1 часть Айлин

Айлин умерла не сразу.
Сначала она стала тише.
Потом легче — будто из неё постепенно уходил вес, а вместе с ним и жизнь.
Зарина заметила это раньше всех.
Она всегда замечала раньше.
Айлин лежала на кровати, тонкая, как вымоченная ткань.
Её глаза были открыты, но будто смотрели сквозь потолок — туда, где ничего не было.
— Айлин… — шёпотом сказала Зарина.
Сестра не ответила.
Только едва заметно дёрнулась вена на шее.
В этот момент Зарина почувствовала первый укол.
Не страх.
Не горе.
А странное, липкое ощущение где-то под рёбрами — словно сердце на секунду сбилось с ритма и… понравилось это.
Она испугалась этого чувства.
Сразу же.
Так сильно, что заплакала — резко, судорожно, громко.
Слёзы текли по лицу, дыхание сбивалось, грудь сжимало — истерика была настоящей.
Но где-то глубоко внутри, за этим плачем, что-то наблюдало.
Айлин умерла ночью.
Когда её тело обмякло окончательно, Зарина закричала так, что проснулись соседи.
Она упала на пол.
Царапала ногтями ковёр.
Билась головой о ножку кровати.
Женщины потом говорили:
— Это плач не человека.
— Это будто что-то рвётся изнутри.
И они были правы.

ПОХОРОНЫ
На омовении Зарина стояла ближе всех.
Вода стекала по телу Айлин, и кожа сестры стала восковой, чужой.
Зарина смотрела, не моргая.
И тогда это случилось.
Её зрение будто сузилось.
Мир потемнел по краям.
Звуки стали глухими.
Она почувствовала пульсацию в глазах.
Вены.
Тонкие, горячие.
Они будто наливались кровью, стучали в висках, в глазницах, в затылке.
Сердце билось быстро.
Слишком быстро.
И вдруг — волна.
Горе накрыло её полностью.
Такое густое, такое тяжёлое, что она застонала.
И вместе с этим…
пришло удовольствие.
Короткое.
Острое.
Постыдное.
Как если бы боль оказалась сладкой.
Зарина резко закрыла глаза.
Сжала зубы.
Прошептала:
— Астагфируллах…
Она подумала, что это шайтан.
Или слабость.
Или испытание.
Она не знала, что это было рождение болезни.

ПОСЛЕ
После похорон Зарина перестала спать.
Когда она закрывала глаза, она видела Айлин — не живую, не мёртвую, а между.
С открытым ртом.
С застывшим взглядом.
И каждый раз, когда внутри поднималась боль,
её тело откликалось.
Пальцы дрожали.
Ноги слабели.
Дыхание учащалось.
Иногда она ловила себя на том, что ждёт этого чувства.
И тут же начинала молиться.
По сто раз.
По двести.
Она делала всё правильно.
Она была хорошей мусульманкой.
Она ненавидела себя за мысли, которые даже не могла сформулировать.
Но когда умерла тётя —
и Зарина снова упала на колени,
и снова завыла,
и снова почувствовала, как пульсируют вены в глазах,
— она поняла.
Это не уйдёт.
Это будет с ней всегда.