Жажда Сильнее Меня
Сразу после того,как погас последний хруст
Тишина. Абсолютная, как на дне колодца.
А потом — боль.
Не в шее. Та прошла, срослась, забылась. Боль пришла оттуда, откуда не ждёшь: из горла. Сухого, сжатого, будто кто-то влил внутрь не золото, а раскалённый песок.
Андромеда открыла глаза.
Сводчатый потолок, зелёные трещины, каменный алтарь под спиной. Она лежала на боку, и первое, что она увидела, — рука Кетсии. Мёртвая, уже синеватая, с посиневшими ногтями, торчащими из-под рваного плаща.
Жажда.
Не просто хотелось пить. Горло сжималось судорогой, язык прилипал к нёбу, а внутри, в животе, разрасталась чёрная пустота, которая требовала... крови.
Нет. Не крови. Чего-то живого. Сырой, пульсирующей жизни, чтобы заткнуть эту дыру.
Андромеда попыталась отползти, но тело не слушалось. Оно само, словно управляемое чужим инстинктом, потянулось к Кетсии. К её шее, ещё хранившей тепло смерти.
— Нет... — прошептала Андромеда, но голос сорвался на хрип.
Пальцы впились в плечи мёртвой подруги. Лицо Кетсии застыло с открытыми глазами, и Андромеда зажмурилась, чтобы не видеть их. Она не хотела. Не хотела! Но голод был сильнее. Гораздо сильнее, чем любой страх или отвращение.
Она впилась зубами в безжизненную плоть у ключицы.
Ничего. Сухо. Холодно. Только привкус железа и горечи. Ни капли той влаги, что рвалась изнутри. Андромеда зарыдала, не разжимая челюстей, — от отчаяния, от голода, от осознания, что она теперь делает.
И вдруг — стон.
Позади, там, где лежал Сайлас.
Она выплюнула кусок плаща и обернулась. Её губы были перепачканы тёмным, почти чёрным. Глаза горели — не серебристо-чёрным, как раньше, а тусклым, вулканическим золотом.
Сайлас шевелился.
Он сидел, неестественно выпрямившись, и его голова медленно поворачивалась, возвращаясь в нормальное положение. Хруст позвонков, срастающихся заново, был отчётливо слышен в тишине подземелья.
Он открыл глаза.
Чёрные. Без белков. Такие же, как перед смертью.
И посмотрел прямо на Андромеду. На её окровавленный рот. На тело Кетсии у её ног.
— Ты... — прохрипел Сайлас. Его голос звучал так, будто камни терлись друг о друга. — Ты пила из мёртвой? Глупая.
Он попытался встать, но ноги подкосились. Он упал на четвереньки, и из его горла вырвался кашель — сухой, рваный, без капли влаги.
— Нам нужна живая кровь, — сказал он, поднимая на Андромеду свои бездонные глаза. — Иначе мы будем вечно мучиться. Как проклятые. Как те, кого забыли даже боги.
Он протянул к ней руку. Та самая, что держала флакон. Теперь на ней не было печати — только гладкая, мраморно-бледная кожа.
— Ты чувствуешь это? — спросил он. Голос его дрожал — впервые за всё время. — Жажду, которая никогда не утихнет. Голод, который не утолить мёртвой плотью.
Андромеда молча смотрела на него. На свои руки. На мёртвую Кетсию между ними.
И где-то наверху, в лесу Олимпа, снова раздались шаги. Но теперь их было больше. Гораздо больше.
Охота только начиналась. Но теперь у охотников появилась дичь, которая не умирает.
Андромеда смотрела на протянутую руку Сайласа. На его мраморно-бледные пальцы. На чёрные глаза без дна.
И в ней что-то окончательно оборвалось.
— Ты… — прошептала она, и голос её зазвучал ниже, чем когда-либо. — Ты убил её. Ты свернул мне шею. Ты влил в меня эту мерзость.
— И теперь мы бессмертны, — Сайлас не убрал руку. — Вместе.
— Вместе? — Андромеда медленно поднялась. Её тело двигалось иначе — легче, быстрее, словно кости стали из вулканического стекла. — Ты сказал, что не любил её. Сказал, что я была инструментом.
Она шагнула к нему. Один шаг. Второй.
Сайлас вдруг напрягся. Его новая вампирская сущность, ещё не окрепшая, не завершённая — ведь он выпил зелье всего несколько минут назад, — вдруг завизжала внутри, как зверь, почуявший хищника крупнее.
— Что ты… — начал он.
Андромеда набросилась.
Не успел Сайлас вскинуть руки — она уже сбила его с ног. Они покатились по каменному полу, мимо тела Кетсии, и Андромеда оказалась сверху. Её пальцы вцепились в его плечи с такой силой, что камни под ними пошли трещинами.
— Ты не бессмертный, — прорычала она, наклоняясь к его шее. — Ты — недоделок. Недообращённый. Твоя кровь ещё помнит, как быть смертной.
Она почуяла это. Запах. Под тонкой, только что застывшей золотистой кожей Сайласа текла не та чудесная жидкость, что он выпил. Его тело не успело переварить зелье до конца. Он был открытой раной, текущей жизнью.
— Андромеда, стой! — Он попытался оттолкнуть её, но её силы были… огромны. Чистилище, которым она питалась годами, — оно не ушло. Оно смешалось с зельем, сделав её в десять раз сильнее любого новорождённого.
Она не слушала.
Она впилась зубами ему в шею — туда, где билась жилка. И выпила.
Первой мыслью было: горячо. Кровь Сайласа оказалась кипящей, как расплавленный свинец. Но жажда внутри Андромеды не знала пощады. Она пила. Пока его тело не начало дергаться. Пока его крик не перешёл в хрип. Пока его чёрные глаза не начали светлеть, возвращая обычный, человеческий цвет — на миг, перед самым концом.
В этом последнем взгляде не было ненависти.
Только узнавание.
— Так… вот… как… — прошептал он, бледнея на глазах.
И затих.
Андромеда оторвалась от его шеи. Её рот был залит золотисто-чёрной кровью. Она выпрямилась, и впервые с той ночи её горло перестало сжиматься. Жажда отступила. На её место пришла пугающая, ледяная ясность.
Она посмотрела на два тела у своих ног. На Кетсию. На Сайласа.
Она убила их обоих. Одного — не своими руками, но предательством не предотвратила. Второго — вот этими самыми руками, зубами, жаждой.
Андромеда вытерла губы о край собственного плаща.
Сверху, сквозь толщу земли, донёсся голос — уже не хор, а одинокий, вкрадчивый:
— Девочка… мы чувствуем, что ты сделала. Ты стала сильнее. Но и голоднее. Выходи. Мы поможем.
Она медленно подняла голову к потолку.
— Поможете? — повторила она тихо. — Или сожрёте, как я сожрала его?
Тишина.
Андромеда шагнула к стене, туда, где зеленоватый свет просачивался сквозь трещину. Сунула пальцы в щель и потянула. Камень поддался, как глина.
Свежий ночной воздух ударил в лицо. Где-то далеко выли гончие.
Она встала на пороге разлома, над двумя мёртвыми, — и вдруг поняла одну вещь, от которой кровь стыла бы в жилах, будь она ещё человеком.
Она больше не чувствовала ни страха, ни вины.
Только голод.
И холодное любопытство: кто следующий.
Андромеда стояла над телом Сайласа. Ветер из разлома трепал её волосы, но она не чувствовала холода. Она смотрела на его бледное лицо, на запёкшуюся рану на шее, на руки, которые ещё минуту назад тянулись к ней.
— Нет, — сказала она тихо. — Ты не уйдёшь так просто. Не в вечную тьму. Не в покой.
Она опустилась на колени рядом с ним. Коснулась его лба — холодного, воскового. И закрыла глаза.
Внутри неё, там, где только что бушевал голод, теперь разгоралось нечто иное. Не магия природы. Не гнев титанов. Не кровь чистилища. Что-то новое, рождённое из смеси всего этого и её собственной воли.
Она сложила ладони на его груди — туда, где сердце уже не билось.
И прошептала:
— Σφραγίστε την ψυχή σας σε ένα μισοπεθαμένο σώμα.
Слова сами сорвались с губ. Она не учила их. Никто не учил. Они пришли из глубины, из той самой тьмы, что текла теперь вместо крови.
Воздух в подземелье задрожал.
Зелёный свет в трещинах погас, сменившись багровым. Пол под коленями Андромеды пошёл рябью, будто камень стал водой. А тело Сайласа… выгнулось.
Из его рта, из ноздрей, из ушей повалил серебристый дым — тот самый, что когда-то источал череп в расщелине. Но дым не рассеялся. Он закрутился воронкой, затянулся обратно — вместе с последним вздохом, который Сайлас не успел сделать при жизни.
Он открыл глаза.
Но это уже не были чёрные глаза вампира. Не человеческие. Глаза его стали мутно-белыми, как у мраморной статуи, в глубине которых едва теплилась искра.
— Ан… дро… меда… — прохрипел он. Голос его звучал так, будто говорил не он, а ветер в пустой гробнице.
— Ты убил Кетсию, — сказала она, не поднимаясь. — Ты попытался убить меня. Ты хотел стать вечным, забрав наши жизни.
Она наклонилась к самому его лицу.
— Теперь ты вечен. Но ты — полумёртвый. Твоё тело не умрёт до конца. Твоя душа не уйдёт в Аид. Ты будешь чувствовать всё: голод, боль, холод, одиночество. Но никогда не сможешь ни утолить, ни умереть.
Сайлас попытался поднять руку — она поднялась, но согнулась под неестественным углом. Кости не слушались. Тело отказывало, но не распадалось.
— Зачем… — прошептал он.
— Затем, — Андромеда выпрямилась, — чтобы ты помнил каждую секунду, что сделал. Пока я не решу, что ты достаточно настрадался.
Она шагнула к разлому в стене. Свежий воздух ударил в лицо, но теперь она чувствовала в нём не только ночную прохладу, но и запахи: кровь гончих, пот богов, страх смертных за много стадий отсюда.
Она обернулась на пороге.
Сайлас лежал на каменном полу, беспомощный, с мутными глазами. Рядом — тело Кетсии, которое уже начинало каменеть.
— Я вернусь за тобой, — сказала Андромеда. — Когда пойму, что делать дальше. А пока — лежи. Думай.
Она шагнула в ночь.
И в тот же миг лес Олимпа наполнился воем — не охотничьим, а растерянным. Гончие почуяли, что дичь стала хищником. И что правила игры изменились навсегда.
Андромеда шагнула в разлом.
Туннель оказался узким, сырым, вырубленным не то природой, не то древними руками. Стены его пахли грибницей и ржавчиной, а пол был скользким, будто каждая пядь земли здесь пропиталась чьими-то слезами. Или кровью — Андромеда теперь различала эти запахи с пугающей чёткостью.
Она шла вперёд, инстинктивно угадывая повороты. Где-то далеко слева слышался гул подземной реки. Где-то справа — шаги тех, кто не осмеливался приблизиться. Туннель вывел её к старому колодцу на окраине города, к жилым кварталам, где даже в такой поздний час теплились огни.
Она выбралась наружу под покровом черноты.
И сразу же мир ударил по ноздрям запахом жизни.
Горожане. Даже в этот час у какого-то дома справляли тризну — пахло жареным мясом, вином и… телами. Живыми телами. Андромеда замерла, вцепившись в край колодца, и почувствовала, как в горле просыпается та самая сухая, рвущая всё изнутри жажда.
Сердце? У неё больше не было сердцебиения — она заметила это только сейчас. Вместо пульса внутри шевелилась какая-то вязкая, голодная тьма. И она тянулась к каждому прохожему, к каждому дыханию.
— Сестрица, не видала ли ты моего козла? — окликнула её старая женщина с корзиной.
Андромеда на секунду представила, как впивается в дряблую шею. Как тёплая, густая кровь заливает рот. Как утоляет то, что нельзя назвать жаждой — это было нечто гораздо древнее.
Она зажмурилась, стиснула кулаки до хруста, который теперь срастался быстрее треска.
— Нет, — выдавила она. — Не видала.
И пошла дальше, не оборачиваясь.
Каждый шаг давался с трудом. Мимо проплывали лица: пьяный кузнец, девочка с кувшином, старый раб. Андромеда впивалась ногтями в ладони, оставляя глубокие борозды, и чувствовала, как те затягиваются за секунды. Она училась контролировать голод. Пока у неё получалось плохо. Но она хотя бы не набрасывалась.
— Ещё немного, — шептала она себе. — Ещё немного до дворца.
Дворец отца высился в центре города — беломраморный, с колоннами из зеленоватого камня, с факелами у входа. Андромеда не могла войти через парадную дверь — стража узнает, начнутся вопросы, а потом и до богов дойдёт слишком быстро.
Она обогнула здание с теневой стороны, туда, где из стены росли корни старой оливы. Там было её окно — второе с краю, на втором этаже. В детстве она вылезала через него к садовнику за сладостями.
Она подпрыгнула, ухватилась за карниз — и в тот же миг из-под её пальцев посыпалась крошка. Мраморная кладка не выдержала сверхчеловеческой силы. Андромеда дёрнулась, потеряла равновесие и полетела вниз, спиной на раскидистые ветви оливы.
Сухой, отчётливый хруст пронзил ночную тишину.
Боль оказалась странной — не оглушающей, как раньше, а острой, короткой, будто кто-то воткнул иглу в позвоночник и тут же вытащил. Андромеда застонала, скатилась с веток и упала на землю, ломая куст роз.
— Чтоб тебя, — прошипела она, ощупывая спину.
Ребра. Три ребра сломано. Позвонок? Кажется, тоже. Она лежала на спине, глядя в тёмное небо, и пыталась понять, как теперь ползти к лекарю. Когда почувствовала странное тепло внутри.
Кости… шевелились.
Она села, растерянно моргая. Хруст в груди повторился — но наоборот. Будто каждая треснувшая косточка находила своё место и срасталась. Одни за другими. За несколько секунд.
Андромеда тихонько рассмеялась — нервно, надрывно.
— Даже это, — пробормотала она, вставая. — Даже теперь я не могу просто умереть. Или просто покалечиться. Спасибо, Сайлас. Спасибо за такой подарок.
Она отряхнулась. Ни синяков, ни царапин. Только порванная туника и привкус старой крови на губах.
Второй прыжок удался. Она вцепилась в оконный проём, подтянулась и бесшумно перевалилась через подоконник. Тяжёлые занавеси упали за спиной.
Её покои. Всё, как она оставила утром: несмятая постель, чаша с оливками на столике, лампада, которая догорела ещё на закате. Родной запах лаванды и шерсти.
Андромеда прислонилась спиной к стене и медленно сползла на пол.
— Я дома, — прошептала она. — Но уже не та, кто уходил.
За окном выла собака. Или не собака. Андромеда закрыла глаза и поняла, что слышит, как в соседней комнате спит её служанка. Слышит кровь в её жилах. Тихие, манящие удары.
Она сжала голову руками и просидела так до рассвета — ни живая, ни мёртвая, пытаясь не наброситься на тех, кого когда-то любила