5

На приёме во вторник я был задумчив, почти не реагировал на доктора, который вёл себя спокойно, будто накануне ни капли не пострадал от моих провокаций. Он задавал мне прежние вопросы: чем я был занят на выходных, вырывался ли куда-то ночью, посещал ли занятия, о чём общался с друзьями и родителями, возникали ли у меня мысли о насилии, попытки причинить кому-то вред. Мои короткие, отвлечённые ответы оборвались на последних вопросах. Я не знал, что сказать ему, хотя размышлял об этом уже почти сутки.

Именно, почти сутки назад я сбежал из той серой квартиры, оставив мной же изувеченного парня в одиночестве. В тот момент меня захлестнула настоящая паника. Я понимал, что травмы остаются травмами, сколько бы он ни преувеличивал свою любовь к боли, его тощее тело вряд ли было к ним готово. Теперь я ясно осознавал: даже если он ухмылялся, выделывался и говорил, что с ним всё в порядке, мои удары могли сказаться на нём позже. Кроме того, я прокручивал произошедшее в голове раз тысячу, и на девятьсот девяносто девятом круге мне стало понятно: он терпел. Почему? Сами попытки разобраться в этом вопросе меня страшили, и впервые я так чертовски и неосознанно боялся вседозволенности.

Впервые я испытывал такую странную гамму чувств от того, что сделал. Однако даже сейчас, казалось бы, имея возможность поговорить о состоянии своей психики со сведущим человеком, я молчал, зная, что не смогу передать всё словами, даже если вывернусь наизнанку. А если снизойдёт озарение, и передам? Если выложу всё, что случилось, и док поймёт, что я неизлечим? Он и так обещал мне расправу в случае агрессивных поползновений в сторону Дубровина. Может, я всё-таки её заслужил?

– Лаврентий Севастьянович, – чинно начал я и поймал на себе удивлённый взгляд дока, привыкшего к моему хамству. – Разрешите сегодня поговорить мне?

– Слушаю Вас, Олег, – подыграл он, поудобней усаживаясь в кресле, даже уставился внимательнее, более цепко.

Но, уже было раскрыв рот, я сокрушённо понял, что составить хоть одно предложение на интересующую тему был не в силах.

– Сложно начать? – осторожно спросил доктор, и я честно кивнул. – Попробуйте сформулировать три вопроса. Такое малое их количество помогает отобрать самые ценные мысли. Какими бы они ни были, я постараюсь ответить на них максимально объективно, без оценочного мнения. Если в конце появятся новые вопросы, значит, мы пойдем уже по второй линии, и в итоге разберёмся во всём постепенно. Согласны?

Я быстро закивал, искренне радуясь, что так можно будет абстрагироваться от конкретной ситуации и не называть всё своими именами. Но как бы поточнее представить свою мысль? Я вспомнил о вопросе, с которым пристал к Стасу вчера, и решил начать с него.

– Скажите, а способны ли Вы сделать что-то плохое, как бы... как бы обменивая на то, что Вам нравится?

Я глазел на доктора пристально, буравя его взглядом, а он встретил его спокойно, даже не хмуря мохнатые брови и не ужесточая и без того серьёзное выражение лица.

– Мы говорим не о нас с Вами, Олег Николаич, – тактично напомнил он, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, но вдруг замер. – «Способен ли человек сделать плохое, обменивая это на то, что ему нравится?» Да, Олег, способен, и делает это постоянно, начиная с мелочей, и заканчивая глобальными делами в мире. Таков ребёнок, силой отнимающий у сверстника понравившуюся игрушку, таков взрослый, решивший украсть приглянувшуюся вещь. Таковыми были и испанские интервенты, засмотревшиеся на земли индейцев и отплатившие им «концом света», как и полагается богам. Во все времена человек ведёт себя одинаково, уничтожая из-за страсти, что вспыхивает порой внезапно к совершенно разным вещам, людям, явлениям. Однако человек многообразен в своей тяге к прекрасному. Кто-то способен любоваться тем, что понравилось, не касаясь его, а кому-то нужно совершить этот губительный «обмен», о котором ты говоришь.

– Но, – решил возразить я, – если я всего лишь буду любоваться цветком, он от этого не станет моим, правда? Я не получу сполна то, что мне нравится. А если сорву его, он окажется в моих руках. Я его присвою. По-настоящему.

– Значит, когда ты задавал вопрос, имел в виду только физическое обладание? Разрешая другим смотреть на твой любимый цветок, ты отказываешься от превосходства, на первый план выносишь красоту того, чем восхищён, а не своё право обладания.

Я отрицательно покачал головой, мысленно соглашаясь с тем, что сказал Забуяльский. И правда, есть в мире люди, которые любуются, не касаясь, но это не обо мне. Да и в моём случае всё вдвойне сложнее.

– Подумай, если это не пустая вещь, быть может, стоит дать ей шанс покорить многих безболезненно?

Заметив, что всё-таки перетащил размышления на себя и сбил дока с первоначального вопроса, я решил подойти с другой стороны.

– А... что если бы эти самые индейцы, ну, к которым интервенты приплыли, взяли и сами попросили истребить их, чтобы те забрали их земли?

– О, – Забуяльский усмехнулся, видимо, поражаясь моей тупости. – Страшно звучит. У этих твоих индейцев, похоже, большие проблемы.

Да уж, я тоже это понял. Проблемы у них определённо есть, не зря ведь они тоже к психотерапевту ходят.

– Понимаю, что звучит крайне глупо, но, допустим, вот такие у них склонности к самоистязанию. Индейцы взяли и предложили испанцам свои земли взамен на истребление.

– Значит, нужно всего лишь разобраться, почему они так внезапно решили свести счёты с жизнью. Ведь испанцы ведут себя так, как планировали, а вот индейцы, которым надлежит сражаться за жизнь и независимость, отстаивать свои земли, что-то от них скрывают и добровольно подставляют голову под меч.

– Странные ребята, – пробубнил я, вдруг чётко представив себя этаким бравым конкистадором, отрубающим голову одному бледному, тощему, умоляющему о расправе аборигену. – Да уж.

Спасибо Лавруше за незабываемый визуальный ряд.

Значит, наши индейцы что-то недоговаривают, вот и лезут на рожон, как дурные. По крайней мере, теперь я смогу наблюдать за ними с немного других позиций, анализировать. Возможно, что-то в их отбитости всё-таки прояснится.

– Осталось ещё два вопроса, – напомнил док, смотря на меня с интересом.

Ещё бы! Разговор получался далеко не шаблонный. Развеселил я его сегодня своими бреднями, что ли? Или он по-хитрому, отвечая на мои вопросы, якобы для помощи, бессовестно копался у меня в мозгу? Вот ведь старый...

– Как долго можно продержаться на метамфетамине? Ну, знаете, только на нём одном, без еды там, отдыха...

Выпалив это, я сделал невинное выражение лица и закатил глаза. А нечего смотреть на меня так заинтересовано и усмехаться в бороду. Поделом тебе, хитрый дед.

– Не думаю, что это именно то, что тебя сейчас беспокоит, – хмыкнув, ответил Забуяльский, но продолжил. – Наркотик сам по себе опасный, хотя частенько его недооценивают, так что баловаться с ним не советую. Будешь потом похож на живой труп. Серокожий, тощий, беззубый и депрессивный. А всё ради бодрости и веселья в клубах, на этих ваших тусовках. Хотя кто-то его и для повышения производительности на работе принимает. Удивительные люди. Сколько можно продержаться? Зависит от качества продукта и от твоего же организма. Обычно дозы хватает часов на десять-двенадцать, иногда сохраняются остаточные явления до конца суток или даже на пару дней. Но ребята, которые уже уверенно подсели, одной дозой не ограничиваются. Пичкают себя, вдыхают, скуривают, кто до отёка лёгких, кто до остановки сердца, кто до судорог. А кому и кома достаётся. В любом случае все умирают в муках.

Смотря на его серьёзное лицо, я, видимо, слишком заметно сглотнул нервный ком в горле. Желание баловаться метом, хоть и временно, но пропало. Хотя второй вопрос был теперь потрачен, я получил краткий экскурс в сфере запрещёнки.

– А говорили, что мы абстрагируемся от наших личностей.

– Я говорил, что буду объективен.

– Не советовать что-либо – это уже субъективность.

– Я не советую как нарколог, а не как психотерапевт, – быстро нашёлся он, улыбаясь, а я подавился клочком недосказанного ворчания. – Олег, соберись, у нас осталось мало времени, а самые главные вопросы ещё впереди, – подбодрил меня док.

Нравилось ему меня подкалывать. Особенно сегодня, когда я соизволил немного перед ним раскрыться.

– Можно ли испытывать к человеку два противоположных чувства? – выпалил я, собравшись с мыслями.

На пару секунд он замер, красиво сложив руки поверх нижних пуговиц пиджака, просканировал меня взглядом, но с минуту ничего не отвечал, обдумывал. Неужто этот вопрос проигрывал моему бреду насчёт индейцев или наркоты? Странно, обидно даже. Не молчи, старый чёрт!

– Можно.

Чересчур лаконично. Наверное, обиделся за то, что я ткнул его носом в субъективность.

– Просто «можно»?

– Да, Олег, можно.

– Даже объяснить не соизволите?

Теперь я был больше разочарован, чем зол.

– Странно спрашивать, может ли существовать нечто, если испытал это на себе.

– Чт...

Я даже почувствовал, как мгновенно нахохлился, втягивая голову в плечи и хмурясь. С чего он решил, что я к кому-то что-то там испытываю? У меня на лбу вывеска загорелась? Или я уже хуже книги раскрытой: хочешь – листай, хочешь – читай. А хочешь – страницы вырви к чёртовой матери и сожги, не жалко.

С досадой я глянул на часы и тут же подскочил. Мы и правда засиделись, хотя обычно я убегал от дока минут за десять до окончания сеанса. Сегодня же пересидел на пять.

– О, ничего страшного, следующий клиент сегодня не придёт, так что мы ни у кого ничего не украли, – спокойно объяснил Забуяльский, вставая с кресла и открывая передо мной дверь. – До встречи, Олег. Надеюсь, тебе было хоть немного интереснее, чем обычно. Продумай новые вопросы. Они ведь у тебя есть?

В ответ я только рассеянно кивнул, без изысков попрощался и запаковался в верхнюю одежду автоматически. Одна из фраз доктора неприятно царапнула мой слух, и теперь я не мог от неё избавиться.

Не придёт сегодня, значит.

Действительно, в приёмной, кроме строчащей что-то на компьютере Леночки, никого не было.

В школе сегодня не показался и сюда не пришёл. Он хоть живой там?

***

Вечером я снова сидел на диване в огромной гостиной в темноте и одиночестве, уставившись в монитор ноутбука и роясь в безразмерных энциклопедиях, залитых в интернет.

Ещё лет пять назад я чётко разграничил мир на две части: то, что было внутри моего дома и вне него. Дома, особенно в одиночестве, я мог быть тем, кем являлся изначально: неплохим парнем, здорово шарившим в точных и естественных науках, литературе, музыке, этике и некоторых феноменах, типа эзотерики и философии (которые, увы, действительно считал паранаучными). Поэтому сейчас я с чистой совестью, не боясь испортить свою репутацию разгильдяя, штудировал книги по психиатрии, всерьёз заинтересовавшись не столько своими проблемами, сколько ненормальностью свалившегося мне на голову музыкального монстра. Однако через час изучения каких-то общих понятий и ещё через час короткой пробежки по разным синдромам я понял лишь то, что поставить диагноз, вооружившись одной лишь книжкой, невозможно. Мне надо было видеть перед собой человека, говорить с ним, оценивать каждую его мыслительную функцию, эмоции, поведение, а потом медленно составлять картину болезни, к чему я был пока не готов. Не просто сумбурно перелистывать энциклопедии из интереса, а вчитываться, поняв причины, проявления, последствия. Чертовски сложно! Невозможно!

Через три часа раздумий я зарычал от бессилия и закрыл все научные вкладки в браузере, оставив лишь свою дурацкую страничку в социальных сетях. Его и здесь не было. Затаился, гад. Хотя ближе к полуночи гордое молчание в ответ на два оставленных мной сообщения он всё-таки нарушил, прислав мне какую-то песню. Не скажу, что она меня покорила, но в ней чётко угадывался образ моего чёрно-белого фрика. Мрачноватая, негромкая, гипнотизирующая, но с отличным гитарным соло и хорошим смысловым текстом.

«Неплохо», – строго оценил я, но реакции от собеседника снова не дождался.

***

На следующий день я всё-таки поймал его в школе, и снова у кабинета музыки, не зря дежурил там на каждой перемене. Лёха и Стас даже удивлялись и пару раз спрашивали, куда я несусь каждый раз после звонка с урока. Но стоило мне сделать морду «кирпичом», и в душу лезть мне каждый из них отказывался, ибо раз я такой невозмутимый, значит могу так же невозмутимо надавать им по «тыкве» за любопытство.

Как только увидел его медленно бредущим по коридору к правому крылу, я спрятался за угол, ну и как полагается настоящему расчётливому маньяку, подкрался со спины, уверенно обездвижил жертву в шаге от дверей кабинета, закрыл ей рот ладонью и уволок на запасную лестницу, где ученикам вообще-то находиться запрещалось. Однако это не означало, что я там периодически не покуривал в окошко, когда плясать с сигаретой на морозе порядком надоедало.

Припечатав парня спиной к стене и развернув к себе лицом, я всё-таки надеялся увидеть на нём хоть немного удивления (а лучше – ужаса), но встретился с прямым и холодным взглядом из широких чёрных зрачков и понял: ужасаться тут следовало мне.

В дополнение к тому мраку, что лился из глубины его глаз, тени под ними стали ещё темнее, остальное лицо – ещё белее, а вот губы будто пополнели, набрались кровавой яркости. Ах, я же разбил ему нижнюю губу. Вот и краешек раны стало видно, когда он приоткрыл рот для очередной колкости. На левой скуле красовался пластырь, скрывающий ещё один мой грешок, а ниже шеи, увы, смотреть было не на что, потому что впервые его рубашка и пиджак были застёгнуты наглухо, наверняка пряча побагровевшие синяки.

Честно говоря, когда я увидел следы своего насилия, пускай даже незначительные, то есть, не все, раскаянья, мучившего меня пару дней, не почувствовал. Наоборот, его попытки скрыть свою потрёпанность мне даже польстили. Я будто оставил на шее любовницы россыпь отметин, которые она весь день пыталась замаскировать для окружающих, но при этом, думая о них, постоянно возвращалась фантазиями к тому, что я вытворял с ней ночью.

– Что не так? – низким спокойным голосом спросил он, когда мои мысли уже понесло не в ту степь.

– Да вот, задумался, как удивить тебя по-настоящему. Видимо, надо не просто подкрасться и в угол тебя уволочь, а ещё и нож к горлу приставить для верности. Или и этого мало будет, а, Дубровин?

– А ты проверь.

Он всегда говорил негромко и уверенно. Снова я получил нехилую встряску от его взгляда. На секунду мне показалось, что он меня им попросту сжирает. Ещё бы, там вместо глаз две чёрные пропасти, которые так и затягивают в бездонную глубину.

– Проверю как-нибудь, – я прошёлся большим пальцем по его подбородку. – Может даже, – подушечкой потянул за левый край нижней губы, рассматривая ранку, – кровь пущу, снова.

Он клацнул зубами, сощурился и ехидно усмехнулся.

– Выглядишь ты бодро. Почему вчера не пришёл ни сюда, ни к доку на приём? Или моя психотерапия тебе больше понравилась? Надо Лавруше передать, он, конечно, расстроится, но что поделаешь. Дорогу молодым и перспективным! И, да, если ты неслабо кайфанул от всего этого, какого хрена меня в сети игноришь, как баба обиженная?

Понять бы, на кой чёрт я всё это у него спрашивал. Его дело, не моё. Его пристрастия. Его травмы. Раз он живой и не будет никому стучать о случившемся, мне бы держаться от него подальше, а не идти на поводу у своих деструктивных интересов.

– А ты волновался, что ли? Если такой милый заботливый мальчик, телефончик бы ещё взял и звонил на ночь глядя.

Он снова начал глумливо лыбиться и пошловато покусывать губы, на что я хотел непроизвольно среагировать ударом по его наглой роже. Хотя теперь я был убеждён, что это не только ничему его не научит, но и порадует.

«Собери нервы в коробочку, иначе исследование не будет чистым», – буркнул я сам себе, ведь краешком мозга ещё помнил, что мне хотелось получше изучить проблемы с головой этого субъекта.

– Знаешь, а идея отличная! – вдруг радостно подхватил я, уже напирая на фрика более откровенно.

Если бы кто-нибудь сейчас выглянул на запасную лестницу и узрел мои поползновения, смело мог бы орать о том, что великий и ужасный Олег Гроссман, зажав в углу некоего бледного избитого пацана, нахально лапал его за все выступающие места. На деле же, я просто шарил по всем его карманам, по традиции в наглую выискивая телефон, и бессовестно ржал, ведь лицо у Дубровина и вправду стало немного удивлённым.

Знаете, меня всегда поражали люди, которые на словах могли представлять себя такими искушёнными, использовать смелые словечки, ужимки, намёки, но когда ты пытался действовать их же средствами против них, превращая слова в действия, они тут же смущались и боялись лишний раз шелохнуться.

Монстр замер, сжал губы до белизны и отвёл взгляд в сторону, надеясь, видимо, слиться со стеной, но кое-что выдавало его куда круче однотонного мрачного костюма.

– Ух ты, детка, смотри не загорись, а то всё лицо красное, – подразнил я, уже вовсю набирая свой номер телефона на экране его мобильника.

Сделав вызов на свой номер, я удовлетворённо бросил парню его старенький самсунг, затем расслабленно шлёпнул его по щеке и через секунду хлопнул дверью запасного выхода, оставляя право распоряжаться ситуацией за собой.

Не такой уж ты непрошибаемый, Дубровин.