Восемнадцать

От дедушки Кадзуха часто слышал, что рабочее место максимально точно отражает личность человека, поэтому, если хочешь преподнести себя с лучшей стороны, не стоит забывать про добросовестную уборку. По всей видимости мистер Нельсон придерживался этой же политики, потому что когда Каэдэхара переступил порог его кабинета, ему показалось, что он по ошибке забрёл в только что вылизанную со всех сторон операционную. Всё вокруг, начиная от белоснежных книжных полок, заканчивая пустующим только по виду мраморным столом ослепляло своей стерильностью. Казалось, один только воздух, наполнявший помещение, способен моментально исцелить самых тяжелобольных пациентов.

Сам Чарли Нельсон на фоне своего светлого, пахнущего лекарствами кабинета, выделялся разве что смуглым оттенком кожи. Во всём остальном мужчина ему полностью соответствовал: одетый во всё белое он чуть ли не сливался с пространством. На очевидном контрасте играло лишь усеянное морщинами лицо и выглядывающие из карманов форменного халата руки. И усы. Длинные, как струна натянутые, аккуратно уложенные седые волоски. Кадзухе казалось, если он зажмёт их между пальцев и проведёт подушечками по всей длине, они протяжно заскрипят, как до блеска вымытая поверхность новенького автомобиля.

За всё время общения его мутный взгляд прилипал к ним, кажется, не меньше пяти раз. Не потому что было до жути скучно или неловкая тишина внезапно возникала между ними, нет. Просто Каэдэхаре необходимо было время для того, чтобы спокойно переварить полученную информацию, а застывать со стеклянными глазами, поддерживая зрительный контакт, показалось тогда невежливым. Мистер Нельсон, к большому удивлению Каэдэхары, не только знал всё о болезни его матери, но также когда-то являлся её хорошим другом.

В семье Каэдэхар было большой редкостью позволить себе такую вольность, как упоминание рано ушедшей женщины. Кадзухе хватит пальцев одной руки, чтобы перечислить моменты, когда в его присутствии обсуждалась мать, непосредственно после её смерти. Сама эта тема полноценно и без определённых замалчиваний развивалась всего два раза. Оба начал отец.

Первый наступил, когда Кэдэхара-старший, выжатый словно долька цитрусового, вернулся с похорон. Второго пришлось ждать долгих восемь лет, ровно как и достойных объяснений.

Скорее всего, отец опасался, что постоянными напоминаниями и рассказами, как хорошо было «до», родственники будут бесконечно ковырять заживающие детские раны, поэтому много лет назад, полностью опустошенный смертью жены, он лично попросил каждого знакомого не упоминать даже имени, когда-то принадлежащего ей. Как известно, ушедший человек продолжает существовать в рассказах людей, и по мнению Кадзухи, своим запретом на воспоминания отец самолично стёр мать с лица Земли.

Чарли Нельсон, вероятно, с решением Кагэхару согласен не был, поэтому первой фразой из его уст, брошенной Кадзухе в лоб, стало выразительное «Как же прекрасны молодые лепестки камелии средь лучей палящего солнца». Анализирующий взгляд поверх очков и не менее сбивающее с толку продолжение: «Только если увядание не застанет их в самый разгар полёта».

— И Вам доброе утро, мистер Нельсон, — не растерявшись ответил тогда Кадзуха, проходя вглубь кабинета. На глаза попалось идентичное кабинету медсестёр кожаное кресло, в которое он поспешил опуститься. — Рад с вами, наконец, познакомиться.

— Здравствуй, Кадзуха, — с лёгким смешком проговорил мужчина, разглядывая алую прядь, отличающуюся от остальных, завязанных в хвост, волос. — Внешне ты прямо-таки точная копия отца, а на мир смотришь её глазами.

Каэдэхаре даже не пришлось задумываться, как смысл сказанных слов самолично заполз в его голову. Чарли Нельсон говорил о его матери. Вот так просто: без неловкости, без вечных блужданий вокруг да около и без раздражающей уверенности в убеждении «этого говорить не стоит, ибо Кагэхару не одобрит».

И хоть Кадзуха находился в компании мулата каких-то мелочных пару минут, но появившееся к нему уважение отталкивать не стал. Хватило и того, что Чарли Нельсон встретил его не с очередным играющим на нервах «Как твоё самочувствие?». Кроме пресного «Ровным счётом такое же, как и вчера» мужчина всё равно бы ничего не получил. За таким вопросом, наплевав на одну покровительницу детства — вежливость — неотложно последовала бы другая, имя которой неизменное «капризность». И пришла бы она только с захлопывающейся у самого носа дверью. В ещё одной копии отца Кадзуха точно не нуждался.

— Вы считаете во мне есть что-то от матери? — недоверчиво спросил он, удивившись словам врача.

— От мерзких лапок лейкемии не так просто избавиться, — ответил мужчина, расслабленно опускаясь на стоящее подле кресло. — А любит этот спящий в самых венах грызун вас одинаково, можешь поверить мне на слово.

— Я полностью здоров, — немного грубо оборвал его Каэдэхара. Вечные подозрения о болезни, скрывающейся под пуховым одеялом лимфы — вот, что медленно отравляло его из года в год.

— Тем не менее, больницу ты считаешь ровней дому.

— Отец никогда не славился доверием к медицине, — покачал головой Кадзуха. — Не после того, как у него на руках умерла жена.

— Оправдываешь человека, методы которого сам едва ли выносишь?

— Я просто не хочу создавать ему ещё больших проблем, — парень пожал плечами. — В детстве мне всегда казалось, что проще согласиться объездить каждую больницу штата, чем беспомощно наблюдать, как он медленно рассыпается на куски после смерти мамы.

— Цубаки была смыслом его жизни, — кивнул Чарли Нельсон и Каэдэхара вздрогнул, ощущая, как каждая буква произнесённого имени невесомым пером ласкает слух. Как же давно он его не слышал. Всё опасался, что такими темпами может просто забыть. Не забыл. — А может она была его жизнью в целом. Я бы описал их отношения как зарождение урагана: что-то столь опасное, точно дикое, но завораживающее настолько, что невозможно оторвать взгляд. — Мужчина поправил сползающие на кончик носа очки. — Со стороны они так и смотрелись: едино и гармонично. Она, чьё имя с японского переводится, как кроваво-красный бутон камелии и он, выходец из известного ранее клана Каэдэхар, чьим отличительным знаком является узнаваемая до сих пор алая прядь волос.

— Отец не рассказывал мне этого.

— Кагэхару решил забыть Цубаки не только потому, что опасался твоих эмоций, но и потому, что не мог совладать со своими, — поставив подбородок на сцепленные в замок руки, ответил мистер Нельсон. — Донельзя точно знаю его чувства в тот момент. Это что-то на грани отчаянного сумасшествия: когда тебе в момент отрывают все конечности разом и заставляют бежать бесконечную полосу препятствий — внутри ломается что-то важнее костей.

Мужчина замолчал, смотря куда-то за спину Кадзухи. Предположительно на огромные напольные часы из темного дерева, сразу же бросающиеся в глаза по приходу. Короткий тик и тишина. Ещё один и вновь молчание. Это длинные, как бритва острые, стрелки тянулись по кругу циферблата. Каэдэхара едва удержался от того, чтобы не обернуться и удостовериться в своей правоте, но вовремя прирос к креслу, жмурясь от показавшегося из-за туч солнца.

Ещё как минимум десять секунд — Кадзуха считал — они сидели с абсолютным молчанием под руку, и только когда очки вновь соскользнули с мужского носа, норовя повиснуть на тонких заушниках, мистер Нельсон перевёл взгляд на сидящего перед ним парня. Медленно провёл кончиками пальцев по всей длине усов, выпрямляя, и потянулся к металлическому мостику очков, стягивая ненадёжного, оснащённого толстыми линзами, помощника. Послышался характерный звук касания стекла о мраморную поверхность стола и дальше всё развивалось с библейской скоростью: богатым на информацию речам пришёл конец, философ обратился врачом, а Кадзуха, наслушавшись его сбивчивых рекомендаций, оказался выставленным за дверь.

Шокированный такой резкой сменой настроя он даже задумался о том, не сказал ли чего лишнего? Потом, конечно, напомнил себе, что за язык мужчину уж точно никто не тянул и начать диалог с обсуждения Цубаки, в последствии придя к неприятной теме, было лишь собственной инициативой мужчины. Кадзухе в тот момент оставалось только обречённо покачать головой, стоя спиной к узкой двери кабинета, и, оставив скелетов мистера Нельсона в покое, направиться прямиком на учёбу.