Глава 15
Прошло два месяца.
Два месяца — это не вечность. Это шестьдесят дней. Тысяча четыреста сорок часов. Достаточно времени, чтобы раны затянулись тонкой, розовой кожей, но не настолько, чтобы шрамы перестали ныть при смене погоды.
Осень окончательно вступила в свои права, смывая остатки летнего тепла холодными, колючими дождями. Город оделся в серую, мокрую шубу, и отражения фонарей в лужах растягивались в бесконечные желтые полосы.
Минхо стоял под навесом старого павильона в университетском парке, куря электронную сигарету. Пар от нее смешивался с влажным дыханием ночи. Он смотрел на дорожку, ведущую к главному корпусу, заложив руки в карманы своего черного пальто. Внутри было пусто и странно спокойно. Не так, как раньше — когда пустота была отчаянием. Сейчас это было скорее ожидание.
Из тумана и моросящего дождя emerged фигура. Хёнджин. В огромном вязаном шарфе, намотанном до носа, и в растянутой толстовке с капюшоном, натянутом на голову. Он бежал, подпрыгивая через лужи, и его рюкзак глухо шлепал по спине.
Он подбежал под навес, отряхиваясь, как мокрый щенок.
— Боже, какой кошмар! — выдохнул он, скидывая капюшон. Его волосы были мокрыми и вились забавными прядками. — Преподу вроде приспичило прочитать нам лекцию о высоком в последний момент. Я думал, ты уже ушел.
Минхо молча протянул ему свою сигарету. Хёнджин взял, сделал затяжку и скривился.
— Фу, ягодный опять. У тебя вообще есть вкус?
— Есть, — отозвался Минхо, забирая устройство обратно. — К херне твоей тяги к сладкому я равнодушен.
Хёнджин фыркнул и придвинулся к нему ближе, отбирая часть пространства под навесом. Их плечи соприкоснулись. Так теперь было всегда. Они находили точки соприкосновения — буквальные и не только — как будто проверяя, что это все еще разрешено.
— Пойдем? — спросил Хёнджин, засовывая свои ледяные пальцы в карман пальто Минхо. Тот вздрогнул, но не отстранился. — Замерз уже до костей. Хочу тот ужасный растворимый кофе из автомата.
Они пошли по мокрым дорожкам, под одним зонтиком, который Хёнджин вечно забывал, а Минхо вечно носил с собой «на всякий случай, потому что ты, идиот, всегда мокнешь». Их шаги отбивали асинхронный ритм по асфальту.
Не все было идеально. Были неловкие паузы. Случайно оброненные фразы, которые больно ранили. Страх, что один не так посмотрит, не так поймет. Минхо все еще просыпался иногда ночью в холодном поту от кошмара, что это все сон. А Хёнджин все еще ловил себя на том, что слишком внимательно анализирует каждое свое слово, боясь сделать больно. Они учились. Спотыкаясь, наступая друг другу на ноги, но учась.
---
В тренажерном зале пахло потом, железом и антисептиком. Грохотали гривы, лязгали блины. Чанбин, с лицом, пунцовым от напряжения, делал становую тягу. Каждая мышца на его спине играла под мокрой от пота майкой. Он рычал на подъеме, выпуская воздух с силой паровоза.
На скамье в углу сидел Банчан. Он не тренировался. Он просто сидел, пил воду из многоразовой бутылки и смотрел. Его взгляд был тяжелым, пристальным, собственническим. Он уже не скрывал этого.
Когда Чанбин опустил штангу с оглушительным грохотом и выпрямился, вытирая лицо полотенцем, Банчан подошел.
— Техника хромает на левую ногу, — сказал он негромко, так, чтобы не слышали другие. — Слишком сильно заваливаешь корпус. Сорвешь спину.
— Сам знаю, — буркнул Чанбин, но не огрызнулся, как бывало раньше. Он позволил Банчану подойти сзади, поправить хват, поставить свою шершавую ладонь ему на поясницу, чтобы показать правильный наклон.
Рука была горячей даже через ткань майки. Чанбин замер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Это было ново. Это было… интенсивно. Их отношения были тихой, яростной войной за территорию, где каждая уступка давалась с боем, а каждое прикосновение было и победой, и поражением одновременно.
— Так лучше, — прошептал Банчан ему в самое ухо, и его губы чуть коснулись мочки. — Не дергай. Чувствуй железо.
Чанбин кивнул, не в силах вымолвить слово. Он снова взялся за гриф, чувствуя за своей спиной его неотрывный, жгучий взгляд. И это придавало ему сил больше, чем любой предтреник. Они еще не говорили о главном. Слишком много было лет дружбы, слишком много привычных ролей, чтобы ломать их в одночасье. Но они уже не отступали. Они примеряли новую реальность, как неудобные, но чертовски крепкие доспехи.
---
Дверь в комнату Сынмина была закрыта. Из-за нее доносились приглушенные звуки — клавиатура, щелкающая с бешеной скоростью, и настойчивый, нервный бит хип-хопа.
Внутри царил творческий хаос. На столе стояли три монитора, на которых мигали строки кода и схемы. На полу, развалившись в кресле-мешке, сидел Джисон в наушниках, что-то яростно набивающее на ноутбуке. На его пальце по-прежнему блестело черное кольцо.
Сынмин, стоя у окна и глядя на дождь, диктовал ему что-то на диктофон. Его голос был ровным, безэмоциональным.
— …индекс биг-мака как несовершенный, но наглядный пример паритета покупательной способности можно использовать, но только в третьем акте, иначе это будет перегруз…
Джисон снял наушник.
— Что-то я туплю. Повтори про акт.
Сынмин обернулся, на лице его было привычное раздражение, но без былой язвительности.
— Ты не тупишь, ты просто не слушаешь, — вздохнул он. — Третий акт. Аргумент про глобализацию.
— А, точно, — Джисон щелкнул пальцами и снова уткнулся в экран.
Они работали. Вместе. Над одним проектом. Это было странно, нервно и на удивление продуктивно. Они все еще спорили до хрипоты, кидались друг в друга обертками от батончиков и могли не разговаривать часами, если кто-то тупил. Но теперь, после спора, мог последовать не хлопок дверью, а внезапный, злой, снимающий напряжение поцелуй где-нибудь у кофемашины. Или Сынмин мог молча поставить перед Джисоном чашку кофа именно так, как он любит. А Джисон — купить и молча положить на стол Сынмина новую пару тех самых носков, без комментариев.
Они не были парой в классическом понимании. Они были… союзом. Странным, нервным, но прочным. Как два разных химических элемента, вступивших в непредсказуемую, но стабильную реакцию.
---
Феликс, закутанный в триста свитеров, расставлял на подоконнике своей комнаты новую партию кактусов. Чонин помогал ему, осторожно переставляя колючие шарики в кашпо.
— Вон тот, с красным цветочком, точно будет тебе счастливым, — уверенно заявил Чонин, указывая на самый невзрачный кактус.
— Ты в этом разбираешься? — удивился Феликс.
— Нет, — честно ответил Чонин. — Но он похож на тебя. Маленький, яркий и колючий, если тронуть неправильно.
Феликс рассмеялся и потянулся за лейкой. За два месяца он стал тише. Не потерял свой свет, нет. Но теперь он светил не всем подряд, а избирательно, согревая в первую очередь тех, кто был действительно рядом. Он научился не только отдавать, но и беречь себя. Иногда.
Он поглядел в окно. На мокрой улице под одним зонтом шли двое. Двое других, скорее всего, были в спортзале. Еще двое — в своей берлоге за мониторами. Он улыбнулся. Все было не идеально. Все было сложно, странно и временами чертовски больно. Но это было их. Настоящее. Без прикрас.
---
Минхо и Хёнджин дошли до автомата с кофе. Хёнджин тыкал в кнопки, выбирая самый сладкий и неестественно голубой напиток. Минхо с отвращением наблюдал за этим.
— Ты точно хочешь это пить? Это же отрава.
— Зато вкусно, — упрямо сказал Хёнджин, забирая стаканчик. Он сделал глоток и скривился. — Ой, невкусно.
Минхо покачал головой, но в углу его рта играла улыбка.
— Идиот.
Они снова пошли, теперь уже к общежитию. Дождь почти прекратился, оставив после себя только холодную, звенящую тишину.
— Завтра у меня репетиция до поздна, — сказал Минхо, ломая молчание.
— А у меня — дополнительное занятие по живописи, — отозвался Хёнджин. — Преподаватель сказал, что у меня прогресс. Стал смелее с цветом.
Они переглянулись. В их взгляде было понимание. Завтра они увидятся поздно. Может, только чтобы перекинуться парой слов перед сном. А может, и нет. Такова была их жизнь — учеба, работа, быт. Романтики было мало. Но она была. В этих случайных прикосновениях. В чашке кофе, поставленной на стол без слов. В сообщении «как ты?» посреди дня.
Они дошли до подъезда. Хёнджин остановился, отряхивая зонт.
— Ладно, я побежал. Мне еще реферат дописывать.
Минхо кивнул.
— Удачи.
Они стояли друг напротив друга несколько секунд. Не решаясь повернуться и уйти. Первым сдался Хёнджин. Он сделал шаг вперед, обнял Минхо за шею и быстро, почти нежно, поцеловал в уголок губ.
— До завтра, — прошептал он и, краснея, юркнул в подъезд.
Минхо остался стоять один под моросящим дождем. Он тронул пальцами то место, где только что были губы Хёнджина. Потом повернулся и пошел к своему общежитию. По его лицу медленно расползалась редкая, почти неуловимая улыбка.
Два месяца — это не вечность. Это просто начало. Долгой, сложной, непредсказуемой дороги. Но они сделали первый шаг. Самый трудный. А дальше… дальше видно будет.
Они все еще боялись. Все еще ошибались. Все еще иногда хотели разбежаться в разные стороны. Но они больше не были одни. И в этом был главный, тихий, негромкий подвиг. Просто не быть одному.