8

«Вот подстава!» – зло настрочил ему я, подходя к станции метро. – «У неё взгляд серийного убийцы! Ещё одна такая встреча, и я точно попаду к вам в суп. Всё, больше я к тебе ни ногой!»

Интернет отрубился, вай-фай пошёл к чёрту, меня развлекал музыкальный плеер, рандомно подкидывавший в очередь тяжёлые немецкие треки, под которые я частенько занимался в спортзале. Сейчас же этот брутальный рёв здорово заглушал шум вагонов, но не мои мысли, которые настойчиво бились о черепную коробку, создавая риск для моего ментального здоровья.

Напротив сидела парочка, которую я упорно старался не замечать, уставившись в тёмное окошко за головами этих двоих. Слишком много в них было раздражающе уютного и близкого. И странным было ощущение того, что у них, просто двоих непримечательных на вид людей, всё было хорошо и спокойно. И я знал, что, выйдя из вагона, точно не смогу вспомнить ни их лиц, ни одежды, потому что совершенно ничего не смог в них выделить, но всё равно ещё долго буду чувствовать какую-то личную ущербность, будто даже одно лишь присутствие в мире счастливых и любящих людей меня оскорбляло.

Превознёс себя и не могу снизойти до такого вот обычного? Интересно, а мог бы я, откинув весь свой нигилистический выпендрёж, дрянной характер и спонтанную ярость, просто сидеть с кем-то в вагоне метро рука об руку, смеяться и болтать о насущном?

Стоило попробовать. Но кому я такой сдался?

«Ха-ха. Тебе показалось, она по правде очень милая», – ответил монстр, когда я снова вышел на поверхность и побрёл по бульвару в сторону шумной улочки, где должен был встретиться со своей «бандой».

«Ну-ну... Даже если и так, всё равно, больше не горю желанием попадаться ей на глаза».

«Печально. Тогда зови меня к себе».

Я остановился, перечитывая его сообщение.

Уже стемнело и похолодало. Даже снег, который с утра падал пушистыми комками, сейчас превратился в ледяное крошево. Оно яростно неслось мне в лицо и щипало кожу. Замерев среди спешащих домой прохожих с телефоном в замёрзшей руке, на которую даже перчатку надеть не мог, я думал, что ответить на заявление фрика. Озадачил ведь.

«Боишься?» – опередил меня он.

«Чего это я бояться должен?» – я возмущённо поднял бровь, но вспомнил, что он не видел моего лица.

«Ну... Вдруг я тебе своим видом кристальную репутацию подпорчу. Семейные тайны узнаю и инфу в газету продам. Или в хоромах твоих что-нибудь украду. Мало ли, бес попутает».

Читая этот экспромт, я сначала и не заметил, как на мои губы наплыла улыбка. Он ехидничал и раньше, но впервые со дня нашего знакомства его шутка так быстро смахнула с меня груз навалившихся мыслей.

«Дурак ты, Дубровин».

Мороз снова заставил меня опомниться, и я, надев перчатку и убрав телефон в карман, со всех ног помчался к бару, где Лёха сегодня решил замутить вечеринку по случаю своего дня рождения. Народу, кроме нашей святой семёрки, было ещё много, поэтому отыскать именинника я смог только с третьей попытки. Удивительно, но он как раз хохотал со Стасом, увидеть которого в таком месте я вообще не надеялся. Оба сидели за барной стойкой ко мне спиной, поэтому, подкравшись, я вклинился между их высокими стульями и со всей дури хрястнул обоих парней по широким плечам.

– Добрый вечер, господа! Хорошо вы тут спелись! И кто это ворчал, что я с Лёшкой много времени провожу? – я потрепал недовольного Стаса по светлой макушке, а потом переключился на тёмную, Лёхину. – И кто это тут такой взрослый?

– Блин, Гроссман, ты что, уже бухим пришёл? Тогда фиг тебе! – заржал именинник, отгоняя меня от своей бутылки пива, к которой я потянулся как бы невзначай.

– Ну, ты чего? Нормально ж общались, – обиженно скорчился я. – Ай, хрен с тобой, тебе сегодня всё можно. Короче, торжественно желаю: тони в океане вселенской любви, не болей, держи удар, расти большим. Во всех местах.

– Это было сильно, в тебе прям стендап комик пропадает, – хмыкнул Стас, смотря, как постаревший на год Лёшка прописывает мне дружескую оплеуху. – Короче говоря, с твоими талантами лучше подарки дарить молча.

– Точно! – я залез в потайной карман куртки, ища прикупленную вчера зажигалку.

Довольно дорогая, с затейливым рисунком чёрного дракона на серебристом корпусе, она понравилась мне сразу, а своему вкусу я привык доверять.

– Классная, спасибо, брат! Знаешь, как обрадовать, – Лёха улыбнулся, откинул крышку и чиркнул колёсиком. – А мы уж думали, что ты опять занят будешь. То в клубах один пропадаешь, то сразу после школы куда-то свинчиваешь. Девчонку себе завёл, что ли? Так скоро от нас отобьёшься, если будем собираться раз в неделю.

– Угу, девчонку, – тихо буркнул Стас, и на секунду эта реплика показалась мне подозрительной.

– Ну не парня же, – искренне заржал Лёха, крепче обычного хлопая меня по спине. – Ко мне же клинья не подбивал, хотя я тут самый красивый.

– Помолчал бы, красавец, а то со своего же праздника уйдёшь с опухшей мордой, – пожурил я его в ответ, не спуская глаз со странной косой улыбки, которую бросил на нас Стас.

– Кстати, кутим только до полуночи. Простите, но я братишке обещал, что сегодня раньше приду, он мне сюрприз приготовил. Не хочу его обламывать, он старался.

– Тоже мне, сюрприз, когда ты о нём знаешь, – подразнил я, между делом показав бармену на напитки моих товарищей, и получил такую же бутылку.

– Но-но! Мелочь, а приятно. Я для Никитки авторитет и по жизни главный наставник. Надо иногда лавры собирать, – гордо заявил Лёха, выпячивая широкую грудь. – Быть старшим всё-таки кайфово.

– Кто бы тебя самого ещё в этой жизни наставил, – заржал я и отошёл в сторону, пока снова не огрёб от развеселившегося парня.

Всё сегодня было не так, как обычно. Уже подкрался поздний вечер, а мы просто сидели большой весёлой компанией, травили какие-то байки, зачастую нелепо додуманные, хохотали на весь бар, пили лёгкий алкоголь, иногда выходили покурить, слушали хорошую музыку. Этого было достаточно. Я расслабился настолько, что на меня мягким теплом навалилось умиротворение; не было ни ярости, ни ажитации, в порыве которой я творил глупости. Всего лишь вечер в конце недели, всего лишь дружная компания парней. Как быстро можно усмирить такое стихийное явление как «мы»? А что именно его усмирило? Неужели эта моя расслабленность? Неужели это я всегда являюсь эпицентром безумия?

Идя домой в полночь пешком в одиночестве, я по часам прокручивал в памяти весь этот день и не понимал, как мог испытывать так много разных эмоций, причём почти... нет, определённо искренних. Я чувствовал бесконтрольно, отдавался впечатлениям, то болел ими, то лечил себя, как умел.

В кармане вяло завибрировал телефон, на время мной забытый. Уведомление. Заглянув в социальные сети, я тут же удивился, что новых сообщений от монстра было целых восемь. Невиданная для него активность!

Началось с возмущения: «И это я по-твоему дурак? Я хотя бы чужих тётушек не пугаюсь. Да тебя самого кто угодно испугается. Надо Яну спросить, может она до сих пор от тебя в шоке».

Дальше он сделался немного робким: «Так... я приду?» и «Хотя, не очень-то и хотелось, но, сам понимаешь, нам нужно место».

Потом, спустя час моего молчания, он прислал мне целую подборку фото огромных рыжих мейн-кунов и ненавязчивый вопрос: «А у тебя есть животные?»

Затем последовала пара уютных фотографий, сделанных на улочках каких-то старых европейских городов, и новые вопросы: «Ты, наверное, был за границей? А где? Я только в Праге один раз. Кстати, эти фото сам делал три года назад».

Ну и самой последней пришла какая-то песня, включив которую, я, наконец, добежал до дома. Оказалось, что она странным образом соответствовала моему вечернему настроению и была приятным аккомпанементом для завершения этого дня.

Хотя, уже раздевшись и рухнув на кровать в своей комнате, я внезапно решил закончить день неожиданным даже для меня самого поступком.

Быстро сделав вызов, я приложил телефон к уху и начал считать длинные гудки, затаив дыхание. Это был всего лишь третий раз, когда я звонил ему.

– Да?

Его голос был немного хриплым и глухим.

– Спишь? – осторожно спросил я, не зная, какие такие глобальные вещи можно обсуждать с монстром среди ночи.

– Теперь нет, с тобой ведь говорю.

Я улыбнулся, почему-то представив, как он закатил глаза и сжал губы, всем своим видом как бы возмущаясь: «Какой же ты иногда тупой торчок, Гроссман».

– Ты хочешь завести такого кота?

– А? – судя по голосу, он немного растерялся. – А, кота... Ну... Было бы здорово, но у Яны аллергия.

– Аллергия? Вот как...

Я замолчал, пауза катастрофически росла.

– Неловко. Поэтому я и не люблю телефоны, – ворчливо прервал тишину он. – Мог бы просто написать сообщение.

– Буду знать, что ты принимаешь только письма, – усмехнулся я, снова представляя, как Дубровин фыркает и жмурится. – Кстати... Я был в Лондоне, Риме и Пекине, но не фотографировал, просто гулял, пока отец был на конференциях.

– Жа-а-алко, – протянул он, присвистнув. – Там, наверное, было на что посмотреть.

– Ага.

– А как тебе песня?

– Неплохо! Пока домой шёл, взбодрила, аж долетел, – признался я.

– А шёл откуда?

Послышался шорох и вздох, он будто повернулся на постели, шелестя одеялом или простынёю. И зачем я всё-таки разбудил его?

– У друга сегодня день рождения, неплохо посидели в баре, даже прилично, ха-ха.

­– Для вас это редкость, правда?

– Сам знаешь, что да.

– Я надеялся, что попробуешь оправдаться.

– Зачем мне это? Все обо мне всё и так прекрасно знают, – усмехнулся я, заваливаясь на бок и бездумно поглаживая корпус стоящей в чехле гитары. – Увы и ах, мы не ходим по семейным ресторанчикам, как ты с тётушкой, например.

­– И правильно, кафе-мороженое в плане детских праздников даже лучше.

Саша выжидающе замолчал, и я решил не оставлять его подкол без внимания.

– Кстати, я тут понял, что твоя молодая тётушка и правда ничего. Может, в следующий раз я даже поменяю тактику, впечатлю её чем-нибудь из своего арсенала подкатов. Только не возмущайся, если начну с ней встречаться. Зато продолжим репетиции на твоей территории. Круто же?

– М-да, – помолчав, изрёк он, превратив свой голос в концентрат презрения. – То ты её пугаешься, то собираешься заигрывать.

Закрыв глаза, я даже поморщился. Пожалуй, моих шуток этот тип действительно не понимал. Таких ребят сам бог велел слегка подразнивать.

– А почему нет? Привлекательная девушка постарше, с такой можно вести себя естественней, а не в розовых соплях тонуть. Да и опытная уже, наверное.

– Знаешь, – цокнув языком, отозвался монстр, – теперь я и сам не пущу тебя к себе домой. Раздражаешь.

– Не пустишь? Ну, тебе виднее. Ты же жить без меня не можешь. О, ты ж сам сказал, что я тебе с музыкой помогаю! Морально и физически, Сань, подумай о моём вкладе в твою будущую карьеру.

Он молчал, тихо дыша в трубку, причём довольно долго, поэтому я успел немного пожалеть о сказанном.

– Слушай, завтра суббота. Начинаются выходные, а у меня будет много дел, так что доброй ночи, – ровным голосом попрощался Дубровин, оставляя после этого разговора неприятный осадок.

– Эй, а ну перестань дуться, на правду не обижаются!

– Согласен. Я и не обижаюсь, просто не привык говорить с тобой ещё и ночью, когда надо думать о чём-то приятном, а ты, Олег, в список приятностей не входишь.

Со временем я понял, что его презрительный тон, словесные издёвки или тонко замаскированные замечания стали тем, что не просто мне нравилось, а вызывало одобрительную усмешку.

Даже в манере речи мы были очень разными. Если я обычно говорил много и прямо, то он, напротив, излагал мысли ёмко, иногда не договаривал или скрывал истинный смысл, поэтому понять его порой было сложно. Однако попытки противостоять мне хотя бы словом в его исполнении я обожал.

А если бы хоть раз мы попытались поговорить каждый без своих причуд, это было бы интересно?

– Хорошо, я помню о завтрашнем дне, поэтому надо тебе что-нибудь пожелать, а то я не уверен, что приду для того, чтобы поспать под вашу музыку в актовом зале. Пожелание. Хм... Как тебе такое: играй завтра лучше всех и думай обо мне?

После короткой паузы было слышно, как он засмеялся, причём глуховато, будто уткнулся лицом в подушку.

– Не обольщайся, у меня есть, о ком думать, – почти успокоившись, ответил монстр, чем вызвал у меня нехилое недоумение.

– В смысле?

– А ты лишний раз смысл не ищи в простых вещах. Доброй ночи.

Ещё с минуту я задумчиво держал телефон у уха, несмотря на то, что этот странный разговор закончился, в отличие от подкатившего к горлу возмущения. И что бы значило это его «есть, о ком думать»? И об этом ком-то он собрался мечтать, когда будет играть на конкурсе? Или этот человек будет сидеть в зале и поддерживать его? Или... Вот ведь чёрт! Получит у меня завтра полную программу унижений в честь своего праздника!

***

И правда, получилось прийти незаметно и усесться в самом укромном месте, то есть в левом секторе кресел, ближе к краю предпоследнего ряда. Мне показалось, что эти места должны были выпадать из поля зрения, особенно со сцены. Оделся я не так, как обычно, поэтому и узнать меня издалека было непросто. Вместо своих вечных толстовок и футболок с кричащими рисунками надел белую рубашку, поверх набросил серый жакет без пуговиц, на ноги натянул узкие тёмно-серые джинсы. Пытался даже замутить какую-то причёску, но в итоге просто аккуратно зачесал волосы назад, открыв лоб. Смотря на себя в зеркале перед выходом из дома, я, конечно, понял, что мои пренебрежительные слова об этом мероприятии очень разнились с тем, как тщательно я прихорашивался. Да и говорить о том, что делал я это ради какого-то прикрытия, было глупо, ведь только наоборот подчеркнул свою внешность. Что уж скрывать, парень в зеркале был красив. Именно по-мужски красив, без всякой жеманной напомаженности, к которой сейчас прибегают разные модники. Поэтому и выглядел я всё-таки в хорошем смысле броско.

Что ж, так как устранить свою внешность не удалось, пришлось просто вести себя нетипично спокойно, чтобы люди всё же задумались, я это или не я. Впрочем, по-настоящему интересовал меня только один человек, как раз мелькнувший среди группы участников, которые зашли в зал через запасной вход и теперь устраивались за кулисами.

Слушателей пришло много. Большая часть из них состояла из родительской группы поддержки, друзей участников и учителей, но наверняка таких же случайно сюда забредших из любопытства, как я, здесь было немало. Собственно, были заняты все ряды, кроме последнего и моего, где я жался в уголке за спинами других людей и был доволен, что никто на меня никак не реагировал.

Когда всё началось, я и вовсе расслабился, слушая речь нашего директора, который говорил, что эта ступень конкурса хоть и была самой первой, но уже сегодня у нескольких победителей появятся перспективы и возможности пойти дальше и, кроме того, добраться до вершины успеха и быть зачисленным без вступительных экзаменов и на бюджетной основе в лучшие консерватории столицы. Так вот о чём умолчал монстр. Через несколько этапов он мог запросто получить эту награду. И я не сомневался, что он победит сегодня, а дальше, даже если у кого-то из жюри дрогнет рука, и баллы будут слегка снижены, всё равно он останется среди лидеров.

Удивительно, что впервые за много лет сегодня я чувствовал искренний душевный подъём, такой, что мог запросто поделиться с кем-нибудь своим энтузиазмом, надеждой, верой в лучшее, хватило бы на десятерых. Но главный претендент на мою поддержку был сейчас в противоположной стороне зала. Он, наверное, волновался и в мыслях накручивал себя, несмотря на вчерашние гордые речи о незначительности этого этапа. Сказать бы просто: «Эй, соберись, я в тебя верю». Но я и этого не мог, потому что не хотел, чтоб он видел мою заинтересованность, да и зачем было её афишировать, если в этом же зале мог быть тот, кого он воспринимал как близкого. Может, его родители пришли? Или тётушка решила строго оценить результат наших тренировок? Или же... у него всё-таки была девушка?

Все мысли в голове затихли, когда на сцену вышел первый конкурсант – та самая пухлая девчонка, которая на репетиции плакала за фортепьяно, сделав немереное количество помарок. Однако сейчас волшебная музыка, филигранно извлекаемая из инструмента, была достойна похвалы, и в конце я даже зааплодировал вместе со всеми, решив влиться в поток комплимента, который ей сделали слушатели.

После второго, третьего, четвёртого участников стало понятно, что ребята готовились очень серьёзно, настолько их игра разнилась с тем, что я слышал на общей репетиции. Конечно, никто из них не мог затмить собой моё талантливое чудовище, музыку которого я прочувствовал настолько, что мог узнать её исполнителя с закрытыми глазами и из соседней комнаты, но они составляли ту самую здоровую конкуренцию друг другу, и всем это нравилось.

Оказалось, Дубровин выступал седьмым, и когда объявили его выход, по моей коже побежали колючие мурашки. Отвести взгляд от него я так и не смог, хотя надо было, ведь он, вопреки ожиданиям, повернулся лицом к залу. Этика.

Что творилось? У меня вспотели ладони, пересохло в горле, а ногам стало холодно, будто ступни оказались не в тёплом плену зимних ботинок, а провалились по щиколотку в снег. Казалось, что это меня заставили играть перед сотней человек, но я не мог перебороть страх к такому вниманию, скрупулезному оцениванию жюри.

Я смотрел на его высокую фигуру на сцене, на его спокойное лицо, строгий костюм и почему-то чувствовал себя особенным: понимал, что только передо мной он мог быть совершенно другим. Я знал о его странных пристрастиях, воплощал в жизнь дикие просьбы, был единственным слушателем, который запомнил конкурсную мелодию от и до, я прикасался к нему, бил, хлестал, топил, гладил, да и вообще мог сделать с ним всё, что мне угодно. Никто не знал об этом, кроме меня, ведь сейчас все видели серьёзного бледноватого парня, холодного и сосредоточенного.

Имея так много привилегий, я не смог разобраться лишь в одном: а что он на самом деле прятал в своей душе?

Мои вдохновенные мысли прервались громким... нет, нереально громким сигналом вызова! Вот же подстава!!! Телефон в кармане завибрировал, дозированно выдавая истошную трель. Какой сволочи я понадобился в субботу вечером? Какого хрена?! Хотя сам тоже хорош! Надо было позаботиться о громкости до мероприятия.

Когда я дрожащими руками справился с телефоном и опасливо посмотрел по сторонам, как нашкодивший малолетка, оказалось, что в мою сторону презрительно пялились два ближайших ряда. Стыд заставил меня сжаться, упереться головой в спинку впереди расположенного кресла и надеяться на то, что хотя бы Дубровина это не сильно отвлекло. Но вскоре гул возмущённых слушателей смолк, и конкурсант, выждав ещё минуту, заиграл. Только тогда я снова поднял голову и посмотрел на сцену.

Новый ракурс стал для меня откровением. Теперь я не мог, как обычно, рассматривать его ровную спину, кудри, лопатки, но видел лицо. Правый глаз и худую щеку скрывали пушистые волосы, скулы ушли в тень, тёплые губы мягко касались холодного инструмента, брови были прямыми, спокойными, а глаза прикрытыми. Им владело полнейшее умиротворение, оторванность от реальности, безмятежность. Покорило ли это остальных так же, как меня? Этого я не знал, и это не казалось важным. Важнее было то, что во мне необратимо включился процесс самоуничтожения, началась бурная химическая реакция, природа которой казалась дикой, неестественной.

– Чу-до-ви-ще, – неразличимым шёпотом произнесли мои губы, а в груди сжалось и затрепетало.