — он словно очнулся. — Я путешествую по всему свету, вижу много красавиц. Но таких, как вы... — он запнулся, подбирая слово, — таких ещё не встречал. Ваше лицо, госпожа, словно высечено из лунного света. А глаза... простите дерзость... глаза смотрят так, будто видели больше, чем весь мой род за десять поколений.

Андромеда замерла. Никто — даже Аполлион — не говорил ей такого прямо, глядя в глаза, без страха и лести. Она почувствовала, как внутри шевельнулось что-то, кроме голода. Что-то старое, забытое, человеческое.

— Ты дерзок, Джереми из Галлии, — сказала она, отводя взгляд. — Дерзость при дворе иногда стоит жизни.

— Тогда я буду нем, как рыба, — он наконец поклонился и, пятясь, вышел из зала.

Андромеда осталась одна. Камин потрескивал, дрова догорали, и красноватый свет плясал на её лице. Она провела рукой по щеке — холодной, гладкой, безупречной.

— Лунный свет, — повторила она слова Джереми. — Если бы ты знал, торговец, какой мрак скрывается внутри этого лунного света.

Но где-то в глубине, там, где пряталась память о той, кем она была до черепа, до зелья, до убийства отца — там теплилась искра. Очень маленькая. Очень слабая. И эта искра почему-то загорелась ярче, когда на неё посмотрели серые глаза чужеземца.

Она не знала тогда, что Джереми Гилебетен был не просто торговцем. Что он искал не редкости, а нечто другое — то, что теряли веками. И что его встреча с царицей Олимпа перевернёт жизнь обоих.

Но это случится позже. А пока — буря выла за стенами, и впервые за долгое время Андромеда подумала: «Я не хочу, чтобы этот человек умирал. Ни от холода. Ни от моих клыков».

Впервые за шесть месяцев она почувствовала нечто, похожее на желание жить дальше.

Утро выдалось ясным — буря утихла так же внезапно, как и началась. Снег искрился под солнцем, ослепительно белый, и дворцовые слуги уже расчищали дорожки, отбрасывая лопатами тяжёлые сугробы. В воздухе стоял морозный хрусталь: каждый вздох превращался в облачко пара, а ветки деревьев в саду обросли бахромой из инея.

Андромеда проснулась рано, как всегда — вампирам не нужно много сна, и она давно привыкла встречать рассвет в одиночестве. Но сегодня, когда служанка вошла с подносом и тихо сообщила, что «галл уже встал и ждёт разрешения разделить с вами трапезу», внутри что-то дрогнуло.

— Пусть войдёт, — сказала она, поправляя складки шерстяного пеплоса цвета воронова крыла. Волосы она оставила распущенными — непривычно, но сегодня ей не хотелось закалывать их в строгий узел.

Джереми вошёл в малую столовую, где царица завтракала в узком кругу приближённых. Сегодня приближённых не было — только они вдвоём за длинным столом, накрытым на два прибора. Он поклонился, но не так церемонно, как вчера, а скорее приветствуя старого знакомого.

— Царица, вы позволите? — спросил он, указывая на место напротив.

— Садись, — она кивнула. — Ты отдохнул?

— Лучше, чем за весь месяц пути, — он опустился на скамью, и его серые глаза сразу нашли её лицо. — Ваши слуги постелили мне такую мягкую постель, что я боялся заснуть навечно. Но голод прогнал меня раньше солнца.

— Тогда ешь, — Андромеда подвинула к нему блюдо с жареной рыбой, сыром и свежим хлебом. — На Олимпе не принято, чтобы гость оставался голодным.

Джереми не заставил себя упрашивать. Он ел с аппетитом здорового мужчины, но и ел аккуратно, без жадности, успевая смотреть на неё между глотками вина. Его взгляд скользил по её лицу — от чёрных кудрей, падавших на плечи, до тонких бровей, от аккуратного носа до губ, которые она едва касалась чашей с тёплым молоком (овечья кровь, смешанная с мёдом, — никто не догадывался).

Она чувствовала его взгляд. Не как охотник чувствует добычу — скорее как сухая земля чувствует первые капли дождя. Это было странно, непривычно, почти запретно.

— Ты пялишься, Джереми, — сказала она, отставляя чашу. В голосе её не было злости — только лёгкая усмешка.

— Я любуюсь, — поправил он без тени смущения. — В Галлии есть обычай: если видишь красоту, которой не видел никогда, — смотри, пока она не исчезнет. Красота — это тоже редкость. А я коллекционер редкостей.

— Льстишь, — она покачала головой.

— Нет, — он положил кусочек хлеба в рот, прожевал, проглотил. — Я никогда не лгу. Моя мать учила меня, что ложь — это долг, который платишь дважды. Один раз — когда врёшь, второй — когда оправдываешься. А я не люблю длинных счетов.

Андромеда невольно улыбнулась. Настоящей улыбкой — без расчёта, без игры, просто потому, что ей стало легко и тепло от его слов. Она сразу же одёрнула себя: осторожнее, царица. Ты вампир. Ты убила отца. Ты не имеешь права на лёгкость.

Но голос внутри, тот самый человеческий, который она считала мёртвым, шептал: один раз. Можно один раз. Просто поговорить, как живая с живым.

— Ты сказал, что ищешь редкости, — она взяла виноградину, положила в рот, почти не чувствуя вкуса. — Что именно? Древние манускрипты? Статуи? Оружие?

— Всё, — он развёл руками. — Но в основном то, что люди потеряли. Забытые реликвии. Сосуды, которые хранят не воду, а нечто большее. Книги, написанные на языке, которого уже никто не помнит. Амулеты, которые светятся в руках тех, кому суждено их найти.

Андромеда напряглась. Сосуды. Череп в расщелине. Зелье Кетсии. Он что-то знает?

— Странные вкусы для торговца, — сказала она вслух, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Я не обычный торговец, — он вдруг посерьёзнел. Серые глаза потемнели, стали глубже. — Я ищу то, что может изменить мир. Или разрушить его. Моя семья... мы хранители. Не для богов, нет. Для людей. Чтобы то, что древнее и опасное, не попало в чужие руки.

— И ты думаешь, на Олимпе есть что-то древнее и опасное? — она смотрела на него в упор. Чёрные глаза встречались с серыми.

Джереми помолчал. Потом медленно кивнул.

— Я чувствую, — сказал он тихо. — С тех пор как пересёк границы вашего царства, я чувствую странный запах. Как сера и мёд. Как старое железо и свежая кровь. Он идёт отовсюду — из лесов, из подземелий, из стен этого дворца. И от вас, царица, тоже.

Андромеда замерла. Её рука, лежавшая на столе, чуть дрогнула.

— Ты обвиняешь меня в чём-то? — спросила она ледяным тоном.

— Нет, — он покачал головой, и его взгляд вдруг стал тёплым, почти нежным. — Я говорю: вы — часть этой тайны. Как и я. Мы оба несём в себе что-то, что не объяснишь словами. Я не знаю, что вы, Андромеда. Царица? Чудовище? Жертва? Но я знаю одно: вы не лжёте мне сейчас. И я не лгу вам.

Он протянул руку через стол, ладонью вверх. Не требуя, не навязываясь — просто предлагая.

— Давайте будем честны, хотя бы пока длится зима, — сказал он. — Вы не станете делать вид, что рады мне как гостю. А я не стану делать вид, что ваши чёрные глаза не заставляют меня забывать, о чём я хотел спросить.

Андромеда посмотрела на его ладонь — большую, мозолистую, с коротко остриженными ногтями. Руку человека, который работал не только головой, но и руками. Тёплую, живую, с пульсирующей под кожей кровью.

Голод шевельнулся. Но рядом с ним шевельнулось что-то другое — желание дотронуться до живого тепла без того, чтобы уничтожить его.

Она не взяла его руку. Но и не отшатнулась.

— Ты опасен, Джереми, — сказала она. — Не для моего трона. Для моей... осторожности.

— Опасность — моё второе имя, — он улыбнулся и убрал руку, не обидевшись. — Я иду по краю всю жизнь. И пока жив — иду дальше.

За окном заскрипел снег под чьими-то шагами. Вошла служанка с новым кувшином вина. Ледяная атмосфера между ними растаяла, но что-то осталось — невидимое, тёплое, как отблеск угасающего камина в холодной комнате.

Андромеда подумала: Я должна держать его на расстоянии. Он слишком проницателен. Он может раскрыть меня.

Но другая, забытая часть её шептала: Он смотрит на тебя и видит не чудовище. Он видит тебя. Настоящую. Ту, которой уже нет.

Она взяла чашу с молоком, сделала глоток. Кровь обожгла горло — привычно, болезненно, спасительно.

— Расскажи мне о Галлии, — сказала она, меняя тему. — О твоей семье. О том, что ты искал до того, как попал в мою бурю.

И Джереми начал рассказывать — о лесах, где деревья помнят друидов, о реках, в которых, говорят, живут духи, о старых камнях, стоящих в полях ровнее любых строений. Он говорил с увлечением, жестикулировал, смеялся, и его смех звучал так заразительно, что Андромеда в какой-то момент поймала себя на том, что улыбается — открыто, беззащитно, по-настоящему.

Впервые за долгое время.

Она забыла, каково это — просто сидеть с кем-то и болтать ни о чём. Без масок. Без расчёта. Без страха быть разоблачённой.

Джереми заметил её улыбку, и его серые глаза потеплели ещё на несколько градусов.

— Вы очень красивы, когда улыбаетесь, царица, — сказал он тихо, так, чтобы не услышала служанка. — Не статуйной красотой. Живой.

Она отвела взгляд, снова становясь непроницаемой.

— Ешь, Джереми. Дорога откроется не раньше, чем через неделю. Успеешь налюбоваться.

— Надеюсь, — ответил он. — Что дорога не откроется ещё очень долго.

Андромеда промолчала. Но в груди, там, где перестало биться сердце, что-то затрепетало.

Она постаралась не думать об этом.

Прогулка

Обед подали в тот же малый зал — Андромеда распорядилась, чтобы чужеземцу не прислуживали в общей трапезной, где собиралась знать. Пусть думают, что она допрашивает гостя, выведывает, не шпион ли он. На самом деле ей просто хотелось снова с ним говорить. Без лишних глаз.

Джереми уже ждал её у стола. Он переоделся в чистую тунику, которую дали слуги — серую, шерстяную, чуть узковатую в плечах, но это лишь подчёркивало его широкую кость и крепкие руки. Русые волосы он зачесал назад, открыв высокий лоб и внимательные серые глаза.

— Царица, — он встал при её появлении, поклонился, но в глазах уже плясали искорки. — Вы выглядите отдохнувшей.

— А ты — выспавшимся, — она села на своё место, жестом приглашая его опуститься напротив. — Надеюсь, ты не объелся за завтраком?

— Я умерен, — он улыбнулся. — Знаете, в дороге привыкаешь к малому. Кусок хлеба, глоток воды, и вперёд. А здесь… здесь хочется пробовать всё, но боюсь, что лопну.

— Не лопнешь, — Андромеда взяла виноградную кисть и отщипнула ягоду. — Сегодня на обед — бараньи рёбрышки с тимьяном, запечённый сыр, чёрные оливки и медовые соты. Мои повара лучшие на Олимпе.

Джереми посмотрел на блюда, потом на неё.

— А вы? — спросил он. — Вы почти ничего не ели за завтраком. Только молоко и виноград.

— У меня слабый желудок, — ответила она без запинки. Врать она научилась мастерски. — Врачи советуют лёгкую пищу.

— Понимаю, — он не стал настаивать, но в его взгляде мелькнуло что-то — не подозрение, скорее тихая грусть. Будто он догадывался, что дело не в желудке, но не хотел её смущать.

Они ели (вернее, ел он, а Андромеда просто перебирала оливки, изредка поднося их к губам, чтобы не выглядеть подозрительно) и разговаривали. О Галлии, о Риме, о торговых путях, о том, как в Египте выращивают пшеницу, а в Скифии — лошадей. Джереми оказался замечательным рассказчиком: он умел смешить, удивлять, иногда хмуриться, вспоминая неприятное, но никогда не жаловался.

— А вы, царица? — спросил он, когда соты опустели, а бараньи кости были обглоданы до блеска. — Вы когда-нибудь покидали свой дворец, свой город? Видели другие земли?

Андромеда задумалась.

— Я родилась здесь, — сказала она. — Выросла во дворце. Видела Олимп только с его склонов — леса, холмы, реку. Дальше не пускал отец. Говорил, что мир опасен для царских дочерей.

— А теперь вы — царица. Сами решаете, что опасно, а что нет, — он отодвинул пустую тарелку и сложил руки на столе. — Позволите сказать откровенно?

— Ты и так никогда не скромничал, — она чуть улыбнулась.

— Мне кажется, вы слишком много времени проводите в этих стенах. В четырёх стенах. — Он обвёл взглядом мраморные колонны, тяжёлые занавеси, золотые светильники. — Всё это прекрасно. Но дышится здесь, наверное, тяжело.

Андромеда напряглась. Он снова попал в точку — в то, о чём она сама думала каждую ночь, глядя в потолок. Давление власти, памяти отца, лжи, которую она носила, как платье с чужого плеча.

— Ты предлагаешь мне сменить дворец на хижину в лесу? — спросила она иронично.

— Нет, — он покачал головой. — Я предлагаю прогулку. Сегодня после обеда. Снег утих, солнце выглянуло. Мы можем пройтись по саду, до старого фонтана. Я видел его из окна — он замёрз, но красиво. Лёд искрится.

— Прогулку? — она подняла бровь. — Со мной?

— С вами, — он не опустил взгляд. — Если, конечно, вы не боитесь, что кто-то подумает лишнее. Я просто гость. Вы — царица. Никто не посмеет осудить.

Андромеда помолчала. Ей хотелось сказать «нет». Потому что на улице — люди, стражники, служанки. Все будут смотреть. Все будут перешёптываться. А ей нужно сохранять образ скорбящей вдовы — хоть она и не вдова, а дочь, убившая отца. Но зимний сад, заснеженные деревья, тишина, нарушаемая только хрустом снега… Это было так по-человечески. Так по-старому, когда она ещё была просто Андромедой, не царицей-вампиром.

— Хорошо, — сказала она, удивив себя. — Но только до фонтана. И ты идёшь в трёх шагах позади. Как положено.

— Как прикажете, — он склонил голову, но в уголках губ затаилась улыбка.

Они оделись тепло. Андромеда накинула тяжёлый плащ из чёрной шерсти, подбитый лисьим мехом. Капюшон откинула — пусть видят её. Пусть видят, что царица жива, здорова и не боится холода. Джереми получил плащ попроще, серый, с чужого плеча, но ему шло.

Сад спал под толстым слоем снега. Оливковые деревья стояли, согнувшись под тяжестью белых шапок, кипарисы торчали чёткими зелёными копьями, а статуи древних героев обросли сосульками, словно бородами. Дорожки расчистили только до фонтана — дальше был нетронутый снег, искрящийся на солнце.

Джереми шёл сзади, как было велено, но через несколько минут он вдруг оказался рядом.

— Извините, — сказал он, когда она бросила на него недовольный взгляд. — Но я не слышу, что вы говорите, когда я сзади. А вы сказали что-то про птиц?

— Я сказала, что в этом саду раньше жили павлины. Их убили лисы прошлой осенью.

— Жаль, — он шел рядом, не касаясь, но очень близко. — Павлины красивые. Но лисы тоже. У нас в Галлии лисы приходят к домам зимой, греются у очагов, если люди пускают.

— Вы пускали?

— Мы пускали. Они не опасны, если сыты, — он посмотрел на неё, и его серые глаза блеснули на солнце. — Голодные — другое дело. Голод делает злыми даже самых безобидных тварей.

Андромеда отвела взгляд. Ей показалось, что он говорит не о лисах.

— Вы замерзли? — спросил он, заметив, что она плотнее закуталась в плащ. — У вас побелели губы.

— Я не мерзну, — она сказала правду. Но губы побелели от голода, который шевельнулся, когда он подошёл слишком близко. Запах его крови — живой, горячей, молодой — ударил в ноздри. Она сжала кулаки под плащом.

— Тогда почему вы дрожите? — он остановился, повернулся к ней.

— От возмущения твоей наглостью, — она нашла в себе силы усмехнуться. — Мы договорились: три шага.

— Солнце сбивает счёт, — он улыбнулся и всё же сделал шаг назад. — Простите, царица. Не удержался.

Они дошли до фонтана. Вода замёрзла, обнажив дно, покрытое сухими листьями. Четыре мраморные наяды в центре замерли в танце, окружённые льдом, и в их каменных лицах Андромеде почудилось что-то насмешливое. Будто они знали её тайну.

— Красиво, — сказал Джереми, оглядываясь. — И тихо. Почти как в храме.

— Здесь редко кто бывает, — Андромеда провела рукой по холодному мрамору наяды. — Только я. Иногда.

— Вы приходите сюда одна?

— Да.

— Думаете?

— Скорее — вспоминаю, — она не смотрела на него. — Кем была. Кем стала.

— А что изменилось? — спросил он тихо.

Она повернулась. Он стоял в двух шагах, заложив руки за спину, как ученик перед учителем. Солнце светило ему в лицо, и от этого его глаза казались почти прозрачными, как вода в горном ручье.

— Всё, — сказала она. — И ничего. Я всё ещё дочь своего отца. Но его больше нет.

— Мне жаль, — в его голосе не было дежурного сочувствия. Только тихое, взрослое понимание. — Я тоже потерял отца. Три года назад. Не так, как вы — его убили на охоте. Дикий вепрь пробил копьём.

— И ты отомстил?

— Вепрю? — он усмехнулся. — Нет. Вепрь просто делал то, что велит ему природа. А я делаю то, что велит мне долг. Живым. Дальше.

Она смотрела на него и думала: почему с ним так легко? Почему она не чувствует привычного напряжения, постоянной необходимости врать, притворяться, защищаться? И вдруг поняла.

Он не боится её.

Он вообще ничего не боится? Или просто не видит в ней чудовища.

— Джереми, — сказала она, — когда дороги откроются, ты уедешь?

— Наверное, — он пожал плечами. — Если у меня будут причины остаться — останусь. Если нет — уеду.

— Какие причины?

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Например, если я найду то, что искал. Или если... меня попросят остаться.

Андромеда промолчала.

Она повернулась и пошла обратно к дворцу, оставляя его у фонтана. Через десять шагов она услышала, как он догоняет — неспешно, не нарушая дистанции.

— Не спешите, царица, — сказал он в спину. — Снег ещё не растаял. А я ещё не всё рассказал.

— Договорим за ужином, — бросила она, не оборачиваясь.

— Я буду ждать.

Она ускорила шаг, почти бегом, чтобы скрыть лицо — на котором, как назло, расплывалась глупая, совершенно неуместная улыбка.

Внутри, там, где жил холодный вампирский рассудок, зазвучал тревожный голос: «Осторожно. Ты таешь. Ты забываешь, кто ты». Но другой голос, тот самый, человеческий, отвечал: «А может, я наоборот — вспоминаю».

На пороге дворца она остановилась и, уже взявшись за дверную ручку, бросила короткий взгляд через плечо.

Джереми стоял у фонтана, смотрел на неё и улыбался.

Она вошла внутрь, чтобы спрятать эту улыбку в темноте каменного коридора.
 
Терзания

Андромеда заперлась в своих покоях и рухнула на кровать, не снимая плаща. Снег на подоле таял, превращаясь в тёмные пятна на тёмной шерсти. Она смотрела в потолок и чувствовала, как внутри неё бьётся две правды.

Ты чудовище, — шептал голос рассудка. Голос Сайласа. Голос её собственной совести, обагрённой отцовской кровью. — Ты убила отца. Ты пьёшь кровь. Ты строишь из себя невинную овечку, а сама — хищница. И этот галл... он просто кусок мяса на ножках. Рано или поздно ты сорвёшься и убьёшь его. Как Мериду. Как отца. Как всех, кто подходит слишком близко.

Она перевернулась на бок, сжалась в комок.

— Я не хочу, — прошептала она в подушку. — Я не хочу его убивать.

А хотела ли ты убивать отца? Нет. Но убила. Потому что ты — не ты. В тебе живёт тьма, которую ты выпустила, когда взяла тот череп. Тьма, которую вскормила кровью чистилища. Ты не сможет её контролировать вечно.

— Но я научилась. Я три месяца не трогала людей. Только овцы, козы, иногда коровы. Я могу.

Можешь? А лицо Теокла, когда ты рубила ему голову? Ты улыбалась. Ты наслаждалась. Не потому, что он был злодеем, — потому что ты любишь убивать. Признай это.

Андромеда села, ударила кулаком по подушке. Подушка лопнула, и перья разлетелись по комнате, как снег.

— Нет! — сказала она громче, чем хотела. — Я не люблю убивать. Я ненавижу это. Но он заслужил. Он подставил меня. Он пришёл к отцу и рассказал... если бы не он, отец не взялся бы за кинжал. Если бы не он, я не...

Не убила бы? Убила бы. Рано или поздно. Голод бы проснулся, и ты впилась бы в отцовскую шею, как впилась в шею Мериды. Теокл просто ускорил неизбежное.

Она встала, подошла к окну. На улице снова начинало темнеть — зимний день короток, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая снег в розовое и лиловое. Внизу, в саду, она увидела фигуру. Джереми. Он не ушёл во дворец — стоял у замёрзшего фонтана, смотрел на её окно, и даже на расстоянии она чувствовала его взгляд.

— Зачем ты смотришь? — прошептала она. — Ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, что я могу сделать с тобой одной левой рукой.

Но он не боится, — сказал другой голос. Тот самый, человеческий, который она считала убитым. — Он смотрит на тебя и видит не чудовище. Он видит женщину. Красивую. Желанную. Живую.

— Я не живая, — она коснулась своей груди. Никакого сердцебиения. Ни тепла. Только холодная, размеренная циркуляция силы, заменившей кровь.

А каково это — снова почувствовать себя живой? Не притворяться. Не играть. Просто быть. С кем-то, кто не требует масок.

— Опасно, — ответила она. — Я могу его убить.

А можешь не убивать. Можешь просто... побыть рядом. Узнать, каково это — говорить правду. Хотя бы одному человеку. Хотя бы немного.

Она посмотрела на свои руки. Белые, тонкие, сильные. Руки, которые сломали шею отцу. Руки, которые могли сломать шею кому угодно.

Но они же могли и гладить. И обнимать. И просто лежать на столе рядом с чужой рукой, не сжимаясь в кулак.

— Почему бы и нет? — сказала она вслух, и слова прозвучали тихо и неуверенно. — Почему бы мне не почувствовать себя снова живой? Хотя бы на один вечер.

Она оторвалась от окна и подошла к сундуку с одеждой. Долго выбирала. Отбросила строгие тёмные платья — они для царицы, для траура, для масок. Достала то, что носила когда-то давно, до черепа, до зелья: платье цвета тёплой охры, с вышивкой золотыми нитями по подолу и на рукавах. Открытые плечи, мягкая шерсть, пояс, подчёркивающий талию.

Она надела его, распустила волосы — они упали тяжёлыми чёрными волнами до пояса — и чуть подкрасила губы соком свёклы. Чтобы выглядеть живой. Чтобы выглядеть человеком.

В зеркале отражалась молодая женщина с чёрными глазами, в тёплом платье, с лёгким румянцем (она нанесла его специально). Красивая. Уязвимая.

— Вот так, — сказала она отражению. — Сегодня я — не царица. Не вампир. Не убийца. Сегодня я просто Андромеда.

Отражение не возражало.

Она вышла из покоев и направилась в столовую, где уже накрывали ужин.

Ужин

Джереми уже сидел за столом, когда она вошла. Увидев её, он замер с кубком в руке и не сразу поставил его на место.

— Вы... — начал он и замолчал.

— Я переоделась, — сказала Андромеда, садясь на своё место. — Надоело быть в трауре. Хотя бы на вечер.

— Вам идёт, — он наконец отставил кубок. Его серые глаза скользили по её лицу, по открытым плечам, по золотой вышивке. Не нагло, а с тем восхищением, которое невозможно подделать. — Вы сегодня... другая.

— Сегодня я не царица, — она взяла чашу с вином. Настоящим, человеческим — она научилась пить его маленькими глотками, чтобы не вызвать подозрений. — Сегодня я просто женщина, которая ужинает с гостем. Зови меня Андромеда. Без титулов.

— Андромеда, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Как у той, кого приковали к скале.

— Этой повезло больше, — усмехнулась она. — Её спас Персей. А меня некому спасать.

— Почему вы так думаете? — он налил себе вина. — Может, просто не пришёл ваш Персей.

Она не ответила, только отпила из чаши. Вино было терпким, горьковатым, пахло дубом и дальними странами.

— Расскажи мне о Галлии, — попросила она. — О том, что ты любишь. Не о торговле, не о редкостях. О себе.

Джереми откинулся на спинку стула и задумался.

— Я люблю лес, — сказал он. — Не такой, как на Олимпе — ухоженный, с дорожками. Дикий. Где деревья падают сами, когда приходит их время, и никто не убирает. Где можно идти на закат и не встретить ни одной души. Только ветер. И листья под ногами.

— А ещё?

— А ещё я люблю дождь. Не бурю, как вчера, а тёплый, летний дождь, когда пахнет мокрой землёй и скошенной травой. У нас в Галлии такие часто бывают. Я могу стоять под дождём часами, пока не промокну до нитки.

— И не болеешь?

— Никогда, — он улыбнулся. — У меня крепкое здоровье. Мать говорила, что меня вскормили волчьим молоком.

Андромеда улыбнулась в ответ — настоящей, тёплой улыбкой.

— А ты, Андромеда? — спросил он. — Что ты любишь?

Она задумалась. Что она любила когда-то? Травы. Луга. Тихие вечера с книгой. Отца. Смех отца.

— Я любила собирать травы в лесу, — сказала она. — Знаешь, такие, которые не растут в садах. Серебряный лист, сон-траву, корень мандрагоры. Отец ругался, говорил, что это не для царской дочери. Но я всё равно ходила.

— А сейчас?

— Сейчас у меня нет времени, — она опустила взгляд. — Царица должна сидеть во дворце.

— Это неправильно, — он покачал головой. — Царица должна делать то, что делает её счастливой. Иначе зачем быть царицей?

— Затем, что другой нет, — она подняла глаза. — Я единственная наследница. Кому ещё править?

— Себе, — он сказал это просто, как самоочевидное. — Править собой. Это самое сложное. Остальное — прикладывается.

Андромеда почувствовала, как в груди что-то защемило. Не больно — скорее, как заживает старая рана, которую долго не трогали.

— Ты странный, Джереми, — сказала она. — Ты говоришь такие вещи, которые я ни от кого не слышала.

— Может, вам просто никто их не говорил, — он взял кусочек сыра, положил на хлеб. — Может, все боялись. А я не боюсь.

— И правильно делаешь, — она усмехнулась. — Я не кусаюсь.

Она сказала это автоматически, как шутку, и тут же пожалела. Потому что Джереми посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Знаю, — сказал он. — Я бы почувствовал.

Она отвела глаза. Служанка внесла жаркое — молодого поросёнка с яблоками, пар поднимался над блюдом, пахло пряностями и печёным мясом. Джереми отрезал себе кусок, ел с аппетитом. Андромеда положила на тарелку зелень — её можно было жевать без отвращения.

— Ты сказал, что ищешь редкости, — перевела она тему. — Нашёл что-нибудь на Олимпе?

— Пока нет, — он прожевал, проглотил. — Но я только начал. Будущее покажет.

— И что ты ищешь сейчас?

Он помолчал, глядя на огонь в очаге.

— Сосуд, в котором хранится душа, — сказал он тихо. — Не спрашивай, зачем. Скажу только — это важно. Не для меня, для других. Чтобы восстановить равновесие.

— Равновесие чего?

— Тьмы и света. Жизни и смерти. Того, что люди называют судьбой.

Андромеда замерла. Она думала о черепе, который нашла в расщелине. О зелье Кетсии. О силе, которая текла в ней. Сосуд с душой? Может, это было оно?

— Звучит как сказка, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Все великие вещи звучат как сказки, пока не станут явью, — он посмотрел на неё. — Вы не верите в сказки, Андромеда?

— Я не знаю, во что я верю, — честно ответила она. — Я слишком много видела, чтобы верить в добрых богов. И слишком мало, чтобы верить в злых.

— А в людей?

— В людей я не верила никогда, — она чуть улыбнулась. — Кроме отца. И то...

Она не закончила. Не могла.

Джереми протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Тёплой, шершавой, живой.

— Мне жаль, — сказал он. — Что бы ни случилось — мне жаль, что вы так одиноки.

Андромеда смотрела на его руку, лежащую на её пальцах. Так близко. Так тепло. Внутри шевельнулся голод, но не тот, к которому она привыкла — не желание впиться в вену. Желание прижаться. Спрятаться. Поверить.

Она не убрала руку.

— Ты не знаешь меня, Джереми, — прошептала она. — Ты не знаешь, что я сделала.

— И не узнаю, если ты не расскажешь, — ответил он. — Но я никуда не тороплюсь. Зима длинная. А я терпеливый.

Она молчала. Долго. Огонь в очаге потрескивал, служанка ушла, оставив их вдвоём. Вино в кубках остыло. А они всё сидели, глядя друг на друга через стол, и его рука не отпускала её пальцев.

— Ты очень странный, — повторила она наконец.

— Я знаю, — он улыбнулся. — И вы тоже, Андромеда. Вы тоже.

Она почувствовала, как внутри, там, где годами была только пустота, разливается что-то тёплое. Не как от крови — как от надежды.

Она не знала, чем это кончится. И боялась узнать.

Но в этот вечер, под треск дров и мерцание свечей, она позволила себе просто быть — не царицей, не чудовищем, не убийцей. Просто женщиной, которая держит за руку мужчину, который на неё смотрит так, будто она — самый ценный сосуд во всей вселенной.

И ей показалось, что это не так страшно.

По крайней мере, пока.

Утро и подарок

Андромеда проснулась от того, что кто-то тихо постучал в дверь.

Она лежала в постели, всё ещё в том самом тёплом охряном платье — не разделась прошлой ночью, уснув прямо в нём, свернувшись клубком, как зверёк в норе. Перья, которые она разбросала вчера, всё ещё плавали по комнате, и солнечный луч, пробившийся сквозь занавески, заставлял их искриться.

— Госпожа, — голос служанки из-за двери. — Господин Джереми просит разрешения принести вам завтрак. Он сказал, что сам хочет вам прислуживать сегодня.

Андромеда села, поправила волосы, потерла глаза. Вампиры не спали по-человечески — у неё это было скорее забытьё, краткая передышка от мыслей. Но сегодня она чувствовала себя почти отдохнувшей. Почти.

— Пусть войдёт, — сказала она, набрасывая на плечи тёплую шаль. — И скажи, чтобы никто не входил за ним.

Служанка поклонилась и исчезла.

Через минуту дверь отворилась, и Джереми переступил порог с подносом в руках. На подносе дымилась чаша с травяным отваром (для виду), лежал свежий хлеб, мёд в сотах и маленький глиняный кувшин — с чем-то, что пахло железом и теплом. Андромеда узнала этот запах за несколько мгновений до того, как он поставил кувшин на столик у кровати.

— Овечья кровь, — сказала она, не спрашивая.

— Свежая, утром надоили, — он стоял перед ней, такой высокий, немного неуклюжий в этих больших сандалиях, но смотрящий прямо и честно. — Я заметил на кухне, что ваши слуги готовят для вас особый напиток. Женские дела, подумал я. Не моё. Но потом понял: вы пьёте это вместо обычного завтрака. И не стали бы, если бы не было нужды.

Андромеда смотрела на кувшин, потом на него.

— Ты не спрашиваешь, зачем.

— Ты сама расскажешь, если захочешь, — он сел на край кровати (не дожидаясь приглашения, но осторожно, не нагло). — Я пришёл не допрашивать. Я пришёл позавтракать с тобой. И сделать кое-что.

— Что именно?

Он полез за пазуху и достал маленький свёрток из тёмной кожи, перевязаный тонким ремешком. Положил на колено Андромеде.

— Открой, — сказал он.

Она развязала ремешок, развернула кожу. Внутри лежал амулет — серебряный, искусной работы, в виде крошечного деревца с корнями и ветвями, переплетёнными в круг. На оборотной стороне были выгравированы какие-то знаки — не греческие, не латинские, другие.

— Что это? — спросила она, поднося амулет к свету. Серебро отражало солнечные лучи, и на миг ей показалось, что внутри что-то блеснуло — не металл, а живая искра.

— Древо жизни, — сказал Джереми. — Символ равновесия. Моя мать носила его, когда была жива. Потом он хранился у меня. Я думал продать как редкость, но... — он пожал плечами, — не продал. Зачем продавать то, что имеет душу.

— Ты даришь его мне? — она подняла на него глаза.

— Я дарю его тебе, чтобы ты помнила: даже в самой глубокой тьме есть корни, которые питают свет. И наоборот. Ты не обязана быть только тьмой, Андромеда. Или только светом. Ты можешь быть и тем, и другим. Как это дерево.

Андромеда смотрела на амулет, и впервые за долгие месяцы в её чёрных глазах блеснуло что-то влажное. Не слёзы — она разучилась плакать по-настоящему. Но близко к тому.

— Ты не знаешь, что даришь, — прошептала она.

— Знаю, — он накрыл её ладонь своей, той самой, что вчера лежала на столе. — Я дарю тебе право быть собой. Без масок. По крайней мере, когда мы вдвоём.

Она помолчала, сжимая амулет в кулаке.

— Ты не боишься меня?

— Нет, — он покачал головой. — Ты боишься себя. А я — нет. И, может быть, когда ты увидишь себя моими глазами, ты тоже перестанешь бояться.

Андромеда надела амулет поверх платья. Серебро легло на грудь, чуть холодное, но быстро согревшееся от тела. Ей показалось, что вместе с ним внутри разлилось что-то тихое, успокаивающее. Или это просто слова Джереми действовали лучше любого зелья.

— Ты опасен, — сказала она, улыбнувшись. — Опасен для моей решимости ненавидеть себя.

— Хорошо, — он налил себе травяной отвар из чаши, отломил кусок хлеба, макнул в мёд. — Ненависть — плохой советчик. Давай завтракать.

И они завтракали. Она пила овечью кровь из маленького кувшина, он жевал хлеб с мёдом и рассказывал, как однажды в Галлии пытался подоить дикую козу и она боднула его в зад. Андромеда смеялась — настоящим смехом, без притворства, и на секунду ей показалось, что она снова человек.

Но амулет на груди напоминал: теперь она не человек и не чудовище. Что-то третье. Что-то своё.

И, возможно, это было не так ужасно, как она думала.
Тайный ход и нежданный гость

Завтрак давно закончился, но ни Андромеда, ни Джереми не спешили расходиться. Она сидела на краю кровати, перебирая пальцами край амулета, он стоял у окна, глядя, как за ночь намело новые сугробы. В комнате было тепло — камин топили с утра, и дрова уютно потрескивали.

— Покажешь мне дворец? — спросил Джереми, оборачиваясь. — Не парадные залы, где все смотрят и кланяются. А настоящий. Тот, который знаешь только ты.

Андромеда задумалась. Показать ему тайный ход? Туда, где она сбегала ночами, чтобы утолить голод? Где спрятаны старые вещи матери? Где стены помнят её детские страхи и взрослые предательства?

— Есть одно место, — сказала она медленно. — Но если я тебе его покажу, ты должен поклясться, что никому не расскажешь. Даже под пытками.

Джереми подошёл к ней, опустился на одно колено и взял её руку.

— Клянусь душами моих предков, клянусь древом жизни, клянусь твоими глазами, Андромеда, — он поднёс её ладонь к своим губам и поцеловал, не отводя взгляда. — Никому. Никогда.

Она почувствовала тепло его губ на своей холодной коже и едва не отшатнулась — не от страха, а от неожиданности. Никто не целовал её рук. Никто не смотрел так, будто она была святыней.

— Встань, — сказала она хрипловато. — Идём.

Она повела его не в парадные залы и не в сад. Она повела его в свою спальню — туда, где висели тяжёлые гобелены, скрывающие каменную стену. Андромеда нажала на незаметный выступ, и часть стены бесшумно ушла в сторону, открывая узкий проход.

— За мной, — сказала она и шагнула в темноту.

Джереми пошёл следом, не колеблясь.

Туннель был узким — вдвоём они едва помещались плечом к плечу. Стены пахли сыростью и древним камнем, факелы горели редко, но Андромеда видела в темноте, как кошка, и вела его уверенно. Он же шёл на ощупь, положив руку ей на плечо, доверяясь полностью.

— Куда мы идём? — спросил он шёпотом.

— В моё прошлое, — ответила она. — Там, где я пряталась от нянек. Где мечтала стать кем-то другим.

Туннель вывел их в небольшую круглую комнату, вырубленную прямо в скале. Свет сюда проникал сверху — через узкую расщелину, затянутую льдом и снегом. В комнате стоял старый сундук, поломанная прялка, несколько глиняных игрушек — лошадка без ноги, кукла с отбитым лицом. И стены, исписанные детским почерком.

— Здесь я пряталась, когда отец сердился, — сказала Андромеда, проводя рукой по надписям. «Андромеда — дура», «Я хочу домой», «Зевс, сделай меня сильной». — Мне было десять. Я верила, что боги слышат меня из этой расщелины. Наверное, слышали. Только ответили не так, как я хотела.

Джереми молча разглядывал стены. Потом подошёл к сундуку, открыл его. Внутри лежали старые платья, высохшие венки из полевых цветов, несколько потускневших монет — и маленький кинжал с рукоятью из слоновой кости.

— Это что? — спросил он, доставая кинжал.

— Мой первый подарок от отца, — она взяла оружие, покрутила в руках. Лезвие затупилось, кость пожелтела. — Он сказал: «Каждая царевна должна уметь защищаться». Я тогда засмеялась. Думала, мне никогда не понадобится.

— А теперь?

Она воткнула кинжал обратно в сундук.

— Теперь я сама — оружие. И мне не нужен кинжал.

Он не стал спрашивать, что она имеет в виду. Просто смотрел на неё в полумраке, подсвеченном ледяным светом. Её чёрные глаза отражали этот свет, делая их похожими на две маленькие луны.

— Ты красивая, — сказал он. — Не как статуя. Как живая вода. Как огонь в лесу. Как что-то, что нельзя назвать, но можно почувствовать.

Андромеда открыла рот, чтобы ответить — и в этот момент сверху, где-то в коридорах дворца, раздался громкий голос, от которого она замерла.

— Андромеда! — кричал Аполлион. — Царица, выходи! Я знаю, что ты здесь. У меня важные вести.

Она выругалась сквозь зубы — мысленно, но так яростно, что Джереми поднял бровь.

— Ты знаешь этого человека? — спросил он.

— Охотник Артемиды. — Она задвинула сундук ногой и прижала палец к губам. — Он не должен знать об этом ходе. И о тебе... он не самый дружелюбный к чужакам.

— Я не боюсь охотников, — усмехнулся Джереми.

— А зря, — она схватила его за рукав и потащила обратно в туннель. — Он не человек. Точнее, получеловек. И он видел то, что ты не видел.

Они быстро вернулись в её покои, и Андромеда успела нажать на скрытый рычаг, закрывая проход, за секунду до того, как дверь в спальню распахнулась.

Аполлион стоял на пороге, запыхавшийся, с мокрыми от снега волосами и горящими глазами.

— А это кто? — спросил он, уставившись на Джереми. Его медные глаза сузились, рука легла на лук, которого при нём, правда, не было — он оставил оружие у дверей. Привычка, но угроза читалась в каждом движении.

— Мой гость, — ледяным тоном ответила Андромеда, вставая между ними. — Джереми из Галлии. Он торговец редкостями и застрял во дворце из-за бури. Ты не в праве его допрашивать.

— Торговец? — Аполлион перевёл взгляд на Джереми, окинул его оценивающим взглядом снизу вверх. — Слишком высок для торговца. Слишком прям для торговца.

— А вы слишком шумен для охотника, — спокойно ответил Джереми. — Охотники обычно тихие. Чтобы не спугнуть дичь.

Мужчины смотрели друг на друга, как два зверя, встретившиеся на одной тропе. Андромеда чувствовала это напряжение, и оно ей не нравилось.

— Что за вести, Аполлион? — спросила она, возвращая его внимание на себя. — Говори.

Охотник нехотя отвёл взгляд от галла.

— Труп, — сказал он. — Нашли у северных ворот. Снова высушенный, с двумя ранками. Но не человек — лошадь. Чья-то боевая лошадь, вся кровь выпита.

Андромеда побледнела ещё сильнее, если это было возможно.

— Лошадь? — переспросила она. — Но я...

— Я знаю, что не ты, — он поднял руку. — Ты пьёшь овечью кровь, как монахиня. Я следил. Но кто-то другой вышел на охоту. Или... — он бросил короткий взгляд на Джереми, — кто-то только притворялся, что застрял в буре.

— Ты обвиняешь моего гостя без доказательств? — Андромеда повысила голос. — Аполлион, остынь.

— Я остыну, когда найду тварь, — он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Тишина опустилась на комнату.

Джереми подошёл к Андромеде, положил руку на её плечо.

— Лошадь? — спросил он. — Что это значит?

Она не знала, что ответить. Внутри неё голод спал, утолённый утренней порцией крови. Но где-то в ледяной темноте чистилища, к которому была привязана её сила, что-то шевелилось. Не она. Другой.

— Это значит, — сказала она наконец, — что наши проблемы только начинаются.

Мясник

Аполлион вернулся через два часа. На этот раз без криков — тихий, хмурый и с выражением лица человека, который готовится глотать свои слова. Андромеда встретила его в малом зале; Джереми стоял у окна, сложив руки на груди. Между ними всё ещё висело напряжение, но теперь оно было другим — не враждебным, скорее выжидательным.

— Ну? — спросила Андромеда, не предлагая сесть. — Нашёл свою «тварь»?

Аполлион помолчал, потом выдохнул и рухнул на скамью, как подкошенный. Впервые она видела его таким — уставшим, с потухшими медными глазами, без обычной хищной готовности.

— Это был не вампир, — сказал он глухо. — И не чудовище. Просто старый мясник по имени Дорис. Из предместья.

Джереми повернулся от окна, вскинул бровь.

— Мясник? — переспросила Андромеда, чувствуя, как внутри отступает ледяной ком, сжавшийся при новости об убийстве. — Рассказывай.

Аполлион провёл рукой по лицу.

— Лошадь принадлежала купцу, который вёз зерно в город. По пути она оступилась на льду, сломала ногу. Купец пристрелил её, чтобы не мучилась, и оставил у дороги — забирать было некому, мороз, метель. Мясник шёл мимо, увидел тушу. Дома голодная семья — жена, четверо детей, всё, что он заработал за неделю, ушло на дрова. Он решил, что боги послали ему мясо. Выпустил кровь в снег — так положено, чтобы мясо не портилось, — разрубил тушу и унёс столько, сколько смог.

— И кто донёс, что это вампир? — спросила Андромеда.

— Какой-то прохожий увидел тушу, пятна крови на снегу, две ранки от ножа — и побежал к страже. Тот самый случай, когда страх рождает чудовищ из собственной тени. — Аполлион поднял на неё глаза. — Я допросил мясника. Он показал мясо — четверть туши, уже висит в коптильне. Жена его плакала, дети малые жались к юбке. Не вампиры. Просто... жизнь.

Андромеда села напротив него. Внутри отлегло, но вместе с облегчением пришла и другая мысль: как легко люди верят в чудовищ. Как быстро готовы указать пальцем.

— Ты арестовал его? — спросила она.

— За что? За то, что подобрал мёртвую лошадь и накормил семью? — Аполлион усмехнулся, но без злости. — Я сказал ему, чтобы впредь спрашивал разрешения у стражи. И велел отдать десятину мяса в городской приют для бедных. Он согласился.

Джереми подошёл ближе, сел на скамью рядом с Андромедой.

— А как же тот, кто убивал людей раньше? — спросил он. — Теокл? Я слышал о нём в городе. Говорят, он был настоящим вампиром.

— Был, — кивнул Аполлион, бросив на галла короткий, изучающий взгляд. — Но Теокл мёртв. Казнён руками царицы. С тех пор других жертв не было, кроме этой лошади.

— И вы уверены, что он был один? — Джереми смотрел спокойно, но в его серых глазах затаилось что-то, что заставило Андромеду напрячься.

— Уверен, — отрезал Аполлион. — Я охотник. Я чую тьму. Сейчас в городе чисто.

Он встал, одёрнул хитон.

— Прости, что поднял тревогу, царица, — сказал он, обращаясь к Андромеде. — Но ты знаешь мой долг. Я должен проверять каждую жалобу.

— Знаю, — она кивнула. — Иди отдыхай, Аполлион. Ты заслужил.

Охотник поклонился, бросил последний взгляд на Джереми — недобрый, ревнивый? — и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Джереми повернулся к Андромеде.

— Он тебя любит, — сказал он без обиняков.

Она фыркнула.

— Он боится, что я сорвусь и он будет обязан меня убить. Это не любовь.

— Это тоже любовь, — Джереми покачал головой. — Только её называют долгом. Но долг перед кем? Перед богиней? Перед собой? Он не хочет тебя убивать. Он хочет, чтобы ты не заставляла его это делать.

Андромеда посмотрела на свои руки.

— Этот мясник, — сказала она задумчиво. — Он рисковал всем, чтобы накормить семью. А я... я пью овечью кровь и притворяюсь, что жива. Кто из нас больше чудовище?

— Ты, — ответил Джереми, и она подняла на него удивлённые глаза. — Потому что считаешь себя чудовищем. А он — нет. Он просто человек, который делает то, что должен. Человек, который не сомневается в своём праве кормить детей.

Она хотела возразить, но не нашла слов. Потому что он был прав.

— Мне нужно проветриться, — сказала она, вставая. — Пойдём в сад.

— Сейчас закат, — заметил Джереми. — И холодно.

— А я не мёрзну, — она усмехнулась. — Забыл?

Он не забыл. Он вообще, кажется, ничего не забывал. Просто кивнул и подал ей плащ.

Они вышли в сад, когда последние лучи солнца золотили верхушки деревьев. Снег искрился, воздух был прозрачным и хрустальным, как тонкое стекло. Андромеда шла по расчищенной дорожке, Джереми — рядом. Никто не смотрел — стражники привыкли, что царица любит вечерние прогулки.

— Джереми, — сказала она, не глядя на него. — Ты не боишься, что я когда-нибудь сорвусь? Что голод пересилит?

— Нет, — ответил он просто.

— Почему?

Он остановился, взял её за руку — ту самую, бледную, холодную, с тонкими пальцами.

— Потому что ты сильнее, чем думаешь, — сказал он. — И потому что я рядом. Если будешь срываться — я успею отбежать.

Она засмеялась — коротко, удивлённо.

— Ты дурак, — сказала она.

— Дурак, который жив до сих пор, — он поднёс её руку к губам и поцеловал так же, как утром. — А значит, не такой уж дурак.

Они постояли так немного, глядя на закат. Амулет на груди Андромеды чуть потеплел — или ей просто показалось.

— Что будем делать, царица? — спросил Джереми. — Ждать следующей бури? Или готовиться к весне?

— Я не знаю, — честно ответила она. — Я никогда не жила дальше, чем до следующего убийства. Может, научусь.

— Научишься, — он сжал её пальцы. — Я помогу.

И впервые за долгое время Андромеда поверила, что кто-то действительно может ей помочь. Не клыками, не магией, не охотничьими стрелами — а просто присутствием. Простой верой в то, что она ещё не потеряна.

Они вернулись во дворец, когда на небе зажглись первые звёзды. Аполлиона нигде не было — ушёл патрулировать окраины. Служанки накрывали ужин. Всё шло своим чередом.

Но Андромеда чувствовала: что-то изменилось. Внутри неё больше не было пустоты. Было что-то тёплое, живое.

Имя этому чему-то было — Джереми.

Она не знала, к чему это приведёт. Знала только, что впервые за долгие месяцы ей не хотелось, чтобы этот день кончался.

Весна и новая кровь

Зима сдавала медленно. В феврале ещё лютовали морозы, но к марту снег начал оседать, с крыш зазвенели капели, а по ночам всё чаще слышалось потрескивание лопающегося льда на реке. Андромеда считала дни. Не потому, что ждала тепла — ей было всё равно. Она ждала, когда Джереми скажет: «Дороги открылись, мне пора».

Он не говорил.

Каждое утро они завтракали вместе. Каждый вечер гуляли по саду — снег уже не хрустел, а чавкал под ногами, но это не мешало. Аполлион больше не появлялся — ушёл в горы, проверять дальние святилища. В городе было тихо: ни трупов, ни высушенных тел. Люди успокоились, жрецы возносили благодарности Артемиде, а торговые караваны снова потянулись к воротам.

Но Андромеда чувствовала: что-то не так.

С каждым днём голод становился острее. Овечья кровь уже не насыщала — она пила её в два, в три раза больше, но внутри всё равно оставалась пустота. Джереми замечал её бледность, круги под глазами, дрожащие пальцы.

— Ты худеешь, — сказал он однажды за завтраком. — И почти не ешь.

— Я всегда мало ем, — ответила она, отодвигая тарелку с зеленью.

— Ты пьёшь, — он кивнул на кувшин с овечьей кровью, замаскированный под красное вино. — Но это не помогает. Я вижу.

Она промолчала. Что она могла сказать? Что её тело требует человеческой крови? Что она боится, что однажды ночью проснётся над его телом с клыками в шее?

— Скоро полнолуние, — сказала она, чтобы сменить тему. — Весеннее. Жрецы говорят, оно приносит безумие.

— Или откровения, — он пожал плечами. — Моя мать верила, что в полнолуние граница между мирами истончается. Можно увидеть то, что скрыто.

Андромеда подумала о чистилище. О той серой равнине, которую видела в своих снах, когда запечатала себя в гробнице. С тех пор сны не возвращались — но в последние дни они начали сниться снова. Те же тени на горизонте, тот же ветер, полный голосов.

— Джереми, — позвала она. — Ты сказал, что ищешь сосуд для души. Что, если он уже найден?

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Ты знаешь, где он?

Она не ответила. Вместо этого встала из-за стола и вышла на балкон. Снег почти стаял, обнажив мокрую чёрную землю. Где-то вдалеке, над горами, собирались тучи — не снеговые, дождевые. Весна шла.

— Сегодня ночью, — сказала она, не оборачиваясь. — Я отведу тебя в одно место. Но ты должен поклясться ещё раз: никому.

Джереми подошёл сзади, встал рядом.

— Клянусь.

— Даже если увидишь то, что заставит тебя бежать.

— Я не побегу, — он коснулся её плеча. — Я уже сказал: я не боюсь.

Она повернулась. В её чёрных глазах отражались тучи и его лицо.

— Увидишь сегодня — возможно, передумаешь.

---

Ночь выдалась тёмной — луна ещё не взошла, спрятавшись за тяжёлыми облаками. Андромеда повела Джереми через тот же тайный ход, но не в свою детскую комнату. Дальше. Глубже. Туда, где туннель уходил под землю, где пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковатым — запахом, который она ненавидела.

— Это подземелья под дворцом, — сказала она шёпотом. — Сюда никто не ходит. Только я.

— И тот, кого ты там прячешь, — добавил Джереми.

Она не удивилась его догадливости. Галл оказался проницательным до жути.

Они спустились в круглую камеру с чёрным алтарём. Там, на каменном полу, всё так же лежал Сайлас. За три месяца он не изменился — бледный, с мутно-белыми глазами, обращёнными в потолок, похожий на мумию, которая забыла, что должна рассыпаться в прах.

— Андромеда, — прошептал он, когда они вошли. — Ты привела гостя. Я слышу его шаги. Тяжёлые. Мужские.

— Это Джереми, — сказала она, подходя ближе. — Он ищет сосуд для души. Я думала, ты можешь знать, где он.

Сайлас медленно повернул голову. Белые глаза уставились на галла.

— Галл, — произнёс он с удивлением. — Я чувствую твой корень. Ты из тех, кто хранит старые тайны. Почему ты здесь?

— Я ищу равновесие, — ответил Джереми, не отступая. — А ты — тот, кто его нарушил.

— Я? — Сайлас усмехнулся, скрипя голосом. — Это она нарушила. Она запечатала меня здесь, пила кровь, убила отца. Я просто... случайный свидетель.

— Ты убил Кетсию, — напомнила Андромеда. — И попытался убить меня.

— И ты отомстила. Вот я лежу, полумёртвый, и смотрю в потолок. Чья месть была страшнее? — он попытался приподняться, но тело не слушалось. — Зачем ты привела его? Хочешь, чтобы я рассказал тайну сосуда?

— Хочу, — она опустилась на корточки рядом с ним. — Где он?

Сайлас закрыл глаза. На несколько мгновений повисла тишина, разрываемая только каплями воды с потолка.

— Он внутри тебя, — сказал он наконец. — Тот самый череп, который ты нашла, — это был сосуд. Ты открыла его, и душа титанов вселилась в твою кровь. Ты — теперь сосуд, Андромеда. Ты носишь в себе то, что ищет твой галл.

Джереми сделал шаг вперёд.

— Это правда? — спросил он, глядя на неё.

Андромеда поднялась, выпрямилась.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Я чувствую внутри что-то... древнее. Оно просыпается, когда я голодна. Оно говорило со мной во сне. Но я не знаю, душа ли это титанов.

— Душа, — прошептал Сайлас. — Гнев титанов, который ты пила три года. Он стал частью тебя. Если его извлечь — ты, возможно, станешь снова человеком. Или умрёшь. Кто знает?

Джереми посмотрел на Сайласа, потом на Андромеду.

— Я могу попробовать, — сказал он тихо. — У меня есть... инструменты. Знания моих предков. Я не обещаю, что всё пройдёт гладко. Но если ты согласишься...

Она прервала его:

— Не сейчас. — Она повернулась к выходу. — Нам нужно подумать. И подготовиться.

Она повела его обратно, не прощаясь с Сайласом. Всю дорогу молчала. Только когда они вышли в её покои и Джереми закрыл за собой дверь, она рухнула на стул и закрыла лицо руками.

— Я не знала, — сказала она. — Я думала, череп был просто источником силы. Я не знала, что он забрал душу...

— Ты не виновата, — он опустился перед ней на колени, снял её ладони с лица. — Ты была ребёнком, когда нашла его. Ты не понимала, что делаешь.

— Я понимала, что делаю, когда пила кровь Мериды. И когда убила отца, — она посмотрела на него, и в её глазах стояли слёзы — первые за долгие месяцы. — Я не хочу быть сосудом, Джереми. Я не хочу быть чудовищем. Я хочу... я хочу просто жить. Как человек. Как они все.

Он вытер её щёки большими пальцами.

— Тогда дай мне попробовать, — сказал он. — Не сейчас. Но когда будешь готова. Я не причиню тебе вреда. Клянусь древом жизни.

Она сжала его руки.

— Ты веришь, что это возможно? Извлечь душу из живого тела?

— Моя мать верила, — он улыбнулся — грустно, тепло. — Она говорила: «Всё, что было соединено, может быть разъединено. Вопрос только в цене».

— Какова цена?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Не знаю. Но я готов её заплатить.

В комнате стало тихо. Весенняя ночь за окном наполнялась звуками — капель, далёкий лай собак, шёпот ветра. Андромеда сидела на стуле, Джереми на коленях перед ней, и их руки были переплетены.

— Не уходи сегодня, — попросила она. — Останься. Просто... будь рядом.

Он кивнул, поднялся и сел на пол у её ног, прислонившись головой к её коленям. Она положила руку на его волосы — мягкие, русые, пахнущие лесом и дорогой.

— Я никуда не уйду, — сказал он. — Пока ты не прогонишь.

Она не прогнала.

Они просидели так до рассвета — молча, без слов, но с чувством, которое было громче любых обещаний. Когда первые лучи солнца коснулись подоконника, Андромеда поняла: что бы ни случилось дальше, этот миг останется с ней навсегда.

И возможно, ради таких мгновений стоило жить. Даже если жить означало быть вампиром, сосудом, царицей над мёртвым царством.

Она наклонилась и поцеловала Джереми в макушку.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что? — спросил он, не поднимая головы.

— За то, что не убежал.

Он усмехнулся:

— Я же сказал: я не бегаю. Я терпеливый.

Весна шла. И вместе с ней — новая надежда.
Обед втроём

Аполлион вернулся на исходе третьего дня, когда весеннее солнце уже припекало, а сосульки на карнизах превратились в мокрые иглы. Он вошёл во дворец, не поздоровавшись со стражей, не скинув промокший плащ, и первым делом потребовал:

— Где царица?

— В тронном зале, господин, — слуга едва успел поклониться. — Обед подают.

Аполлион двинулся к тронному залу широкими шагами, оставляя на мраморном полу мокрые следы. Его медные глаза горели, челюсть была сжата, а на поясе висел лук — туго натянутая тетива, будто он ждал, что придётся стрелять. Слуги шарахались от него, как от чумного.

Тронный зал встретил его теплом и светом. В высоких окнах сияло солнце, отражаясь в золотой отделке стен. Длинный стол был накрыт на троих — серебряные блюда с запечённой рыбой, овощами, сырами, кувшины с вином. Во главе стола сидела Андромеда в тёмно-синем платье с серебряной вышивкой, волосы убраны в узел, лицо бледное, но спокойное. Справа от неё — Джереми, в чистой серой тунике, русые волосы зачёсаны назад, и он держал в руке кубок с вином, не пил, просто крутил.

Аполлион остановился на пороге.

— Я не ожидал застать гостя до сих пор, — сказал он ледяным тоном. — Дороги растаяли. Караваны идут.

— Привет и тебе, Аполлион, — Андромеда указала на свободное место слева от себя. — Садись, ты голоден с дороги.

— Я не голоден, — он не сдвинулся с места, сверля взглядом Джереми. Тот спокойно встретил его взгляд, даже не поморщился.

— А я голоден, — сказал галл, отставляя кубок. — Ваши повара, царица, готовят так, что я боюсь уезжать — отвыкну от домашней еды.

Аполлион дёрнул щекой и наконец сел — резко, отодвинув стул так, что тот скрипнул по каменному полу. Ему подали прибор, налили вина. Он не притронулся ни к чему.

— Я говорил с купцами на дороге, — начал он, глядя на Андромеду. — Они ищут своего пропавшего коллегу. Молодого человека по имени Джереми из Галлии. Говорят, он отбился от каравана ещё до бури. Караван ушёл в Афины, а он... остался здесь.

— Разве это преступление? — спросил Джереми, отрезая кусок рыбы.

— Это странно, — Аполлион понизил голос. — Ты не торгуешь. Не ищешь ничего. Просто сидишь во дворце, ешь за царским столом, спишь в гостевых покоях. И царица... почему-то не приказывает тебе уехать.

— Потому что я не приказываю, — вмешалась Андромеда. Её голос был твёрд, как лёд. — Джереми — мой гость. Он помогал мне советами. Он не причинил вреда никому во дворце.

— Пока, — Аполлион взял кубок, но не отпил, только сжал пальцами. — Ты знаешь, царица, я чую запахи. Я охотник. И когда я нахожусь рядом с твоим гостем, я чувствую... неладное. От него пахнет не просто человеком.

— Чем же? — Джереми положил вилку и повернулся к охотнику. Глаза его были спокойны, но в них затаилась сталь.

— Древностью, — Аполлион прищурился. — Лесом, которого больше нет. И ещё... железом. Много железа.

— Я торговец редкостями, — пожал плечами Джереми. — Я вожу старые вещи. От них и пахнет.

— Ты сам пахнешь, — отрезал Аполлион. — Не вещи.

Андромеда почувствовала, как нарастает напряжение. Воздух в тронном зале стал плотным, как перед грозой. Она видела, как побелели костяшки Аполлиона на кубке, как Джереми чуть сместился на стуле, принимая более устойчивую позу — не агрессивную, но готовую.

— Довольно, — сказала она, вставая. Оба мужчины подняли на неё глаза. — Аполлион, ты пришёл с докладом? Или просто затем, чтобы оскорблять моего гостя?

— Я пришёл выяснить, почему охотничий инстинкт бьёт тревогу, когда я нахожусь рядом с этим человеком, — ответил он, не повышая голоса. — И предупредить тебя: если он окажется не тем, за кого себя выдаёт, я сделаю то, что должен делать.

Он встал, поклонился — резко, почти по-военному — и направился к выходу.

— Аполлион, — окликнула его Андромеда. Он остановился, не оборачиваясь. — Ты мой друг. Но не мой господин. Запомни это.

— Запомню, — бросил он через плечо и вышел, хлопнув дверью.

Тишина разлилась по залу, тяжёлая и липкая, как мёд. Служанки, замершие у стен, переглянулись и по знаку Андромеды бесшумно удалились.

Джереми откинулся на спинку стула.

— Он ревнует, — сказал он.

— Он подозревает, — поправила Андромеда, садясь обратно. — В нём говорит охотник. И... он не ошибается.

— В чём именно?

— В том, что от тебя пахнет древностью, — она посмотрела на него в упор. — Джереми, ты не простой торговец. Ты сам говорил, что твоя семья — хранители. Что это значит?

Он помолчал, глядя на свет, ложащийся на стол золотыми полосами.

— Это значит, что моя кровь не совсем человеческая, — сказал он наконец. — Далеко-далеко в предках у меня были не только люди. Но это так давно, что я почти человек. Почти.

— Что значит «почти»?

— Я живу дольше, чем кажется. Я вижу то, чего не видят другие. И я не могу умереть от старости — только от меча или яда, — он повернулся к ней. — Как и ты, Андромеда. Только я не пью кровь. И не ем плоти.

Она смотрела на него, и в её чёрных глазах смешивались удивление, облегчение и... какое-то новое, пугающее понимание.

— Ты такой же, как я? — прошептала она.

— Нет, — он покачал головой. — Ты — ночь и голод. Я — день и ожидание. Мы разные. Но мы оба — не люди. Поэтому я и не боюсь тебя. Мы с тобой из одного мира — мира, который люди называют «сказки».

Андромеда опустила взгляд на свою тарелку, до которой почти не притронулась.

— Ты должен был сказать мне раньше.

— А сказал бы ты мне раньше, что ты вампир? — спросил он тихо.

Она промолчала.

— Вот видишь, — он накрыл её руку своей. — Мы оба храним тайны. Но теперь мы знаем друг о друге больше. И это... делает нас ближе.

За окном солнце скрылось за облаком, и тени в зале сгустились. Где-то в коридоре прозвучали шаги Аполлиона — удаляющиеся, тяжёлые.

— Что нам теперь делать? — спросила Андромеда. — Он не успокоится. Он будет следить за тобой.

— Пусть, — Джереми пожал плечами. — Мне нечего скрывать. Кроме... того, что я тебя...

Он не договорил. Андромеда подняла на него глаза, и в них застыл немой вопрос.

— Кроме того, что? — спросила она.

Он улыбнулся — тепло, чуть виновато.

— Не сейчас, — сказал он. — Когда всё закончится. Когда ты будешь свободна от этого сосуда. Тогда я скажу.

Она не настаивала. Но внутри, там, где вечная зима начинала уступать место весне, расцвело что-то новое. Что-то, чему она боялась дать имя.

Они закончили обед в молчании, но это было другое молчание — не враждебное, не пустое. Это было молчание двух людей, которые больше не одиноки.

А за окнами таял снег, и весна набирала силу.

Три шага

Весна вступила в свои права стремительно, будто природа спешила наверстать упущенное за долгие месяцы стужи. Снег сошёл за неделю, обнажив чёрную, парящую землю, и уже на второй день после обеда с Аполлионом Андромеда заметила первые зелёные ростки у стен сада. Подснежники. Белые, хрупкие, невероятно живые.

Джереми нашёл её на той самой скамье у старой оливы, где когда-то застал в лунном свете. Теперь вместо луны было утро, вместо тишины — гомон проснувшихся птиц, вместо снега — мокрая земля и запах прелых листьев, смешанный с молодой травой.

— Ты не спала? — спросил он, садясь рядом. Осторожно, на расстоянии — не прижимаясь, не вторгаясь.

— Не хотелось, — она смотрела на подснежники. — Они такие... живые. А я смотрю на них и чувствую: я мёртвая. Но не до конца. Иначе не радовалась бы.

— Радость не требует жизни, — он тихо сказал. — Требует души. А душа у тебя есть. Твоя собственная. Не та, что в сосуде.

Она повернулась к нему. Под глазами — тени, губы бледнее обычного, но во взгляде — спокойствие. Твёрдое, выстраданное.

— Я думала о ритуале, — сказала она. — Всю ночь.

— И?

— Я отказываюсь.

Джереми не удивился. Не расстроился. Просто кивнул, как будто ждал этого ответа.

— Почему? — спросил он, хотя, кажется, уже знал.

— Потому что я жила с этой силой почти всю свою сознательную жизнь, — Андромеда провела рукой по воздуху, словно погладила невидимую нить. — Она вошла в меня, когда я взяла тот череп. Три года я питалась гневом титанов, даже не понимая этого. А потом… потом стало только больше. Чистилище — во мне. Оно не отдельный гость. Оно — часть меня. Если ты вытащишь его — что останется?

— Ты, — ответил он. — Та, кем ты была до черепа.

— Но я не помню ту, — она покачала головой. — Я была девочкой. Ребёнком. А теперь я царица, я убийца, я чудовище. И если убрать чудовище — останется ли царица? Или просто пустое место?

Джереми молчал, глядя на подснежники.

— Я не хочу быть пустым местом, — закончила она. — Я не хочу рисковать. Силой чистилища я научилась управлять. Голод — контролировать. Овечья кровь — не роскошь, но с ней можно жить. Я не убиваю людей. Я больше не убивала после Теокла. Так зачем мне рисковать? Зачем пытаться стать человеком, если я уже давно не человек?

Он взял её руку. Холодную, тонкую, с длинными пальцами.

— Ты права, — сказал он. — Не мне решать, кем тебе быть. Только ты сама.

— И ты не будешь уговаривать?

— Нет, — он улыбнулся. — Я торговец, а не жрец. Я предлагаю, а не навязываю. Ты отказалась — значит, нет. Забудем.

— Забудем, — повторила она и впервые за утро улыбнулась — светло, почти беззаботно.

Они встали и пошли по садовой дорожке, туда, где старые кипарисы уже набирали тёмную зелень. Джереми шёл рядом, не отставая, но и не обгоняя. Их плечи почти касались, и Андромеда чувствовала его тепло — даже через ткань плаща.

— Ты знаешь, — сказал он, — эти подснежники похожи на тебя.

— Чем же?

— Пробиваются сквозь мёртвую землю, когда никто не ждёт. Белые, хрупкие на вид. А на самом деле — сильные. Ядовитые, между прочим. Луковицы у них ядовиты.

— Ты называешь меня ядовитой?

— Я называю тебя опасной для тех, кто не знает, как подойти, — он скосил на неё глаза. — А я знаю.

Она хотела ответить, но в конце аллеи мелькнула тень. Высокая, сутулая, с луком за спиной.

Аполлион.

Он стоял у фонтана — того самого, замёрзшего, теперь уже оттаявшего — и смотрел на них. В медных глазах — усталость и глухое раздражение. Он не приближался, но и не уходил.

Андромеда замедлила шаг.

— Доброе утро, Аполлион, — сказала она, когда они поравнялись с ним. — Ты не спишь?

— Не спится, — ответил он, глядя не на неё, на Джереми. — Царица, я хотел бы поговорить с тобой наедине.

— Говори при Джереми. Я ему доверяю.

Аполлион дёрнул щекой.

— Как скажешь. — Он сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. Но прежде чем они двинулись дальше, добавил, обращаясь к галлу: — Может быть, ты не в курсе, чужеземец, но при дворе есть правило. Те, кто сопровождает царицу, держатся на расстоянии трёх шагов. Не ближе.

Джереми остановился. Посмотрел на расстояние между собой и Андромедой — два шага, не больше.

— Три шага, — повторил он задумчиво. — А если царица сама сокращает дистанцию?

— Тогда стража имеет право усомниться в её безопасности, — Аполлион не улыбался.

Андромеда почувствовала, как закипает. Но Джереми опередил её.

— Я понял, — сказал он и сделал шаг назад. Потом ещё один. Теперь между ними было ровно три шага. — Устраивает?

Аполлион промолчал. Только глаза сузились.

— Идём, царица, — сказал он Андромеде. — У меня новости из города.

Она посмотрела на Джереми. Тот кивнул — спокойно, без обиды. «Иди, я подожду».

Андромеда двинулась за Аполлионом, но на полпути обернулась. Галл стоял у фонтана, смотрел на подснежники, росшие прямо из трещины в камне. Ни тени раздражения на лице. Только тихое, почти философское любопытство.

«Три шага, — подумала Андромеда. — Он сделал три шага. Не спорил. Не доказывал. Просто отошёл».

И почему-то именно эта покладистость заставила её сердце — то, что больше не билось — сжаться сильнее любых страстных речей.

Она догнала Аполлиона.

— Что за новости? — спросила холодно.

— Потом, — буркнул он, косясь на Джереми. — Сначала скажи: он останется?

— Останется, — отрезала она. — Пока сам не захочет уехать.

— А если я заставлю?

— Тогда ты, мой верный охотник, станешь моим врагом, — она остановилась и посмотрела на него в упор. Чёрные глаза в чёрные глаза. — Выбирай.

Аполлион отвернулся первым.

— Я понял, — сказал он глухо. — Твоя воля.

Он ушёл быстрым шагом, не оборачиваясь. Андромеда осталась одна посреди сада, глядя то на удаляющуюся спину, то на фигуру Джереми, неподвижную у фонтана.

Она сделала несколько шагов к нему.

— Три шага, — сказала она, подходя. — Ты соблюдаешь правила.

— Я гость, — он пожал плечами. — Уважаю обычаи.

— А если я скажу, что не хочу трёх шагов?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Тогда я отойду на два. Или на один. Или вообще не буду считать. Но только если ты сама скажешь.

Она не сказала. Вместо этого она подошла вплотную — так, что их разделяла лишь тонкая полоса утреннего воздуха, и подняла руку. На миг ей показалось, что она сейчас коснётся его щеки. Но в последний миг опустила руку.

— Не здесь, — сказала она. — За нами смотрят.

Он кивнул:

— Я подожду.

— Ты всегда ждёшь, — она чуть улыбнулась.

— Я терпеливый, — напомнил он.

Они пошли обратно ко дворцу — не рядом, не в трёх шагах, а так, как шли всегда: он чуть позади, она чуть впереди. Дистанция, которую можно было сократить в любой миг.

Весна набирала силу. И вместе с ней — нечто новое, хрупкое, как подснежник, и ядовитое, как его луковица.

Аполлион смотрел на них из тени колоннады, сжимая лук так, что костяшки побелели.

— Три шага, — прошептал он. — Всего три.

Но он знал: это правило уже ничего не значило.

Апрель выдался таким тёплым, будто само лето решило явиться на два месяца раньше. Солнце пекло по-июньски, сад утопал в зелени, а старые оливы покрылись мелкими белыми цветами, от которых кружилась голова — не от аромата, от самой жизни, хлынувшей через край.

Андромеда скинула плащ ещё в начале месяца и теперь ходила в лёгкой тунике цвета слоновой кости, с открытыми руками и ключицами. Она отпустила волосы — чёрные кудри падали на плечи и спину, блестя на солнце. Джереми сказал ей однажды: «Ты стала светлее. Не лицом — душой». Она не ответила, но внутри согласилась.

Месяц без ритуалов, без убийств, без новых трупов. Месяц завтраков вдвоём, вечерних разговоров у камина и долгих прогулок по саду, где они уже знали каждую тропинку. Аполлион появлялся редко — проверял границы города, следил за порядком, но во дворец заглядывал только по делу. И каждый раз, видя Джереми рядом с царицей, мрачнел лицом, но молчал. Правило трёх шагов он больше не напоминал. Оно и так было нарушено сотни раз.

В тот апрельский полдень, когда воздух дрожал от тепла, а пчёлы гудели над цветущим тимьяном, Андромеда и Джереми гуляли в дальней части сада, где старые кипарисы сплетались ветвями, создавая зелёные туннели.

— Я тебя догоню, — сказал Джереми, глядя, как Андромеда вертит в пальцах сорванный цветок оливы.

— Не догонишь, — она усмехнулась, и в глазах её загорелся задорный огонь, которого он никогда не видел.

Она легко коснулась цветком его плеча — осалила, как дети в игре, — и в следующий миг уже бежала по дорожке, смеясь. Бежала легко, почти не касаясь земли, и даже её вампирская сущность не могла скрыть эту радость — обычную, человеческую, совершенно чистую.

— Ах ты! — крикнул Джереми и рванул за ней.

Догонялки в саду. Он — высокий, длинноногий, но не такой быстрый, как она, когда она хотела быть быстрой. А она не хотела — бежала ровно настолько, чтобы он верил, что может догнать. Петляла между деревьями, оббегала фонтан, один раз едва не упала — подхватилась и засмеялась ещё громче.

— Сдавайся, царица! — он почти настиг её у старой оливы, где когда-то она спряталась от гончих. — Сдавайся, и я объявлю тебя пленницей!

— Ни за что! — она вильнула в сторону, но он уже протянул руку и схватил её за край туники.

Она пискнула — по-девчоночьи, звонко — и они оба рухнули в высокую траву, не удержав равновесия. Андромеда оказалась снизу, Джереми сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить её своей тяжестью. Их лица были в ладони друг от друга.

— Догнал, — выдохнул он. — Я же говорил.

— Случайно, — она дышала часто — не потому, что устала, а потому, что забыла, как это приятно — дышать быстро от смеха и бега.

— Не случайно, — он улыбнулся. — Ты дала себя догнать.

— Неправда.

— Правда. Ты могла бежать быстрее ветра. А бежала как человек.

Она замолчала, глядя в его серые глаза, такие близкие. Потом медленно подняла руку и коснулась его щеки — кончиками пальцев, легко, будто боялась обжечь.

— Я хотела, чтобы ты догнал, — призналась она шёпотом.

Он наклонился ближе, и их лбы почти соприкоснулись.

— Андромеда…

— Шшш, — она прижала палец к его губам. — Не говори ничего. Просто… побудь рядом.

Он и был рядом. Совсем рядом. Руки его лежали по обе стороны от её головы, трава щекотала щёки, солнце пробивалось сквозь листву и рисовало на них золотые пятна.

И в этот миг — в это самое «почти» — с другой стороны сада раздался треск.

Сухой, резкий.

Как переломанная кость.

Джереми напрягся. Андромеда повернула голову.

В тени кипарисов, на краю дорожки, стоял Аполлион. Он смотрел на них — точнее, на то, как Джереми лежит на царице, как её рука касается его лица. В его руках был лук. И стрела — которую он только что переломил пополам, не целясь, не стреляя, просто — сжал пальцы, и сухое дерево хрустнуло.

— Аполлион… — начала Андромеда, пытаясь подняться.

— Не вставай, — сказал он глухо. Голос его звучал пугающе спокойно. — Я уже всё понял.

Он бросил обломки стрелы на землю, повернулся и пошёл прочь — не спеша, не оглядываясь. Но его спина была прямой, как натянутая тетива, и каждый шаг отдавался в тишине сада тяжёлым, обречённым эхом.

Андромеда села. Джереми помог ей встать. Они оба смотрели вслед охотнику.

— Он сделает что-то глупое, — сказала она.

— Или мудрое, — тихо ответил Джереми. — В зависимости от того, что считает правильным.

— Мы должны пойти за ним.

— Нет, — он взял её за руку. — Дай ему время. Он не враг тебе. Он… тот, кто любит и не умеет сказать.

Она посмотрела на обломки стрелы, лежащие в траве.

— Ты поэтому отошёл на три шага тогда? Пожалел его?

— Я пожалел не его, — сказал Джереми. — Я пожалел тебя. Терять верного охотника — плохо. Терять друга — ещё хуже.

Андромеда подняла один обломок. Сломанная стрела Артемиды — даже дерево было древним, тёмным, с какими-то рунами. Она сунула обломок за пояс.

— Пойдём, — сказала она. — Нам нужно поговорить с ним. Но не сейчас. Пусть остынет.

Они вышли из сада, держась за руки. Солнце пекло, пчёлы гудели, но радость ушла — её сменила тревога. Тяжёлая, как натянутая тетива, которая вот-вот лопнет.

Где-то в глубине дворца хлопнула дверь.

Андромеда закрыла глаза и подумала: «Аполлион, прости. Но я не могу любить тебя. Не так, как хотелось бы тебе».

И это было той правдой, от которой не спасала даже магия чистилища.

После того дня в саду Андромеда и Джереми стали осторожнее. Не потому, что боялись осуждения — им было всё равно, кто что скажет. Но Аполлион исчез. Не покинул дворец окончательно — его видели в городе, на стенах, иногда в оружейной, — но за обедом он больше не появлялся, а если и попадался на глаза, то здоровался сухо и уходил, не дожидаясь ответа.

Прошла ещё одна неделя. Тепло сделалось почти летним — акация распустила белые кисти, жасмин засыпал сад сладким ароматом, а в пруду у фонтана заквакали лягушки. Андромеда сидела на скамье под старой оливой — там же, где их застал Аполлион, — и читала свиток с отчётами. Джереми где-то пропадал с утра, и она начинала беспокоиться.

— Госпожа, — служанка подбежала запыхавшись, — господин Джереми просил вас выйти в сад. К беседке у южной стены.

— Что там? — спросила Андромеда, откладывая свиток.

— Не сказал. Сказал, что сюрприз.

Она усмехнулась и пошла.

Южная стена сада была увита диким виноградом, который только-только начинал распускать молодые листья. В тени, в беседке, стоял Джереми — без туники, в одной льняной рубахе с закатанными рукавами, с влажными от росы волосами. В руках он держал венок.

Не простой — он сплёл его из множества цветов: белые звёздочки жасмина, нежно-розовые лепестки дикой яблони, синие головки цикория, желтые огоньки одуванчиков и тонкие веточки плюща, переплетённые между собой. Венок был свежим, ещё блестел каплями утренней росы, и пахло от него так, что у Андромеды закружилась голова — впервые не от голода, а от красоты.

— Ты... — начала она и замолчала.

— Я хотел подарить тебе корону, — сказал Джереми, — но корона — это тяжёлый металл и власть. А ты сегодня не царица. Ты девушка в саду. И девушке идёт венок.

Он подошёл и надел венок ей на голову. Цветы защекотали лоб, упали на чёрные кудри, и Андромеда вдруг почувствовала себя такой живой, какой не была даже до черепа. Простой, человеческой, настоящей.

— Нравится? — спросил он, отступая на шаг, чтобы полюбоваться.

— Очень, — она коснулась лепестков. — Но люди увидят. Скажут, царица как девка простая.

— Пусть говорят, — он пожал плечами. — Ты им царица. А мне ты... просто ты.

Она хотела ответить, но в этот миг за их спинами раздался сухой треск сучка.

— Идиллия, — сказал Аполлион.

Он стоял в проходе беседки, загораживая солнце. За его плечом висел лук — на этот раз со стрелой, одной-единственной, вложенной в тетиву. Он не целился, но и не опускал оружие.

— Аполлион, — Андромеда шагнула вперёд, встав между ним и Джереми. — Убери лук.

— Я не собираюсь стрелять в твоего гостя, царица, — голос охотника был спокоен, но в нём слышалось что-то надтреснутое, как та сломанная стрела. — Я пришёл поговорить.

— Тогда говори, — Джереми вышел из-за спины Андромеды, встал рядом. Не прячась. — Я слушаю.

Аполлион перевёл взгляд с неё на него. Медные глаза горели.

— Ты, — сказал он, обращаясь к галлу, — кто ты на самом деле? Не торговец. Не гость. Ты появился в бурю, когда все сидели по домам, и пришёл прямо к нам. Ты втёрся в доверие к царице. Ты спишь во дворце, ешь за её столом, гуляешь с ней по саду... и плетёшь венки. Ни один торговец не станет плести венки для царицы.

— А что станет делать торговец? — спросил Джереми.

— Торговец будет торговать, — Аполлион сделал шаг вперёд, и теперь между ними было не больше двух локтей. — Ты не торгуешь. Ты не ищешь товары. Ты ищешь что-то другое. Или кого-то.

— Ты ревнуешь, — спокойно сказал Джереми. — Тебе больно смотреть на нас. Я понимаю. Но это не повод тыкать в меня стрелой.

— Я не ревную, — голос Аполлиона чуть дрогнул. — Я защищаю. Она — не просто женщина. Она царица. И она связана с силами, о которых ты понятия не имеешь. А ты — неизвестный чужак, который пришёл неизвестно откуда.

— Я галл, — Джереми не отводил глаз. — Из племени, которое хранит древние тайны. Я ищу сосуды для душ, чтобы вернуть равновесие. Я не враг. И я не причиню вреда Андромеде. Даже если она сама попросит.

— Достаточно! — Андромеда шагнула между ними, разведя руками. — Аполлион, ты переходишь границы. Джереми — мой гость, и он останется, пока я хочу. Если ты не можешь с этим смириться — уйди. Но не смей угрожать ему в моём присутствии.

Аполлион посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах была боль — настоящая, глубокая, которую он прятал годами.

— Ты выбрала его, — сказал он тихо. — Я понял. Но знай, царица: если он окажется предателем, я убью его. И даже ты меня не остановишь.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. На этот раз без треска — шаги его были почти бесшумными, как у охотника, крадущегося за добычей.

В беседке повисла тишина.

Джереми выдохнул.

— Он действительно тебя любит, — сказал он. — Не как охотник — как мужчина.

— Я знаю, — Андромеда сняла венок, посмотрела на него, потом снова надела. — Но я не могу ответить ему. Никогда не могла.

— А мне можешь?

Она повернулась к нему. Солнце светило сквозь виноградные листья, рисуя на его лице зелёные тени. Серые глаза смотрели спокойно и терпеливо — как всегда.

— Я не знаю, — честно сказала она. — Я не знаю, что я чувствую. Я так долго была мёртвой внутри, что теперь… все чувства перемешались. Я боюсь назвать это именем.

— Не называй, — он взял её за руку. — Просто будь.

Она кивнула, и они пошли обратно к дворцу — медленно, касаясь плечами. Венок на её голове чуть съехал набок, но она не поправляла, и Джереми не поправлял, и это было правильно — как и всё, что с ними случалось в эту странную тёплую весну.

Аполлион смотрел на них с крепостной стены, сжимая перила так, что камень пошёл трещинами.

— Я убью тебя, галл, — прошептал он. — Не сейчас. Но однажды.

Ветер унёс его слова, не донеся до тех, кому они были адресованы.

Ночь. Дерево. Кивок.

Луна висела низко, жемчужная, почти полная, и сад в её свете казался вылитым из серебра. Андромеда не спала — она почти перестала спать по ночам, с тех пор как весна вошла в полную силу. Слишком много мыслей. Слишком много того, что нельзя сказать днём.

Она накинула на плечи тонкий плащ — больше для вида, не для тепла — и выскользнула из покоев. Стража у дверей замерла, вытянулась: царица не любила, когда её окликали по ночам. Она кивнула им — коротко, как всегда — и пошла по коридору, вниз по лестнице, через малую дверь в сад.

Ночной воздух пах зеленью и влажной землёй. Где-то у пруда негромко квакали лягушки, в кустах соловей пробовал голос. Андромеда шла медленно, босиком по траве — сандалии она сбросила ещё на пороге. Ноги холода не чувствовали, роса приятно холодила кожу.

Две фигуры у старой оливы — стражники, сменные. Увидев царицу, они прижали руки к груди и поклонились, опустив глаза. Андромеда кивнула им — тоже молча — и прошла мимо, туда, в глубь сада, где рос её любимый дуб. Не тот, у которого она пряталась от гончих. Другой. Старый, раскидистый, с ветвями, уходящими в небо, как пальцы великана. Она забиралась на него ещё девочкой, когда хотела побыть одна.

Дуб был всё там же. Она легко подпрыгнула, ухватилась за нижнюю ветку и подтянулась — без усилий, одним движением. Устроилась в развилке, привалившись спиной к шершавому стволу. Отсюда сад был как на ладони: серебряные дорожки, чёрные тени кипарисов, белые пятна цветущих яблонь.

Она смотрела на луну и думала о Джереми. О том, как он смеялся, когда они бегали по саду. О том, как сплёл венок — и как она его надела, и как ей было хорошо. Просто хорошо, без примеси страха или вины. Впервые за многие годы.

И тут краем глаза она заметила движение у крепостной стены.

Тень. Высокую, знакомую. Лук за спиной, плащ, накинутый на плечи. Аполлион.

Он стоял в тени старого тиса, прислонившись к стволу, и смотрел в её сторону. Не скрываясь. Не приближаясь. Просто был там.

Она видела его лицо в лунном свете — бледное, измождённое, с провалами под глазами. Он не спал. Может быть, так же, как она. Может быть, думал о своём.

Андромеда не позвала его. Не улыбнулась. Не сделала того жеста, который мог бы быть истолкован как приглашение.

Она просто посмотрела на него — долгим, спокойным взглядом — и кивнула.

Один кивок. Не «иди сюда». Не «отойди». Просто «я тебя вижу. Я знаю, что ты здесь. И у меня нет к тебе ни злобы, ни просьбы».

Потом она отвернулась и снова уставилась на луну.

Спиной она чувствовала его взгляд — тяжёлый, полный всего, что он не мог сказать. Она знала, что он стоит там, сжимая лук, и смотрит на неё. Знала, что каждую ночь он бродит по саду, охраняя её сон, даже когда она не спит. Знала, что он любит её той любовью, на которую она не могла ответить.

Но она была честна с собой: она не хотела отвечать. Никогда не хотела. Слишком долго он был для неё не мужчиной — стражем, тенью, напоминанием о том, что она — чудовище, за которым нужен глаз. С Джереми она могла быть собой. С Аполлионом — только царицей, которую нужно охранять.

Шагов она не услышала. Но когда через минуту бросила взгляд на тис — его там уже не было.

Осталась только пустота. И ночь. И её мысли.

Она погладила пальцами амулет, подаренный Джереми — серебряное деревце, согревшееся на груди.

— Прости, — прошептала она в темноту. Кому? Аполлиону? Себе? Миру, который хотел от неё одного, а получил другое?

Луна не ответила.

Андромеда посидела ещё немного, спустилась с дерева и пошла обратно во дворец. Стража у оливы снова поклонилась. Она снова кивнула. И всю дорогу до своих покоев думала только о том, как завтра утром Джереми улыбнётся ей — тёплой, простой улыбкой человека, который не ждёт от неё ничего, кроме её самой.

И этого было достаточно.