Цвет любви нашей - закаты на Сицилии

За окнами Симрисхамна, расположенного на южном побережье Швеции, вот уже четвёртый час лил, кажется непрекращающийся, дождь. И был он до того разнообразным, что Николетта, сидящая на диване перед панорамным окном, готова была насчитать с десяток его видов, которые она увидела за это время. 

Стены комнаты, в которой она сидела были увешаны остатками былой славы, ранее, как дорогая память, теперь же, как мазохистская насмешка. Повсюду были плакаты фильмов, всевозможные грамоты, фотографии с красных дорожек - всё это казалось таким далёким, будто бы специфичными деталями интерьера, никак не касающихся хозяйки дома. Призраки прошлого, её окружавшие, должны были стать поддержкой, толчком вперёд, ныне лежали тяжелым грузом на плечах, морально добивая. Николетта не могла снять их со стен, замазать штукатуркой следы от шурупов и перекрасить стены - не было сил, не было желания, не было причины. Изо дня в день ей всё сложнее было встать с постели, доплестись до кабинета, снова гипнотизировать пустой лист, так дразнивший своей белизной. Он был пустым, как и разум Летты - не было больше ни одной прорывной идеи, которая могла спасти её от полного краха. И дело было даже не в том, что она позволяла себе выпить или в очередной раз воздержаться от приёма пищи - проблема её пустоты была куда глубже. Не пресыщение или выгорание - избыток.

Всю свою жизнь ей чего-то не хватало: денег, любви, признания, времени. Всё изменилось, когда она встретила Кристин. Молодая светловолосая румынка столкнулась с ней на одной из ночных вечеринок в Бухаресте, куда Николетта попала совершенно случайно, когда её новоиспечённый друг, с которым она познакомилась в отеле, решил показать, тогда ещё совсем юной писательнице, прелести ночной жизни Румынии. 

Жизнь изменилась, стала незабываемо яркой, словно книги, которые через пару лет напишет Николетта. Книги, которые впоследствии станут невероятными фильмами, покорившими мир. Всё, о чём она когда-либо мечтала - оказалось у неё на ладони. И она бережно хранила всё, что ниспослала ей Вселенная. 

Девушки поженились и даже купили дом на родине шведки, в котором ни на день после переезда не гасла любовь. Всё ей было поглощено. 

Это не было пресыщением и выгоранием. Совершенно точно. Николетта бы заметила, обязательно заметила, если бы медленно тухла, но нет же, она светила ярче самих звёзд на небе. А затем, одним воскресным утром, всё вдруг исчезло, будто кто-то ударил прямо в солнечное сплетение. 

Никакие анализы, психологи и МРТ не помогли девушке, врачи разводили руками и всё пытались всучить пресловутые цветные таблеточки, от которых Николетта яростно отмахивалась. Она не хотела идти по этому пути, боялась, что таблетки притупят её сознание, не дадут ей больше создавать миры, не дадут ей спрятаться от трудностей жизни в своей голове. Она была эскапистской, которая смогла заработать на своём психологическом недуге. Ей нравилось отключаться, уходить в себя, пока очередной громкий звук из реальности не вырвет её из забвения. И вдруг это стало невозможным, словно кто-то закрыл дверь и выбросил ключ: она билась об эту дверь, как раненый зверёк, застрявший в капкане. В капкане собственной привычки бежать от реальности - сама же его и расставила, упрятав в траве. Мазохистка. 

— Может уедем? – раздался внезапный, но приятный мягкий голос, и рука Николетты замерла, до сей поры медитативно перебирающая волосы женщины, который этот голос и принадлежал. 

— Куда, kattunge? – хрипло спросила Летта и тут же откашлялась, почувствовав, как зажгло в горле от долгого молчания. 

— На Сицилию конечно, – ответила Кристин с такой интонацией, словно это было что-то до смешного очевидное, словно её жена должна была прочитать её мысли до того, как женщина успела открыть рот. 

Николетта выгнула бровь, посмотрев на лежавшую на её коленях Крис. — Я? На Сицилию? Дорогая, это то же самое, что топить лёд огнём. Я шведка, если не забыла. Не издевайся уж так откровенно. 

— Но женилась ты на румынке, – Кристин тут же поднялась, сев на диване. Женщина обвила шею писательницы руками, умоляюще смотря на неё. — Ну, пожалуйста, давай поедем. Тебе нужно передохнуть. 

Николетта тут же покачала головой, отцепляя руки жены от себя, словно давая понять, что она закончила, так и не начавшуюся, дискуссию. 

— Я же переехала сюда ради тебя, – Кристин нахмурилась, залезая к женщине на колени, — а это то же самое, что закинуть костёр снегом. Ну Николетта, Летта-а-а, Леточка. 

— Не поеду я ни на какую Сицилию, – безапелляционно заявила писательница, скрестив руки на груди. 

— Мне поехать одной? – Кристин выгнула бровь, в попытке взять женщину на слабо. 

— Как пожелаешь. 

Женщина хотела разозлиться, начать ссору, как они делали это раньше, но у неё не получилось. Будто горячую южную кровь румынки и правда охладили шведские снега и ветра: она стала более рассудительной, спокойной и умиротворённой, какой поначалу совсем не была. 

В молодости девушки всегда страстно ссорились и не менее страстно мирились, колотя посуду и сбрасывая вещи со столов, на который Николетта затем усаживала Кристин, чтобы загладить, зацеловать свои провинности. Летта всегда была по-шведски терпеливой и холодной, но после встречи со своей будущей женой, в ней что-то переломилось, её ранее бело-синий мир льдов стал цвета луговых трав и спелых персиков, растущих в саду Кристин, за которым она ухаживала на своей родине. 

Румынка, давно уже достигшая своих тридцати, которые медленно, но верно приближались к сорока, уткнулась лбом в плечо Николетты и удручённо простонала. — Вот возьму и уеду от тебя, женщина, – Кристин почувствовала, как её талию обвили чужие руки и улыбнулась. Даже спустя десяток лет её жена всё ещё оставалась привязанной к ней. Такие противоположные.

Их контраст было невозможно уместить в голове. Друзья и родственники не пророчили им длинного совместного будущего - "и года не протянут". Но они протянули, и не год, а целых пятнадцать лет и семь месяцев. Так и не решившись завести детей и даже домашних питомцев, они подарили всю любовь друг другу, на счастья и на зло всему внешнему миру крепко державшись за руки, рядом. 

— Поехали со мной, – вновь попыталась Кристин, поцеловав женщину в плечо. — Я не шучу, я поеду одна, есть пасту, пить вино и целоваться с сицилийками, – хватка на талии стала жёстче, — и не только целоваться... конечно с твоего позволения, draga mea. 

— Невыносимая южанка! – прошипела сквозь зубы Николетта, стискивая жену в объятиях - эта женщина всегда доводила её до исступления своим кокетством, своенравностью, такой свободой и открытостью сердца, которой обладали люди тёплых стран Европы. 

— Чёрствая северянка, – Кристин прикусила кожу на плече Летты, отчего та вздрогнула, чуть ли не подскочив с дивана. — Раздражаешь меня, неимоверно. Всегда нужно быть такой упёртой? 

Николетта вновь посмотрела в окно и с удивлением для себя обнаружила, что дождь наконец-то закончился, хотя пару минут назад он неразрывной стеной срывался с туч, разбивая о землю - сегодня будет не проехать, потому что все земельные дорожки в их небольшом прибрежном городке превратились в месиво из грязи, камней и песка.

— Покупай билеты, – вдруг сорвалось с губ писательницы, и она даже распахнула глаза, осознав, что сказала это вслух. Будто потайное желание, небывалый авантюризм вырвался наконец из недр её души, которую она давным-давно закрыла. Даже от собственной жены. Даже от себя. 

— Что? – удивлённо переспросила румынка, отстраняясь, чтобы посмотреть на жену, которую, вероятно, только что кто-то подменил. — В чём подвох, Летта? 

— Ни в чём, покупай билеты, хоть завтра полетим, – пожала плечами женщина, понимая, что зря согласилась на эту авантюру, но не в силах более отказывать Кристин, воодушевляющее улыбнулась уголками губ. Возможно, отдых и правда пойдёт ей на пользу. 

— Люблю тебя, – женщина уткнулась Николетте в шею, целуя её, глупо хихикая, как могла только она, щекоча своим дыханием мягкую кожу жены, — северянка.— Чёрствая? – лукаво спросила писательница. 

— Нет, любимая...любимая северянка, – вдруг слишком серьёзно ответила Кристин. — Прости, я не хотела тебя обидеть. Ладно, возможно, хотела, просто... 

— Просто я обидела тебя первой, – Николетта осторожно провела рукой по спине жены, поглаживая её через ткань белой хлопковой рубашки. — Извини, я не хотела, правда. Ты не невыносимая. На самом деле, ты замечательная, Крис. Ты ведь это знаешь? 

— Знаю, – женщина улыбнулась, и Летта, почувствовав это, повторила за ней, всё ещё наблюдая за шведским безмятежным пейзажем открывавшимся из панорамного окна их гостиной. 

— Иди, собирай вещи, я закажу билеты, – писательница провела руками по спине женщины, возвращаясь к талии и осторожно отстранила жену от себя, точно не понимая от чего испытывала больший дискомфорт - вынужденной физической разлуки от тёплого тела или треклятой поездки, на которую она согласилась. Без объятий сразу стало неуютно в своей неприветливой гостиной, но Николетта сдержала желание прижаться к Кристин, которая уже давно соскользнула с её колен и словно утренний ветер на набережной Бьерреда, исчезла в спальне, заставляя женщину тяжело и прерывисто вздохнуть, словно бриз ей все лёгкие насквозь пробил. 

О небольшом пляжном городке, омываемом проливом Каттегат, что на юго-западе скандинавского полуострова, у Летты хорошие, но совершенно не трогающие воспоминания. Об этом она не вспоминает с улыбкой, Бьерред - ей не дом, женщина упоминала о нём от силы раза три за жизнь. Место, где она родилась никогда не было ей родным. Родители Николетты были странными людьми, как и любые другие человеческие особи на этой планете, но для женщины они были чудны́е по-особенному, и она совершенно не понимала, как такие люди вообще могли уживаться. У матери была неплохая адвокатская практика, которая к сожалению выжимала из неё все силы и приносила сомнительный доход, учитывая потраченное время и нервы, отчего маленькая Николетта воспитывалась отцом - домохозяином и неудачливым писателям, так и не продавшим ни единой книги. Дети обычно стремятся быть похожими на своих родителей, повторяют за ними - иногда это хорошо, иногда не очень. Николетта же хотела знать только одно - что ей нужно делать, чтобы не закончить как они. Молодая писательница не хотела горбатиться сутками на нелюбимой работе, как мама, но судьба отца, выбравшего "истинное призвание" её тоже не восхищала. 

В девятнадцать лет Николетта собрала вещи и уехала в соседний Лунд, получать степень по лингвистике. Она хотела сбежать в Финляндию, Канаду или Новую Зеландию, которую её отец называл маленьким раем, но родители не позволили ей уехать далеко, оплатив обучение в Лундском университете, "старейшем и самом желанном у шведских работодателей". Николетта убила в себе мечтательницу и путешественницу ещё задолго до своего кризиса тридцати. Так, девушка, желавшая поскорее убраться из своего маленького прибрежного городка - сбежала на целых пятнадцать минут езды от него. Но её учёбные годы были не настолько плохи, она смогла скопить приличное количество денег, потому что родители оплачивали её университет, квартиру и еду, за что Летта, несомненно, была им благодарна. Когда учёба закончилась, Николетта никому не сказав, поехала отдохнуть в Румынию и потратить немного накопленных за четыре года денег. Румыния странно близка была холодному скандинавскому сердцу. Николетта никогда не думала, что захочет побывать на юге Европы, но местный колорит так завлёк девушку, когда она случайно нашла буклет в одной из библиотечных книг, что оставшиеся года обучения были проведены в мечтах о поездке. Словно талмуд бессмертных знаний о самых счастливых людях в мире, она перелистывала этот небольшой буклет-путеводитель по Бухаресту. Все дороги словно вели её туда. В Бухарест. 

После поездки в Румынию её жизнь изменилась до неузнаваемости, отчего Летте приходилось периодически проверять реальность на прочность, щипая себя до боли и кусать свои губы от дискомфорта на коже и приятного тепла на сердце - всё это было её жизнью, а не сном. Каждый раз, лежа в своём собственном доме в Симрисхамне, - который, кстати, находился на другом конце Швеции, правда по параллели, а не меридиану, из-за чего её с родителями разделяли какие-то жалкие полтора часа, - окружённая плодами своего труда: книгами, наградами и предметами искусства, купленными за баснословные деньги, и самое главное, окружённая заботой и любовью великолепной блондинки, лежавшей рядом с ней на серых дорогих простынях, который им подбирал, - только вдумайтесь, - личный дизайнер интерьера. Николетта не представляла за какие заслуги она могла получить подобное благословение, но она не часто об этом задумывалась, боясь навлечь на себя беду одной неосторожной мыслью. А затем, вероятно, всё же слишком сильно задумывалась над природой своего счастья, потому что других версий своей нынешней внутренней катастрофы у Летты не было. 

— Дорогая, ты купила билеты? – из размышлений её вырвал голос возлюбленной, усердно стучавшей шкафчиками и всевозможными деревянными вещами в их спальне, отчего создавалось ощущение, что они живут в хижине из сруба шведской секвойи, а не в новомодном бело-сером доме из стекла, построенном в стиле хай-тек, что медленно начал захватывать скандинавскую страну, придя то ли из следующего тенденциям запада - Рейкьявика, то ли из самой Америки, женщина не знала, чем руководствовалась покупая этот дом, но явно не шведским принципом Лагом. В Николетте вообще мало что скандинавского осталось, после контрактов с издательствами по всему земному шару, она стала той, кем мечтала - человеком мира, не прикреплённой к своей стране, женщиной без национальности. 

Это то, что в ней никогда не любили родители, друзья, профессора, соседи. В ней не было присущего скандинавам патриотизма. Может это от того, что мать, когда была беременной ей, смотрела слишком много аргентинских теле новелл, а может от того, что отец был таким же неудачливым мечтателем, как и Летта, а по тому и рассказывал всё детство о прекрасной Новой Зеландии и о том, что в юности хотел уехать туда и работать астрономом в обсерватории, но строгая бабушка Николетты, его мать, - которую девочка не застала, - не позволила ему уехать и мужчина смирившись, женился на перспективной выпускнице юридического факультета, живущей неподалёку. Николетта поджала губы, поняв, что снова ушла в себя, разглядывая интерьер дома, что теперь мозолил глаз. Женщина вздохнула и достала телефон, заходя на сайт авиа перелётов, в несколько нажатий оплачивая привычный первый класс - несмотря на долгий застой в её работе, отсутствие новых контрактов, Николетта и Кристин всё ещё комфортно жили на те деньги, которые получилось накопить и инвестировать с продажи прошлых книг и экранизаций Летты. 

Писательница больше всего остального в этой жизни не любила поверхностных людей и не заметила сама, как превратилась в неразличающую культуры дилетантку, мыслящую стереотипами, которые смешивались как снежный ком в её голове - она точно сходила с ума. 

Женщина в соседней комнате, напевая старую румынскую песенку себе под нос, счастливо собирала вещи в долгожданный отпуск, ей не терпелось поскорее уехать от холода, в привычный тёплый климат. Не то, чтобы проведённые в ветрах и холодах года с любовью всей её жизни были плохи - Швеция показалась Кристин приятным местом, не считая около трёх четвертей от каждого года, когда дожди не стихали. Такие они противоположные - Николетта ненавидела солнечные дни и могла творить лишь во время ливней и сумрака, Кристин же без солнца грустила, но красота скандинавских пейзажей и жизнь у воды сглаживала все их разногласия. Женщина многим пожертвовала, переехав сюда и несмотря на мнение многих людей, окружавших Николетту - друзей, родственников, поклонников, - Кристин не была содержанкой и не жила с известной писательницей ради выгоды. Все эти доброжелатели вечно забывали о том, что супруги познакомились задолго до известности Николетты, задолго до первой её проданной книжки, до первого контракта и первого интервью. Никто из них не вспоминает то, как Кристин сутками убивалась на сменах в бухарестском кафе и сиделкой в доме престарелых, чтобы оплатить счета за свет и воду, чтобы хотя бы купить им с Леттой еды. Никто из них даже не задумывался о том, как тяжело ей было спать по пять часов сутки, а затем снова идти на работу, не видеть свою девушку, которая целыми днями пропадала за ноутбуком, стараясь дописать роман как можно быстрее, облегчить жизнь Кристин хотя бы немного. Но юная румынка никогда не упрекала жену - об этом почему-то тоже никто не упоминал. Николетта была благодарна ей по гроб жизни, пообещав, что когда она прославится - Кристин больше не будет работать ни дня в своей жизни. И она сдержала своё обещание. Она сдержала и ещё с десяток обещаний, никогда не покидая женщину, не давая их любви потухнуть, не изменяя, заботясь о благополучии супруги, а ещё, Николетта никогда не лгала. Как и Кристин, хотя последняя многое утаивала. Не во вред - во благо. Это казалось ей более правильным. 

Кристин собирала свою дорожную сумку и, выглянув в дверной проём, чтобы удостовериться в том, что жена всё ещё сидит на диване, спиной к спальне, спрятала пачку венлафаксина в маленький потайной карман, закидав его понадежнее влажными салфетками и блистерами таблеток. Была у вечно радостной женщины, словно солнце освещает каждого своей улыбкой - тёмная тайна, свидетели которой лишь она и ночь. Призрак прошлого, который не отпускал её всю жизнь, о котором она не рассказала даже своей жене, ведь Кристин всегда была "беспроблемной", такой и хотела оставаться. Её выдавали лишь ночные кошмары, сопровождавшие её каждую ночь, но она сумела приспособиться: сначала это были снотворные, затем, когда они перестали работать из-за привыкания, она перешла на седативные препараты, но когда и их стало не хватать, знакомый фармацевт посоветовал ей венлафаксин, который она пила последние два месяца. Убийственный антидепрессант, который помогал ей засыпать и хотя бы иногда не думать о прошлом, настигающим её, когда она слишком надолго оставалась одна. Это было плохой идеей, потому что препарат вызывал сильное привыкание, а вместе с тем краски жизни терялись. «Хотя, какие краски в этом богом забытом месте» - порой думалось Кристин, но она тут же трясла головой, отгоняя подобные мысли, ведь она сама выбрала эту жизнь и никто её не заставлял это делать, даже Николетта.

★★★

На следующей день супруги выехали в аэропорт, находившийся в двадцати шести километрах от города Лунд, где училась когда-то Летта. Женщина не знала, как к этому относится и решила вовсе об этом не думать, ведя машину по трассе. Ближайший к ним аэропорт - Мальмё-Стуруп, и чем ближе Николетта подъезжала к нему, тем больше ей хотелось стать Томом Хэнксом из "Терминала" и застрять в нём, лишь бы только не покидать родной земли и не лететь в эту дурацкую поездку, на которую она сама же и согласилась. Самая неприятная черта интровертной писательницы - она ненавидела куда-то ездить, с кем-то знакомиться и вообще выходить из своего дома. Если за это не предлагали денег или какой-то бонус - она с вероятностью в девяносто девять и девять десятых процента останется в стенах своего кабинета. Когда навигатор оповестил о повороте налево, женщина увидела, что им осталось ехать ещё около тридцати минут, а затем она сможет кинуть свою машину на платной парковке и отключиться на следующие шесть, а то и семь часов полёта. Глаза слипались сами по себе, словно Николетте снова двадцать, она всю ночь пила с однокурсниками, а на следующее утро её ждала наискучнейшая лекция по английской литературе, которую вёл старый профессор, за спиной прозванный Питтаком, то ли из уважения к его мудрости, то ли от того, что он и правда был похож на древнегреческого мудреца, а может из-за того, что он единственный во всём педагогическом составе одобрил и даже помог в написании исследования Летты о Сапфо - древнегреческой поэтессе, что с острова Лесбос.

«Как неутешная мать
Рыдает о сыне любимом,
Плакал, Питтак, о тебе
Лесбос, угодный богам»

Николетта написала эти строки на чистом белом листе, посередине, разместив сразу после титульного листа. Эти слова являлись надгробной эпитафией Питтака. Научное исследование возымело успех и многие профессора даже извинились, хотя и не открыто, позволив девушке впоследствии получить диплом. Спасибо старому Питтаку. Летта ещё ни раз упоминала профессора в интервью, даже после его смерти. 

Глаза женщины на секунду, а может и на все пять, закрылись, и шины тут же завизжали на мокрой дороге, когда руль был сильно дёрнут вправо, машина чуть не слетела с трассы, угрожая уйти в кювет из-за грязи после вчерашних ливней. Кристин вскрикнула, хватаясь за руль, который кажется совершенно не держался в обмякший хватке Николетты, и она тут же встряхнула головой, поворачивая руль, чтобы вернуться на дорогу. 

— Ты совсем с ума сошла?! – вскрикнула женщина, испуганно смотря на Николетту, которая была потрясена не меньше, руки на руле подрагивали. 

— Я...я не знаю, как это произошло. Господь всемогущий, – голос писательницы дрожал, пока она ошарашенно смотрела то на дорогу, то на свои руки, то на жену. — Летта, что с тобой такой, чёрт возьми? – Кристин вздохнула, сжав переносицу - отличное начало отпуска, они ещё не успели пересечь территорию аэропорта, а уже чуть не угодили в аварию. 

— Моя дорогая, я право не знаю, меня словно отключило, – огорчённо пробормотала Николетта, злясь на саму себя, — я даже отреагировать не успела. 

— Ладно, всё уже позади, – Кристин положила руку на бедро Летты, поглаживая его, чтобы успокоить расстроенную супругу. — Просто будь внимательнее на дороге. 

— Конечно, kattunge, – Николетта кивнула, а затем тяжело вздохнула, посмотрев в зеркало заднего вида. — Кажется, ещё не всё позади. 

— Что? О чём ты, милая? – Кристин взглянула в зеркало заднего вида и увидев полицейскую машину, призывающую их остановиться своей горящей сиреной, закатила глаза. — Ну, молодец, теперь мы опоздаем в аэропорт. Если нас вообще не арестуют. 

— Ладно, успокойся, kvinna, – поджав губу, писательница сбавила скорость и остановилась на обочине, а затем, спустя минуту или две напряженной тишине, в окно машины со стороны кто-то постучал, заставив обеих женщин вздрогнуть, и Летта тут же нажала на кнопку, опуская стекло. 

— Доброе утро, офицер полиции, Бьёрн Гуннарссон, Ваше водительское удостоверение, пожалуйста, – мужчина средних лет, чью голову уже успела коснуться небольшая седина, не приветливо улыбнулся, потому что улыбка не коснулась его глаз, а затем засунул зубочистку себе в рот, подвигав ей пару раз, сжимая челюсти. 

— Доброе утро, офицер, минутку, – Летта потянулась за правами в сумку, лежавшую на заднем сиденье. — Я Вас уверяю, что в нашей остановке не было никакой нужды, мы очень торопимся в аэропорт. 

— Не сомневаюсь, – буркнул мужчина, выхватив права писательницы и критично их осмотрел, словно они были поддельными, а в багажнике женщины везли не меньше чем сотню нелегального оружия и, Бог знает, чего ещё. — Что ж, Вы сейчас чуть не слетели с дороги, поэтому я Вас и остановил. Употребляли спиртные напитки в последние двенадцать часов. 

— Офицер Гуннарссон, ну я и не припомню, возможно, но я точно выпила не больше бокала вина за ужином, так что... 

— Вы употребляли спиртные напитки в последние двенадцать часов, да или нет? – мужчина вскинул бровь, вынимая зубочистку изо рта, чтобы внимательно посмотреть на женщину. 

— Да, но, я совершенно точно не пьяна, просто плохо спала прошлой ночью, этого больше не повторится, – соврала женщина. Она совершенно точно не спала больше часа, а ещё выпила не меньше половины бутылки водки, припрятанной в кабинете, в попытках написать хоть что-то, но всё вновь свелось к пустой голове, пустому листу и абсолютной безнадёжностью. 

— Вам нужно пройти тест на алкоголь, – офицер достал из сумки прибор, закрепив на нём одноразовую трубочку и протянул её женщине. Николетта молилась всем известным ей богам, когда выдыхала в этот ненавистный маленький аппарат, мерзко запищавший. Тор так и не помог писательнице, выстрелив в их машину молнией, ведь подобная смерть всё равно лучше гнева её супруге, чьи глаза тут же округлились, когда офицер показал датчик, огласивший о том, что в Николетте около семи часов назад находился целый ликёроводочный завод. 

— Николетта! – вскрикнула Кристин, вцепившаяся в сиденье рукой, чтобы не задушить свою жену прямо перед офицером полиции. 

— Кристин, не сейчас, – прошипела женщина, вновь взглянув на Гуннарссона. — Послушайте, Бьёрн, - я могу называть Вас Бьёрн? - Послушайте, у меня была очень сложная ночь, я работаю сейчас над новым романом, Вы же прекрасно знаете кто я, – мужчина неоднозначно кивнул, оглядываясь на пустую дорогу. — Так что, давайте поступим так, Бьёрн, здесь никого нет, поэтому, считайте, что Вы сейчас делаете благое дело, мне очень сейчас нужно попасть в аэропорт, – Николетта протянула ему тысячу шведских крон и улыбнулась. 

Мужчина недовольно что-то пробурчал и тут же вырвал купюру из рук женщины. — Хорошей дороги, – Гуннарссон отошёл от машины, поправив шляпу и уже начал перебирать в голове выпивку, которую собирался приобрести на "небольшой подарок" писательницы. 

Следующие пять минут поездки в машине стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь гулом ветра из всё ещё открытого окна со стороны водительского сиденья. 

— Ну, может, что-нибудь скажешь в своё оправдание? – спросила недовольно Кристин, скрестив руки на груди. — И закрой чёртово окно, дует.

Николетта ничего не ответила, но окно закрыла. Молча, они добрались до аэропорта, и Кристин, взяв сумку, так и не дождавшись супругу вышла из машины, хлопнув дверью. Женщина закатила глаза, паркуясь в крытом паркинге под аэропортом. 

— Отличное, твою мать, начало отпуска, – Николетта злостно прорычала, ударив по рулю, и гудок от машины раздался на всю парковку. Женщина бросила ещё пару ругательств, прежде чем взять чемодан из багажника и расплатиться за место. Ей это всё порядком осточертело.

★★★

Встретившись с женой в зале ожидания, напряжение между ними никуда не исчезло и они заговорили лишь после того, как объявили рейс. 

— Билеты то хоть не забыла? – буркнула Кристин, закинув сумку на плечо, пока Летта тащила за собой огромный тёмно-синий чемодан. 

— Не забыла я ничего, – огрызнулась женщина, потянувшись в карман, чтобы нащупать распечатки электронных билетов - то ли не доверяла современным технологиям, то ли так проявлялась её обострённая от частого употребления алкоголя тревожность. 

У стойки регистрации администратор немного смущённо посмотрел на их документы, - парень выглядел очень молодым и скорее всего, совершенно не знал, что делать в сложившейся ситуации, - а затем почесал затылок. — Прошу прощения, миссис Линд, но в билетах у Вас указана другая фамилия, я не могу посадить Вас на самолёт по этому паспорту. 

Кристин нахмурилась, схватив копию билета, лежавшую на регистрационной стойке, а затем её глаза расширились: в графе "фамилия" было указано Брэтиану. Женщина взяла фамилию Николетты и вот уже пятнадцать лет была известна для всех, как миссис Линд. Вместе с фамилией, Кристин попыталась оставить прежнюю жизнь и прежние воспоминания, связанные с клеймом "Брэтиану", значившимся в румынском паспорте. Став гражданкой Швеции, она забросила его в сейф, надёжно упрятанный в шкафу за горой старых пыльных книг. Но даже за пыльными томами скандинавских рецептов, медицинских словарей и каких-то математических сборников, прошлое всё равно порой рвалось наружу. Рука женщины дрогнула и она побледнела, отложив лист. Кристин раздражённо взглянула на супругу, впервые в жизни выглядя настолько рассерженной. 

— Я не знаю, что будешь делать, но посади нас на этот грёбаный самолёт, Николетта, – прошипела женщина, отходя к стульям в зоне ожидания и почти что упала на железные сиденья, тяжело дыша. 

Летта тяжело выдохнула и посмотрела на молодого парнишку, администратор выглядел не столько рассеянным, сколько напуганным, о чём свидетельствовали его трясущиеся на клавиатуре руки, когда он пыталась вбить неправильную фамилию в программу аэропорта вновь и вновь, на что экран отвечал ему красным цветом и звуками "ошибки". — Просто позовите руководителя, я договорюсь. 

Парень посмотрел на женщину с благодарностью в глазах, судорожно кивнул и быстро ретировался. Николетта обернулась на полупустой аэропорт - желающих улететь утром в понедельник в середине июня было на удивление не много. Женщина посмотрела на свою жену, скрестившую руки на груди, всё ещё бледную, но уже больше похожую на её Кристин, просто раздражённую. Николетта снова, раз в десятый за это утро, тяжело выдохнула, потирая рукой лоб. 

Руководителем аэропорта к удивлению писательницы оказался её университетский знакомый Леннарт, чей отец был пилотом. Парень, имея связи, быстро дослужился до этой престижной должности. Поболтав пару минут об их юности, мужчина убедил Николетту, что в этой небольшой ошибке нет никакой проблемы и сказал, что сам посадит их на самолёт. Выйдя из кабинета руководителя, Летта вернулась к своей жене вместе с мужчиной и улыбнулась ей. 

— Знакомься, Крис, этот прекрасный человек - Леннарт, мой товарищ и руководитель этого аэропорта, – мужчина слегла склонил голову в знак приветствия. — Леннарт, это моя жена, Кристин. 

— Очень приятно, – женщина кивнула в ответ, натянуто улыбнувшись. 

— Крис, – женщина прищурила взгляд, недовольно посмотрев на жену и незаметно покачала головой, прося не впутывать мужчину в их конфликт. — Леннарт сказал, что он лично может проводить нас к самолёту, так что никаких проблем с билетами не будет, а обратные билеты, в которых я, к сожалению тоже совершила ошибку, – Летта выглядела слегка пристыженной, — он великодушно согласился исправить, с обратным полётом проблем не будет. 

— Спасибо Вам, Леннарт, – Кристин поднялась с сидений и схватила сумочку, посмотрев на женщину. — Идём? 

Удачно сев в самолёт, Николетта тепло распрощалась с Леннартом, обнимая старого знакомого и ещё раз поблагодарила его. Мужчина улыбнулся и пожелал им счастливого полёта, прежде чем покинуть самолёт. Усевшись на местах и наконец выдохнув с облегчением, писательница посмотрела на свою жену, которая всё ещё молчала, напряжённо сжимая и разжимая ткань на своих бёдрах. 

— Ты до конца полёта будешь такой тихой? – спросила женщина, не выдержав. — До сих пор дуешься что ли? Я же извинилась. 

Кристин даже не взглянула на Николетту, отвернувшись к иллюминатору. — Крис, милая... ну, kattunge, – Линд замурлыкала, потеревшись носом о плечо женщины, на что супруга лишь дёрнулась, отстраняясь ещё больше. — Ну что я сделала опять не так? Прости! Мне очень неловко за то происшествие с машиной, мне самой очень стыдно и без твоего игнорирования и эти чёртовы билеты! Я просто не выспалась и... – Николетта хотела положить руку на щеку женщины, чтобы повернуть её лицо к себе, но её запястье тут же больно сжали, — Эй! Детка, больно же. Ну неужели ты злишься из-за этой дурацкой фамилии, я просто задумалась и случайно её написала, что в этом такого. 

Что в этом такого? Кристин тут же посмотрела на жену, её глаза слегка покраснели то ли от гнева, то ли от сдерживаемых слёз. — Что в этом такого? Что в этом такого? Да ты, блять, издеваешься, Николетта! 

— Я не понимаю, милая, – женщина помотала головой, смотря на Кристин, — что в этой "Брэтиану" такого? У тебя была хорошая фамилия, я не знаю почему ты так настаива... 

— Никогда! – прошипела Кристин, вновь сжимая запястье супруги. — Никогда, чёрт возьми, больше не произноси эту фамилию рядом со мной. 

— Ладно, ладно, – женщина попыталась вырваться из хватки Кристин, и та, осознав, что делает, тут же отпустила запястье, стыдливо прикусив губу и вновь отвернулась к иллюминатору, прошептав "извини". — Всё нормально, любимая, просто, я правда не понимаю, что происходит... Ты никогда не говорила со мной об этом. И не говорила, почему так хочешь сменить...фамилию, – Николетта приблизилась к женщине и всё-таки смогла умостить подбородок на её плече. — Мы в порядке? 

— Угу, – буркнула Кристин и осторожно повернулась, касаясь волос жены, нежно проводя ноготками по её голове - она сегодня натерпелась. Несмотря на то, что Николетта была виновата, Крис скорее всего отреагировала слишком эмоционально, кажется, чем ближе они были к Сицилии, тем распалённее становилась южанка, словно её корни возвращались к ней. 

Большую часть полёта писательница спала, прижавшись к жене - не важно, в ссоре ли они были или нет, ей хотелось быть ближе, ведь без Кристин её жизнь и вовсе не имела смысла. Никогда не знаешь, когда самолёт рухнет. Лучше ведь умирать, державшись за руки? Кристин мирно перебирала тёмные локоны супруги, которая в детстве была светлее солнечных лучей, как и надлежит шведке, но около двадцати она впервые стала шатенкой и с тех пор, красилась каждые пару месяцев - говорила, что светлые волосы всегда больше шли её супруге. Раньше они часто сбегали в туалет самолёта, чтобы заняться любовью, вот так по-киношному и дико. В браке всё притупляется, привязанность остаётся, но былой энтузиазм - навряд ли. Больше не хочется бежать босиком по холодному шведскому снегу ночью двадцать километров без перерыва, лишь бы вновь увидеть её счастливую улыбку. А те, кто говорит, что это неправда - нагло лжёт. Но даже спустя столько лет, Кристин всё ещё любила Николетту до глубины своей души, а та, в свою очередь, не могла прожить без неё и дня. Они дышали одним воздухом на двоих, редко расцепляли руки, вместе шагая по жизни, сквозь любые неприятности - этого было достаточно.

★★★

Пролетая над Палермо, Кристин осторожно прикоснулась к щеке жены. — Летта, мы на месте, – женщина лишь что-то пробормотала, уткнувшись лицо в плечо Кристин. — Летта, просыпайся, draga. 

Писательница вдруг вздрогнула, дернувшись на сиденье и через силу заморгала. «Заспалась» - улыбнувшись подумала Кристин, а затем даже хихикнула, увидев тонкую струйку слюны, тянущуюся изо рта женщина, а затем вдруг её позитивный настрой спал, когда она всё осознала, поражённо посмотрев на свою рубашку тёмно-зелёного оттенка, который стал теперь ещё тёмнее от влажного пятна, растёкшегося и впитавшегося в ткань. — А ты хотела покупать сенбернара! На кой чёрт он нам, если ты сама прекрасного справляешься с обслюнявливанием поверхностей. 

Николетта посмотрела на плечо жены и громко засмеялась, стараясь скрыть место преступление, потерев пятно рукой, но тут же отдёрнула руку, словно в отвращении к склизкой субстанции, на что Кристин лишь закатила глаза. — Дорогая, это буквально твои слюни. 

Женщина, чьи тёмные волосы сейчас скорее были похожи на гнездо цапли, сбивчиво поправила причёску, и в таком случае всё сходилось, ведь эти птицы обитают на заболоченных территориях, цвета рубашки Кристин. Николетта пригладила локоны, собирая их в тугой хвост, а затем собиралась отстегнуть ремень, но её тут же остановила рука жены. — Я заранее тебя разбудила, мы ещё садимся. 

Писательница покачала головой, вздыхая, а затем взглянула в иллюминатор, от которого Кристин не отрывалась весь полёт, по всей видимости. — Что ж, ты была права, здесь симпатично, – Летта смотрела на Палермо, над которым они пролетали и в груди её загорелась смутная надежда на то, что из этой поездки может выйти что-то дельное. 

Город нежно поманил её старинной архитектурой и даже не напугал солнечным светом, растекающимся по столице острова. Последний раз такой внутренний трепет Николетта испытала во время поездки в Иорданию лет десять тому назад, когда увидела древний город Петра, который впоследствии вдохновил женщину на написание романа об императрице Иеглаина и одной из её рабынь живших в 1400-х года до нашей эры. 

Книга возымела успех и принесла Николетте настолько огромную сумму, что женщине пришлось выделить половину в свой фонд для начинающих писателей. Женщина до сих пор вспоминает то невероятно чувство восхищения этим древнейшим местом, словно то само говорило с ней, писало эти строки через неё, просило об освобождении:

«Императрица Хатраая IV смотрела как над Схаумом, столицей Иеглаина восходит солнце, отгоняя ночную прохладу. Через пару часов город будет захвачен невыносимым зноем и кровь от тела, которое уже давно унесла стража, не будет так заметна в водах реки Трабар, скрытая багряными лучами рассвета. Её прекрасная Эдакавель была убита ревнивым мужем императрицы, пока та спала в своих покоях, и сердце её, до сего момента наполненное любовью к хрупкой рабыне, исправно служившей ей все эти долгие годы, теперь было разбито и растекалось извилистыми нитями крови на её запястьях. Женщина отбросила осколок вазы в сторону, в последний раз смотря на огненный рассвет, прежде чем броситься в воды Трабара с высокого балкона своих покоев, разбиваясь о поверхность реки. По легендам, именно из-за смешавшейся в воде крови Хатрааи и Эдакавель, которая затем была подана в кубках к столу императора, тот и погиб, сражённый неизвестной болезнью. С тех пор люди, а в особенности мужчины, опасались пить воду из Трабара, считая, что там живут духи мести, которые убьют всех, кто попытается отпить из священной реки. Так закончилась трагическая история любви некогда великой императрицы Хатрааи IV и её возлюбленной Эдакавель».

Николетта взглянула на свою жену, Хатрааю из её романа, ведь в каком-то смысле, она и была для неё императрицей, одним своим видом вдохновляющая на написание новой истории. Или это всё лишь в прошлом? За последние два года женщина не написала ни строчки. Писательница поджала губы и вновь уткнулась взглядом в монитор перед лицом, оповещавшим о том, что они садятся в международном аэропорту Палермо.

★★★

Их отель находился рядом с Кафедральным собором Палермо, вдали от навороченных и дорогих пятизвёздочных "гадюшниках для тех, кто с золотой ложкой во рту" на берегу Тирренского моря. 

— Вот, послушай, – сказала Летта с неподдельным интересом зубрилы, ищущим новую наискучнейшую книжку про искусство в пыльной библиотеке, когда взяла брошюру со стойки регистрации в отеле, в которой описывался собор. — "Собор Успения Девы Марии является местом пребывания мощей покровительницы города святой Розалии, и центром исключительно сицилийского культа данной святой, известного с 17 века". 

— Потрясающе, родная, – скучающе пробормотала Кристин, стоя под вентилятором в холле, с нетерпением ожидая их заселения. Видимо шведский климат и правда изменил женщину, ведь теперь тридцатиградусная жара буквально её расплавляла, а Николетта, ненавидящая, когда градусник термометра переходил за отметку в двадцать, внезапно чувствовала себя отлично, что-то бормоча по поводу музеев, в которые они должны отправиться. Кристин сейчас мечтала о холодном коктейле и морском бризе у пляжа, но видимо ей снова придётся таскаться по обломкам "истории" и собирать невероятные факты о ложке, которая когда-то принадлежала очередному известному человеку, жившему за сотни лет до нашей эры.

★★★

— Палермо было прибежищем многих творцов. Великие люди приезжали сюда, посвящая открытия и произведения прекрасному, цветущему городу. Кафедральный Собор, с покровительствующей Святой Розалией, который когда-то был византийской церковью, затем мусульманской мечетью и католическим собором, место, где покоятся останки Фридриха Второго и Констанции Арагонской, как ничто другое отражает настоящую суть Сицилии. Здесь каждый человек, а в особенности, творец, найдёт для себя место, – молодая рыжеволосая девушка-экскурсовод увлечённо рассказывала о соборе зевакам, купившим тур по Палермо. Николетта и Кристин проходили мимо собора, засмотревшись на него, отчего невольно подслушали часть истории. Летта закатила глаза, откусив немного от своего мороженого, на что её жена поморщилась, словно женщина совершила какую-то непростительную вещь - у писательницы всего-то навсего была не чувствительная эмаль. 

— Боже мой, какой же заученный бред из путеводителей рассказывает эта бедная девушка, – пробурчала Николетта, потянув жену за руку, желая убраться от толпы. У них было всего два правила: избегать нелепых экскурсий, которые так раздражали Крис и обходить стороной приставучих торгашей и базаров, которые ненавидела Николетта. 

— Да почему же бедная, они берут за эти туры по три сотни баксов, очень даже неплохой заработок, – усмехнулась Кристин, поддаваясь жене, которая утягивала её на какие-то узкие безлюдные улочки. 

— Хочешь по-настоящему интересный факт? – глаза писательницы загорелись, и она в нетерпении закусила губу, будто бы сдерживая в себе целую лекцию об истории Палермо, прежде, чем супруга даст ей зелёный свет. 

— А у меня есть выбор, дорогая? – но увидев слегка смущённое и огорчённое выражение лицо Николетты, тепло улыбнулась и поцеловала жену в щёку. — Шутка. Хочу, милая, расскажи. 

— Рядом с Палермо есть гора, которая называется Пеллегрино. На ней жила девушка по имени Розалия, считающаяся покровительницей Палермо. Это звание она заслужила тем, что спасла город от чумы. Что интересно, чудесное спасение произошло уже после её смерти. Чуму в Палермо завезли на корабле из Туниса. Помимо чумы, пленников и товаров на борту были подарки для вице-короля Сицилии, и жадность властителя пересилила инстинкт самосохранения - корабль, который не пустили в Трапани, вошёл в Палермо. Треть населения города погибла. Как гласит легенда, один охотник сбежал от чумы в горы, уснул там, и ему приснилась Розалия. Розалия велела найти на горе её мощи и пронести по городу. Сначала охотник не воспринял сон всерьёз, но ситуация ухудшалась с каждым днем, и в конце концов охотник подчинился - мощи были найдены, их пронесли по городу, и чума остановилась, – Кристин сама того не осознавая, заинтересовалась рассказом жены, которая была превосходным оратором, отчего женщина ещё больше не понимала того, что писательница вечно отказывалась участвовать в исторических программах или онлайн-лекциях. — Таким образом, четвёртого сентября, в день рождения Розалии, все поднимаются пешком на гору - посещают грот, где жила Розалия, он превращён в церковь. На Пеллегрино был Гёте. Именно там он написал песню Миньоны из романа "Годы учения Вильгельма Мейстера".

«Ты знаешь ли край, где лимонные рощи цветут,
Где в темной листве померанец горит золотистый,
Где с неба лазурного негою веет душистой,
Где скромно так мирты, где гордо так лавры растут?»

— Ты край этот знаешь? – мелодично протянула Кристин, проведя пальцами по скуле жены, чтобы обратить её внимания на себя, а затем потянулась к её лицу, обдавая её своим парфюмом с нотками морского бриза и апельсина. — Туда бы! Туда. С тобою, мой милый, ушла навсегда! – тонкие мягкие губы коснулись испачканных вишнёвым мороженым губ Николетты, заставляя писательницу ахнуть, прежде чем выронить картонный стаканчик, который пару минут назад был наполнен прохладным десертом, и притянуть к себе жену, обхватывая её изящную талию. Кристин провела руками по предплечьям Летты, обвивая её шею, соединяясь воедино, словно Аретуза и Алфей в фонтане Аретузы.

Николетта целовала жену с такой страстью, будто боялась, что это был их прощальный поцелуй. Иногда Летте и правда казалось, с присущей всем писателям излишней драматичностью, что она живёт последний день, и в какой-то момент не справится, утопившись в ближайшей реке, как Вирджиния Вульф. Но сейчас, целуя свою возлюбленную так же упоённо, как это делала Вульф, целуя свою любовницу Виту век тому назад, женщина чувствовала вкус жизни, смешивая вишнёвое мороженое с крепким кофе, от которого была зависима Кристин. А Николетта от неё. 

Когда писательница осторожно отстранилась, благоговейно начиная расцеловываясь щёки и челюсть супруги, та довольно хмыкнула, поглаживая плечи Николетт, а затем оттолкнула её, и в глазах Кристин загорелся огонёк азарта. — Кто последний до конца этой улицы - тот сегодня готовит ужин, – писательница уже хотела броситься бежать, когда жена схватила её за руку и с ухмылкой покачала головой. — Сначала приберись за собой, – женщина указала на валяющийся картонный стаканчик, в котором когда-то лежало мороженое. — Не смей оставлять за собой мусор, Николетта Линд. 

Писательница удручённо застонала, сначала кинувшись к стаканчику, и когда тот оказался в урне - она начала нагонять жену, уже преодолевшую половину пути. Запыхавшиеся и уставшие, они стояли на конце улицы, оперевшись о стенку. Кристин вдруг повернула голову на Николетту и засмеялась, всё ещё тяжело дыша. 

— Ну и чего ты добилась этими гонками, дорогая? – лицо Линд всё же тронула улыбка. — Нам ведь уже не по двадцать. 

— Ворчишь как старушка, – Кристин хихикая, задрала голову к небу, будто так в её лёгкие могло поступать больше воздуха. Они и правда слегка постарели. 

— Имею право, – улыбнулась Николетта, — мне в этом году уже сорок. 

— Но не восемьдесят же, – женщина игриво закатила глаза, вновь взяв супругу за руку. — Я хочу пить. 

— Надо же, – подразнила Николетта, — а может не надо было как оглашенной носиться? 

— Молчи, draga. 

Женщины, повернув налево, попали на ещё более узкую мощёную улочку. За время их прогулки вдали от площади, они натолкнулись, дай бог, на двух людей, которые явно выглядели не как туристы. Бедные жители наверное и сами от них устали. Николетт и Кристин шли, сцепив руки, и наслаждались прохладой тени и тишиной, лишь изредка прерываемой отдалёнными голосами людей и музыки из старых радио-приёмников, а также криками птиц, пролетавшими над их головами. По большей части они проходили мимо жилых домов, которые порой были разбавлены маленькими магазинчиками кухонной утвари, прачечными и даже одной парикмахерской. В самом конце улицы Кристин заприметила милое миниатюрное кафе, которое со стороны больше напоминало чью-то террасу, ничем не огороженную. Когда супруги подошли к стульям, из помещения тут же выпорхнула, - Николетта затем клялась Кристин, что это наверняка была знаменитая в прошлом балерина, настолько она была грациозна, - женщина, лет шестидесяти и улыбнулась им, а затем сказала что-то по-итальянски, и Николетта уже было хотела открыть переводчика на своём телефона, прежде чем её жена вдруг что-то ответила.

Писательница в удивлении взглянула на жену, когда владелица кафе удалилась с их заказом. — С каких пор ты говоришь по-итальянски? 

— С тех пор, как согласно статистике, степень лексического сходства румынского языка с итальянским составляет семьдесят семь процентов, – заявила женщина с умным видом, а затем рассмеялась, смотря на ещё более округлившиеся глаза супруги. — Боже, Летта, ты должна была себя видеть, – Кристин хихикнула вновь, положив пальцы на приоткрывшуюся челюсть Николетты. — Моя бабушка - итальянка, а ещё, я сейчас процитировала твою же научную работу. Вообще не помнишь, что ты пишешь? 

— Т-ты читала мою научную работу? – Летту должно быть почти хватил сердечный приступ, когда Кристин целомудренно коснулась её губ. 

— Конечно, draga mea, я читаю всё, что ты пишешь, – женщина улыбнулась, потянув супругу к столику, стоявшему рядом с дверью в кафе. В этот момент вернулась официантка, поставив перед ними два голубоватых коктейля. — Grazie! 

Отобедав вкуснейшей пастой, в знак благодарности, Николетта с супругой решили помочь владелице заведения отнести посуду внутрь. Оказалось, что этим кафе женщина владела не в одиночку, а со своей женой, которая работала поваром. Они купили это маленькое помещение после того, как начали встречаться, и вот уже сорок лет радовали проходивших мимо туристов и соседей домашней едой. Писательница разговорилась с женщиной, которая, как оказалось, отлично говорила по-английски, хоть и не без небольшого акцента. Николетту и Кристин пригласили на чашку кофе и так, они познакомились с Сильваной и Изабеллой Маттиоли. Позже именно эти имена получат главные героине романа Николетты Линд «Все дороги ведут на Сицилию».

★★★

Второй день на Сицилии встретил Николетту палящими лучами, проникающими сквозь колышущиеся от ветра жалюзи. Женщина через силу разлепила глаза, устало простонав - писательница не была утренней пташкой. Не обнаружив рядом с собой тёплого тела супруги, Летта оглядела номер и, не найдя никаких признаков того, что Кристин всё ещё была здесь, взглянула на часы. Дважды нажав на экран телефона, женщина удивлённо вскинула брови - час дня. Странно, что даже в их отпуск, жена не разбудила её, для того, чтобы сделать миллион фотографий для их общего аккаунта в инстаграме - Николетта противилась социальным сетям, но изредка позволяла супруге фотографировать себя, идя на уступки, ведь "её фотографии и так были по всему интернету, почему бы не выложить ещё одну". Она собиралась было написать Кристин смс, когда обнаружила, что в мессенджере уже весело непрочитанное сообщение от супруги. Женщина сказала, что не стала будить Летту и ушла на рынок, чтобы приготовить что-нибудь на обед в их номере. Писательница хмыкнула, ответив супруге, а затем быстро поднялась - если Кристин нашла себе занятие, то и Николетте необходимо пройтись.

Шагая по сицилийским улочкам, женщина ни о чём не думала, словно вдохновение покинули её жизнь, а вместе с ним и все краски, с некогда полной палитрой. «Бог не говорит с поэтом, он говорит поэтом» - пелось в любимой песне товарища Николетты, с которым они некогда работали над экранизацией её книги. Выходит что, Бог больше не хотел говорить через неё? Возможно, она ему просто надоела, стала непригодной для того, чтобы нести в этот мир просвещение, опустела и больше не была никому на этом свете нужной? В чём была причина её внутренних терзаний? Внутри будто бы всё исковыряли ржавым тупым ножом и раны теперь гноились, доставляя нестерпимые муки, едва к ним прикасались. 

Летта не заметила, как ноги сами принесли её к тому самому кафе, в котором они с Кристин обедали вчера. Завидев владелицу, писательница неловко махнула рукой. Изабелла приветливо улыбнулась, подзывая женщину к себе, и Николетта, уже более уверенно, подошла к столику, за которым ела день тому назад. 

— Здравствуйте, дорогая, – Маттиоли отодвинула стул перед гостями, предлагая сесть, но Летта не решалась сесть. — Что-то случилось? 

— Я бы хотела поговорить с Вами, если не заняты, – Линд поджала губы, сама не понимая, для чего сюда пришла и о чём просила женщину. 

— О, конечно, моя дорогая, – пожилая женщина зашла в помещение, кивнув, — пойдёмте же. 

В соседней от столовой комнате находилась уютная гостиная, явно не относящаяся к кафе. — Когда бизнес пошёл в гору, мы выкупили соседнее помещение и второй этаж, где мы с Сильвией живём, – пояснила Изабелла, наливая два бокала вина, чтобы протянуть один Николетте. 

Писательница благодарно кивнула, усаживаясь на диван. — Честно признаться, я и сама не знаю, зачем точно пришла, просто... вчера Вы сказали, что рисуете. Вчера ночью я нашла Ваши картины в интернете, оказывается, Вы местная знаменитость, – Летта улыбнулась, отпивая вино. 

— Я не люблю много о себе говорить, – женщина пожала плечами, взглянув на картину, висевшую позади Николетты и кивнула. 

Летта тут же обернулась и изумлённо вздохнула, увидев потрясающий морской пейзаж, со стоящими на этом голубо-бирюзовом фоне женщинами, держащимися за руки. — А я, вероятно, слишком много этим грешу, – усмехнулась Николетта печально, вновь посмотрев на Изабеллу. — Может этим и навлекла на себя эту беду. 

— Беду, моя дорогая? Проблемы с романом? – спросила Маттиоли. 

— Вы читали мои книги? – Николетта была в лёгком замешательстве, ведь вчера они не упоминала о своей профессии в разговоре. 

— Я, может, ничего и не смыслю в новых технологиях, но моя Сильвия любит посмотреть свои кулинарные шоу, так что вчера она Вас, как там говорит молодёжь нынче, – пожилая женщина улыбнулась, сдерживая смех, — погуглила? Я знаю, кто Вы. 

Писательница усмехнулась, поджав губы, а затем радость внезапной шутки покинула её и она вновь задумалась о своей проблеме. — Понимаете, дело в том, что я не пишу ничего уже больше двух лет, словно меня прокляли. Ни строчки, – горько и уставше произнесла Николетта, опрокидывая полный бокал, чтобы не чувствовать вкуса - лишь бы быстрее опьянеть. 

Изабелла нахмурилась, ведь для сицилийки такое обращение с вином было сродни преступлению. Летта, видно, поняла свою ошибку, а потому пристыженно покрутила пустой бокал в руке. Женщина лишь потянулась с бутылкой вина, чтобы подлить писательнице алкоголя. — Вы не цените момент, моя дорогая. 

— Что простите? – Николетта внимательно посмотрела на сицилийку, пытаясь понять, о бокале ли вина шла речь? 

— Знаете, в сицилийском языке нет будущего времени. Не это ли прекрасный пример благоговения перед настоящим? – лингвистка в душе Летты хотело было возразить, объяснив этот изъян языка, но не успела ничего сказать, когда женщина продолжила. — Я рисую всю свою жизнь и не было, вероятно, и месяца, когда я бы не рисовала, – писательница уже было хотела раздражённо цокнуть языком, но тут же прикусила его, когда Изабелла продолжила. — Это всё от полноты моей души, любовь в ней бьёт через край, поэтому мне нужно вымещать её на холсте. А если душа пуста - то и вымещать будет нечего. 

Что же произошло в тот злополучный воскресный день чуть больше двух лет назад? Летта вдруг поняла, что душа её уже давно ничем не была наполнена - даже настоящей любовью, она лишь имитировала её для самой себя. Имитация - вот чем была её жизнь последние пару лет. Бутафория. Сравни её жизнь с жизнью Изабеллы, так вместо сахара сицилийки - у Николетты окажется дешёвый сахарозаменитель, который песком между зубов кажется, неприятно хрустя. Писательница имитировала то, что должно быть у любого, по её мнению, нормального человека. Любовь - ведь она вроде как ухаживала за женой и проводила с ней время. Карьера - которая, хоть и загибалась сейчас, всё ещё приносила пассивный доход, боже, да вполне достаточный для нескромной жизни. Дом - который теперь казался чужим, холодным и неприветливым, но она всё же отчего-то в нём оставалась, - пойти было больше некуда. Причина её недуга была в пустоте души. И когда ж она опустеть успела? 

Рутина ей надоела, но сил выбраться совсем не было. Ведь Николетта всю свою жизнь мечтала путешествовать, так от чего же все мечты её в одночасье превратились в пыль? Перелёты, перелёты, перелёты. Съемки, шоу, интервью - в её паспорте было больше пятидесяти штампов, но ни одного воспоминания о странах. Никакой культуры или истории - забегаловки, кофе из старбакс, нетфликс и вино, чтобы уснуть. Международный язык, международная валюта по кредитной карточке - она стала человеком мира, но таким ли, каким хотела? 

— Подумайте о том, что делали в те времена, когда писали, – женщина тепло взглянула на Николетту, слегка приподняв бровь, чтобы убедиться, что та её слушает. 

Писательница молча кивнула, в этот раз делая небольшой глоток вина и улыбнулась, вдруг почувствовав его вкус, на что сицилийка одобрительно хмыкнула.

★★★

От греков до римлян, арабов, норманнов и испанцев, каждый завоеватель и переселенец менял культуру и пищу Сицилии. Другие цивилизации принесли с собой новые ингредиенты, обычаи и кулинарные традиции. Сицилия - это переплетение десятков культур и ингредиентов, которые создали вулкан вкусов. Диковинное смешение вкусов моря и земли. Рынок Палермо поражал ассортиментом: местные жители на рассвете ловили рыбу, свежая выпечка манила туристов, а визитной карточкой, конечно же, являлись вины и сыры - к примеру, майоркино, кусочек которого Кристин взяла к обеду. Майоркино, ранее, имело другое название.

«Легенда говорит, что благодаря любви норманнского графа к своей жене на Сицилии появился знаковый продукт - золотистый сыр Пьячентино. Во времена скандинавского правления на острове в 11 веке великий граф Рожер I беспокоился о подавленном настроении своей жены Аделазии. Он попросил сицилийских сыроделов производить сыр, который поможет его жене. Сыроделы добавили в сыр шафран: специю, известную в то время как антидепрессант с энергетическими свойствами.»

Кристин сейчас, как никогда в своей жизни, хотела верить легендам этого места, надеясь, что и её жене сыр сможет помочь. Как бы абсурдно это и не выглядело - скандинавский граф и его супруга обрели на Сицилии любовь, так может и у Кристин получится вновь растопить холодное шведское сердце. 

Но не только состояние её супруги тяготило румынку. Прогуливаясь по рынку, женщина наткнулась на старый деревянный прилавок, находящийся на углу рынка, почти что рядом с берегом. 

— Buon pomeriggio, quanto costa il salmone? – спросила Кристин, посмотрев на седовласого мужчину, который несмотря на возраст, казался по сицилийски привлекательным, по-настоящему колоритным персонажем, видно родившимся на острове, ведь только его жителям был присущ вкус в одежде и умение правильно себя подавать, даже в очень глубоком возрасте. Есть среди европейцев негласное мнение, что все siciliani - настоящие мужчины, даже не так, все настоящие мужчины - это siciliani. Сегодня румынка в этом убедилась.

— Добрый день, мадам, десять евро, – ответил пожилой мужчина на английском, но заметив смущение Кристин, добавил тут же: — Не волнуйтесь, Ваш итальянски почти идеален, но манера одеваться, уж простите, не здешняя. 

Женщина тут же расслабилась, хихикнув как-то непринужденно. — Да, вероятно Швеция меня испортила. 

— Вы с севера? – поинтересовался мужчина. 

— Я родилась в Румынии, но, уже почти пятнадцать лет живу со своей женой в Швеции, – Кристин вдруг осеклась, забыв, что не все реагируют на подобные заявления здраво, несмотря на двадцать пятый год, подступающий на календарь. 

Но продавец, однако, не повёл и бровью, улыбаясь. — Соскучились, наверное, по теплу?

Женщина кивнула, благодарна смотря на владельца рыбной лавки. — Да, что ж, южанка во мне прямо-таки радостно пляшет сейчас, но я бы не хотела возвращаться в Румынию. 

Мужчина ничего не ответил, будто бы всё понял, и Кристин только сейчас заметила, насколько мудрые и проницательные были у него глаза. По сицилийски мудрые. — Так какую Вам рыбку? 

Женщина осмотрела прилавок, думая о том, что приготовить на обед. Кристин любила готовить. Этому её научила мать до того, как умерла. Не выдержала жизни с её отцом, к сожалению. Тот был настоящим тираном, деспотом и дьяволом, его так местные жители их небольшого городка и прозвали - demonul. Он беспробудно пил и избивал Кристин и её мать. Хотя детство Кристин не было плохим с самого начала, когда-то отец был вполне сносным человеком, работал на заводе и обеспечивал их маленькую семью. Но во время одного из инцидентов, ему оторвало несколько пальцев, из-за чего работать на сборке запчастей стало сложнее, руководству было намного проще выплатить деньги за лёгкий ущерб здоровью и найти нового человека, что фирма и сделала, оставив семью Брэтиану без доходов. Отец начал беспробудно пить, а дальше, обозлился на весь мир и решил утянуть за собой близких в эту пучину ненависти и страданий. Мама была слабой женщиной, не решалась уйти, не могла защититься, даже не рассказать кому-то и попросить о помощи у неё сил не хватало. Крис её не винила, но в свои шестнадцать собрала вещи и сбежала в Бухарест с другом детства, где сняла квартиру. Но она никогда не забудет ни одного удара, ни мерзкого пропитого голоса отца, ни ужасного запаха перегара у её лица, ни маминых кровавых запястий. Точно такая же струйка в тот момент, казалось, сочилась из рыбы, и Кристин побледнела, отходя от прилавка. Продавец будто понял причину подобной реакции и услужливо предложил креветок. 

— Понимаю, не всем нравится вид крови, давайте ка я Вам положу штучек шестнадцать креветочек, сделаете салат по рецепту моей жены, – напуганная женщина кивнула, потянувшись в сумку и вытащила оттуда таблетки, судорожно доставая капсулу из блистера. Мужчина подозрительно на него взглянул, но быстро положил морепродукты в пакет и потянулся за блокнотом, лежавшим в кармане его рыбацкого пальто. — С Вас три евро. 

Женщина рассеяно потянулась к кошельку и не найдя монет, протянула мужчине бумажную десятку, хватая пакет с креветками и лист с рецептом, вырванный из блокнота. Так и не забрав сдачу, которую продавец собирался ей отдать, Кристин развернулась и быстрым шагам направилась в отель, желая поскорее позабыть о только что всплывших воспоминаниях. Со временем ей удалось всё реже вспоминать о случившемся, но иногда, призраки прошлого нагоняли её в совершенно неожиданные моменты, заставляя содрогаться. Всё хорошо, а затем Кристин вдруг вновь слышит звуки ударов, чувствует запах спирта и дрожит от кровавых запястий перед её лицом. Вот почему фамилия так напугала её в том аэропорту - Брэтиану было клеймом, от которого она не могла откупиться или отмыться, несмотря на миллионы и содранную губкой кожу. Она всегда была той маленькой Крис, какую бы фамилию теперь не носила, где бы теперь не была, румынское прошлое всё равно не отпускало её, и когда-нибудь должно было поглотить целиком.

★★★

Вернувшись в номер, первое, что увидела женщина - Николетту, сидящую у ноутбука. Писк отельной карточки и распахнувшаяся дверь, видимо, отвлекли писательницу, и теперь она улыбчиво смотрела на Кристин. 

— Vacker tjej, долго же ты ходила, – женщина улыбнулась и поднялась, раскрывая объятия. 

Кристин, не снимая кроссовок, тут же бросила пакеты на пол и пересекла номер, чтобы поскорее уткнуться лбом в плечо супруги. 

Николетта нахмурилась, поглаживая волосы жены. — Всё хорошо, min ängel? Крис? – женщина лишь кивнула, не отстраняя лица и прижалась ещё доверительнее. — Хочешь поговорить? – теперь кивок был отрицательным, и Летта утянула Кристин за собой на кровать, и сердце писательницы окончательно разбилось, когда жена прижалась к её шее носом, ища утешения в тепле объятий. 

Спустя пару десятков минут, Кристин всё же рассказала о своём походе по рынку Палермо, о добродушных продавцах и вкусной еде. — Так мило, они все усыпают тебя маленькими пробниками, представляешь, Летта, – восторженно сказала женщина, нарезая салатные листы, — Я попробовала пятнадцать разных сыров и орехов. И ещё, одна милая дама даже налила мне их семейные лимончелло, и боже, draga, я не устояла и купила нам немного, – Николетта усмехнулась, и от мысли об алкоголе в её рту образовалась слюна, словно она только что подумала о самом вкусном в мире десерте. 

Видимо, писательница всё же пристрастилась к выпивке, опомнившись слишком поздно. Но ведь она не алкоголичка же какая-то? Даже если позволяет себе выпить по бокалу вина в день? Может быть, три бокала? Разве не все богатые люди этим грешат? Верно? 

— Так что ты готовишь? – руки Николетты обвили талию жены, а подбородок умостился на её плече так, чтобы женщина могла взглянуть на маленькую кухонную столешницу, находящуюся рядом с плитой в их номере: они специально взяли номер с небольшой кухней, чтобы попробовать сделать что-то самим. 

Кристин расслабленно вздохнула, прижимаясь спиной к груди Летты. — Продавец вместе с креветками дал мне его семейный рецепт, – женщина слегка наклонила голову, когда почувствовала губы супруги на своей коже. — Iubire, ты меня сбиваешь... расставь лучше тарелки. 

— Я тебя сбиваю? – обжигающий полушёпот на шее заставил Кристин вздрогнуть, и стук металлического ножа о деревянную досочку разнесся по номеру, как колокольный звон во время полудня. Николетта тут же обхватила руку женщины, вытаскивая острый предмет из её ладони, и отложила его в сторону. — Давай-ка мы не будем отрезать пальцы, – писательница осторожно потянула жену за талию, разворачивая к себе лицом, и Кристин подчинилась, её глаза заблестели в предвкушении, — они ведь тебе сегодня ещё пригодятся, верно, kattunge?

★★★

Обед, который поначалу был обречён на провал, вышел вполне сносным, хотя напряжение недосказанности витало в воздухе, заставляя женщин по очереди то открывать, то закрывать рот, в попытках начать диалог. Минут через пятнадцать они оставили любые попытки и наслаждались пищей и лимончелло, который приобрела Кристин. Николетта вызвалась вымыть посуду, пока её жена прилегла на кровать, открывая книгу. — Детка, можешь достать из мини-бара что-нибудь съедобное? – спросила женщина, перелистнув страницу романа. 

— Э-э...конечно, милая, – Летта, изрядно опьянённая итальянским лимонным ликёром, воодушевленно отметила для себя, какой красивой была пятидесяти граммовая миниатюрка шведской водки absolut в голубоватом свечении мини-бара. Женщина не думая взяла две маленькие бутылочки, решая про себя, что когда-нибудь потом придумает оправдание для жены, когда та увидит их в счёте за номер, и быстро сунула водку в широкий карман толстовки, как ни в чём не бывало взяв пачку мармелада и вытянул руку вверх. — Это подойдёт? 

Кристин взглянула на разноцветных медвежат в прозрачной упаковке и одобрительно угукнула, улыбнувшись, когда жена принесла ей мармелад. — Спасибо, draga, – Летта поцеловала супругу в щёку, прежде чем подойти к столу. — Я пойду приму ванну, ладно? 

Женщина выгнула бровь. — С ноутбуком? 

— Да, вдруг идея придёт, – Николетта неловко пожала плечами, обводя свободной рукой номер отеля, что было катастрофической ошибкой, — знаешь, это же Сицилия, морское вдохновение и всё такое, – бутылочки в кармане толстовки ударялись одна об другую, но были приглушены тканью, поэтому писательница тут же откашлялась, направляясь в ванную. — Я не очень долго, не скучай. 

Кристин ничего не ответила, с прищуром посмотрев на жену, но затем кивнула, возвращая своё внимание к книге. Она не хотела думать о том, что происходило у неё на глазах, но в глубине души всё прекрасно понимала. Ведь кто, как не Брэтиану, знала первые признаки алкогольной зависимости. Она у этой аддикции подопытным кроликом была, Кристин осознавала, что сейчас делает Николетта, но старая травма не давала ей подняться с места, ей не хотелось вновь разрушать весь свой мир. Проще смириться, писательница ведь была отличной женой и хорошим человеком, она никому не вредила, а значит... нет причин уходить или противиться? Ведь так? 

Николетта, заперевшись в ванне номера Палермского отеля, осела на пол, вынимая водку из кармана толстовки и открутила крышку. Экран ноутбука загорелся, и писательница создала новый документ, открывая белый лист. Положив пальцы на клавиатуру и отпив немного водки, строчки, как было раньше, тут же не побежала по экрану, и женщина опрокинула весь пузырёк, тут же раскручивая второй. В голове была полная пустота, пока Летта раскачивалась с ноутбуком на коленях, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, что-то за что можно было зацепиться. Сицилия, Сицилия, Сицилия. Что про неё можно написать? Прекрасный южный остров, на котором, всё чёрт возьми, всегда прекрасно. А кроме слово "прекрасно" Николетта знала что-нибудь ещё? Эпитеты словно ускользали от опьяневшей женщины, дразня и щекотя её разум, пока та не могла зацепиться ни за одну букву, и если бы было можно, то она бы давно вскрыла себе череп и почесала нервные окончания карандашом, до того они зудели, в попытке выдать хоть какое-то прилагательное помимо "прекрасного". Таращась на протяжении часа в белоснежный лист на экране монитора, от которого уже резало глаза, Николетта со злостью захлопнула крышку, чуть не сломав устройство. Женщина спрятала пустые бутылки куда-то за унитаз, где стояли пачки с туалетной бумагой и какие-то щётки и тряпки, на удивление, чистые и одноразовые - неужели они и правда думают, что гости будут за собой убирать? Летта вышла из ванной и стало чуть легче от свежего воздуха и прохлады открытого окна - вечерело. 

Писательница посмотрела на кровать и заметила, что Кристин уснула, держа на груди книгу. Николетта улыбнулась, вытаскивая роман из рук жены, и с удивлением обнаружила, что это была её книга. Женщина нахмурилась, пробежавшись взглядом по страницам, на которых остановилась её супруга. 

«Долорес означало "скорбящая". Никто не знает, зачем родители её так нарекли, накликая на ребёнка беду. Скорбью была пропитана вся её жизнь: она скорбела по своему детству, которого её лишили, затем по быстро прошедшей юности, когда её немедля выдали замуж, исполнись ей только шестнадцать; она скорбела по убитому на войне мужу и по умершим детям, она скорбела по своей так и ненайденной любви, а затем по найденной, но так и не высказанной.» 

Это были отрывки из её давнего романа «Покаяние, или Путь в ад для благочестивых», который она написала на заре своей карьеры. Книга о молодой румынской девушке, которая в поисках лучшей жизни отправляется в расцветающую Новую Англию 19 века. Пауль - племянник набожной тётушки, уставший от своей больной родственницы, нанял неприхотливую сиделку из страны третьего мира. 

Николетта начала листать страницы романа, не заметив, как по её щекам потекли слёзы. Ведь это было написано её руками, так почему же теперь ничего не выходило? Писательница остановилась на сороковой странице. 

«Бетани лежала в своей новой комнате, освещаемой лишь парой изогнутых свечей и маленьким окошком под потолком. Это скорее напоминало тюремную камеру, если бы не вполне сносный, хоть и пахнущий табаком и пылью матрас, но мягкий и достаточно толстый, чтобы не чувствовать деревянный каркас кровати. Девушка не могла сомкнуть глаза, думая о событиях, произошедших с ней за эту неделю. Она вспоминала о всех тех захудалых ночлежках, в которых останавливалась, измученных жизнью людей, которые то ли не смогли найти себе пристанище в этом городе, то ли уже родились бедняками, и от этих мыслей Бетани съеживалась, но всё было позади. Теперь нужно лишь исправно работать и по возможности найти общий язык с хозяйкой. Долорес была необычным человеком. Девушка была крайне удивлена, лишь переступив порог дома, когда столкнулась не со старушкой, медленно сходящей с ума в своём старом заброшенном поместье в окружении икон, какой описал её Пауль, а с невероятной красоты женщиной, лет сорока, которая ходила лишь в чёрном, а лицо её было бледное, словно смерть. На её щеках совсем не было румянца, но она носила помаду цвета космий, что росли у неё в саду.» 

Писательница закрыла книгу, прежде чем страницы успели намокнуть от её слёз, и положила роман на прикроватную тумбочку. Николетта прикрыла жалюзи, слегка путаясь в шнурах, но затем всё же смогла с ними совладать и вернулась к кровати, осторожно ложась рядом с женой. В её голове всё ещё крутилась одна-единственная мысль: "почему теперь ничего не выходило?"