4

После этого разговора я вовсе не желал с ним общаться и, тем более, не искал встречи. Может, именно таким и был его коварный план? Для осознания того, что подписался на какой-то абсурд, мне хватило перечитать наш диалог в воскресенье утром. Определённо, нужно было всего лишь проигнорировать последний его вопрос, ведь он вряд ли пристал бы ко мне с этим в школе или первым завязал бы разговор в чате.

В понедельник же я и подавно осознал, что эти нелепые мазохистские замашки могли быть обычным стёбом, поэтому просто занимался своими делами, забив на случившееся. В напряжённые моменты во мне всегда просыпалось стремление учиться, так что утром я написал тест на приличную оценку и даже не доставал учителя биологии, молча вникая в тему урока. Может, правда, врачом стать? Сколько бы меня ни бесили генетические задачки и темы вроде устройства хрящевых рыб, предмет казался мне сносным и местами интересным, хотя я понимал, что рядом с настоящей медициной он и близко не стоял.

По левую руку от меня восседал Стас, искренне пытаясь не упасть на парту, когда покачивался во сне. Нет чтобы окончательно сдаться и лечь, он пытался изображать заинтересованность, крайне медленно моргая. Вообще, он, как и Лёха, был неплохим парнем, только в отличие от второго, не ввязывался в мои разборки, просто болтал со мной обо всём подряд, пару раз пытался поговорить и о том, что только кулаками в жизни ничего не решишь. Короче, умел раздражающе давить на совесть, но я его выслушивал. Пожалуй, он даже был моим другом, а не просто соседом по парте. Если размах моих шуток не переходил пределы дозволенного, он с радостью принимал в них участие, а если я делал гадость, не пытался остановить, но открыто не одобрял это.

– Стас, – тихо позвал я и щёлкнул пальцами у него под носом, но тот не реагировал, хотя сидел прямо, с полуприкрытыми глазами. – Эй, и как мне понять, сдох ты или заснул? – повторил я чуть громче.

Нетерпеливый толчок в бок получился слишком сильным, поэтому бренное тело моего соседа пошатнулось и шмякнулось о стену, около которой он сидел. Естественно, удара головой тоже было не избежать.

– Да какого хрена! Ненормальный! – придя в себя, уже было разорался мой приятель, но сбавил громкость, когда понял, что почти перекричал включённый для класса учебный фильм, несмотря на то, что сидели мы за последней партой.

– Тихо, блин, другим не мешай!

– Говорю же, ненормальный, – проворчал он, потирая коротко стриженную блондинистую голову. – То сам уроки в балаган превращаешь, рвёшь чужие тетради и учебники или вообще где-то шляешься, то резко учиться начинаешь. Будь уже стабильнее!

– Да ну тебя, дрыхни дальше, – оскорбился я, не подозревая, что когда начинаю вести себя прилично, это становится так заметно.

– Случилось-то что? – Стас прилёг на скрещенные поверх закрытой тетради руки и уставился на меня.

– Думаю об одной штуке. Вот ты насколько музыку любишь?

– Чё? – он поднял свои бесцветные брови, но потом нахмурился. – Я с тобой три года знаком, умник, и все твои закидоны знаю, так что давай без прелюдий.

– Последняя парта! – раздался громовой голос училки, заметившей, что мы отвлеклись.

Не зря у неё на носу красовались две пары очков, из-под которых она обшаривала всё пространство вокруг цепким, как щупальца спрута, взглядом своих старческих глазёнок. Поступая обычным образом, я бы сейчас вскочил из-за парты, со спокойной совестью вышел из кабинета по своим делам и на перемене подлил бы ей коньяку в чай, что забавляло меня больше, чем тупое подкладывание кнопок на стул или пожёванной жвачки – в классный журнал. Однако сегодня я был на другой волне, окрики меня не задевали, мстить престарелым тёткам не хотелось, волновало совершенно другое.

Стас не понимал моей дилеммы с полуслова.

– Я у тебя и спросил то, что меня интересует. Ответь, а?

– Ой, да не гони! Что за вопросы такие? Что ты опять мутишь?

– Тебе ответить жалко, что ли?

– Это тебе жалко правду сказать!

– Стас, блин!

– Гроссман, ёлы-палы!

– Станислав, Олег, вышли из класса оба! Чтоб до конца урока вас не видела! – рявкнула биологичка.

Похоже, её неприязнь и злость в мой адрес имела свойство копиться, и проливаться в моменты, когда я был достаточно миролюбив, поэтому сегодня меня решили просто заранее выдворить из цивилизованного общества. Пф, отправила за дверь за пять минут до конца урока. Могла бы и потерпеть наш трёп! Я ведь даже не собирался срывать урок, а просто пытался разрешить сложные моральные вопросы.

Мы вышли в коридор, я – грузясь, Стас – потягиваясь, и, не сговариваясь, синхронно плюхнулись на подоконник, всё-таки опрокинув пару цветочных горшков, земля из которых комками посыпалась на наши брюки и на пол. Переглянулись. И заржали. Не зря уборщица постоянно орала, как безумная, размахивая шваброй в опасной близости от наших пустых голов. Через минуту на наш хохот выглянули учителя из трёх соседних кабинетов, но нас тут же сорвало с места и понесло на четвёртый этаж, где всегда было не так тихо. Большую его часть занимал спортзал, где сейчас явно носилась толпа за баскетбольным мячом, потому что топот стоял жуткий. В уголке, за более мощной стеной, был кабинет музыки, а рядом с ним – художественный класс и небольшой местный музей.

Проехавшись по плиточному полу и затормозив у диванчика в углу, мы грохнулись на него рядом, тяжело дыша. Странно, но сегодняшние безобидные глупости развлекали меня лучше обычных пакостей. Может, ну их, эти походы в клубы и избиение любой второй неприглядной морды?

– Так что ты хотел от меня на уроке? Невтерпёж было?

– Да что я такого спросил-то? Насколько ты музыку любишь? Если б не препирался, не гоняли бы сейчас по коридору, – проворчал я.

– А ты меня что, на концерт пригласить хочешь? – Стас игриво приподнял бровь, ухмыляясь. – Любой каприз за твои деньги, папочка!

Умел же сделать искушённую рожу, гад.

– Мне твои капризы не по карману, да и я бы нашёл кого посимпатичней, а ну, брысь, противный! – я отодвинул от себя его лицо, неплохо так припечатав по нему ладонью. – И не надо ныть, будешь знать, как к мужикам клеиться.

– А-а-а, да ты у нас просто парень занятой, вон как Лёшеньку за собой таскаешь. Вместе людей донимаете, а в свободное время в подворотнях тискаетесь.

– А что, дорогой, надо было тебя третьим позвать с нами потискаться?

– Ой, завали, а...

Проржавшись, мы снова переглянулись, но в этот раз лицо у друга было серьёзнее.

– Ты сегодня другой какой-то, – задумчиво сказал он. – То есть, я иногда тебя таким вижу. Таким абсолютно обычным. Не в обиду, Олег. Я же знаю, что ты можешь обходиться без того, во что периодически ввязываешься. И с чего вдруг этот про музыку вопрос?

Я озадаченно почесал затылок, кто бы мог подумать, что он так хорошо во мне разбирался. Чёрт.

– Ну, скажем так... Есть что-то хорошее, красивое, и оно тебе очень нравится. Та же музыка, например. Да? Взамен того, чтобы её услышать, ты мог бы сделать что-то плохое?

– Ты хочешь убить кого-то из-за билета на оргию каких-нибудь твоих любимых металлюг? А купить его не судьба?

– Да нет же! Просто ответь на вопрос!

– Ладно, если бы я был каким-то помешанным на этом деле извращенцем, то, пожалуй, да, – хмыкнув, ответил он. – Но ни мне, ни тебе делать этого не надо. Мы же не такие?

Я ненавидел сквозившую в его взгляде проницательность всякий раз, когда мы затевали серьёзный разговор. И эти его глаза бледно-голубые, слегка сощуренные, умные. Определённо, из сотни моих знакомых он знал меня лучше всех, определённо, только его я мог бы назвать другом. Но каждый раз, когда я хотел произнести это вслух, что-то меня останавливало.

– Не такие, – я отвёл взгляд в сторону, наблюдая, как из спортзала высыпало человек тридцать десятиклассников.

Звонок.

Не понимая, откуда в подсознании взялась эта дрянь, я забил тревогу от нехорошего предчувствия. Стас же выглядел спокойным, поэтому, увидев в проходящей мимо толпе знакомых ребят, махнул им рукой, вскочил с дивана и, на ходу крикнув мне, чтоб забрал потом из кабинета его вещи, оставил меня наедине с ощущением того, что он не зря подкинул мне мыслей для самобичевания.

«Мы же не такие?»

Не помешанные? Не больные? В самом деле. Что-то подсказывало мне, что пора завязывать со всеми моими пагубными привычками и странностями, иначе вскоре мои соображения потеряют любой здравый смысл.

– Олег.

Стыдно признать, но я даже вздрогнул, не ожидая, что он подкрадётся ко мне так незаметно. Его низкий спокойный голос ярко контрастировал с безликим шумом в коридоре, он будто подчёркивал, с какой твёрдостью этот парень произнёс моё имя.

Я нехотя поднял глаза от истоптанного пола и встретился со взглядом из темноты, из-под чёрных витых волос, ниспадающих на лицо, из самой глубины широких зрачков. Мать твою, Дубровин! Во мне снова взыграло неконтролируемое чувство гнева и какого-то тяжёлого едкого отвращения. Казалось, сердиться сейчас было не на что: подумаешь, подкрался, позвал, застыл напротив, как вкопанный, но примесь тягучего, необоснованного страха заставляла меня защищаться, включая ярость.

– Эй, проблем захотел?! Какого хрена ко мне в школе лезешь? – я вскочил с дивана, ощетинившись, расправил плечи и грудью пихнул его назад.

Приподняв брови, он усмехнулся, будто именно такой реакции и ожидал. Выглядел он сегодня так же, как и до выходных: весь бледный, немного взъерошенный, в чёрном костюме. На плече у него снова было два ремня, но чехол с инструментом он бережно придерживал правой рукой. Видимо, я слишком откровенно его рассматривал, потому что фрик растянул губы ещё шире.

– Чего лыбишься? Говори, что хотел, и проваливай. На тебя у меня сейчас времени нет.

– Хотел предложить тебе начать с этого дня, – без претензий и лишней мнительности будничным тоном сообщил он. – Думал позвать тебя в кабинет музыки, мне разрешили там репетировать, когда он свободен. Правда сегодня уже не получится: только что был там, а после полудня он будет занят другими участниками. Поэтому в кабинете – в другой раз.

Я нарочно принял как можно более угрюмый вид. Тот факт, что он вот так просто говорил со мной, и бесил, и удивлял одновременно. Хилый пацан без страха ставил какие-то условия, заставляя меня прислушиваться к нему. При этом в друзья он не набивался, а говорил как-то по-деловому, лаконично и сухо.

– Сегодня мы пойдём ко мне домой, – снова утвердил монстр, не дав мне сказать ни слова поперёк. – И, да, после занятий я свободен в понедельник, среду и пятницу. В остальные дни у меня, как и у тебя, встречи с доктором, потом – музыкальная школа. Воскресенье – выходной. Сравни со своим расписанием. Если оно есть.

Закончив говорить так же резко, как начал, он развернулся и пошёл прочь уверенной, но шаткой походкой.

***

Нет, он вовсе не подавил меня морально и по-настоящему ничем не испугал, но интерес к себе однозначно вызвал. Знаете, несмотря на то, что он был весь такой траурно-чёрный, в мыслях я сравнивал его с метелью, которая ослепила и запутала меня, как только я в неё попал. Несложно было догадаться, что таким слепым и сбитым с толку я буду до тех пор, пока не пойму, почему он единственный вызывал во мне противоречивые чувства.

После уроков Дубровин нашёл меня сам. Я понял, что он искал целенаправленно, хотя и выглядело это случайной невинной встречей у высокого проржавевшего забора, где ещё долго после занятий любили толпиться школьники, болтавшие о том, как у них накипело за этот день. Я притормозил около знакомого парня, который попросил прикурить, и в этот момент меня ощутимо толкнули плечом. Монстра я узнал по его чёрному долговязому силуэту и злополучному чехлу за спиной. Точнее, злополучным был сам инструмент, вызвавший у меня дурацкий интерес.

Дальше мы молча пошли почти рядом, я отставал на пару шагов, чтобы не привлекать внимания. Долго петляли по району, сели в автобус, сошли на остановке, снова петляли. У меня и желания не было запоминать дорогу к его дому, как и разговаривать. Вообще казалось, что мы оба отключились от реальности, просто думая каждый о своём и шагая неподалёку друг от друга по инерции до тех пор, пока не очутились в серенькой пятиэтажке на самом верхнем лестничном пролёте. Через несколько секунд ключ лязгнул в замке, двери открылись, и монстр тут же исчез где-то в темноте коридора, а я, осторожно переступив порог, затаился.

Знаете, обычно у всех дома, будь то убогая квартирка, вроде этой, или пентхаус, вроде нашего, есть какой-то свой запах. Здесь не пахло ничем. Ни домашней едой, ни духами, которые могла брызнуть на себя перед уходом его мать, ни плесенью из сырой ванной, ни старой мебелью, ни собачьей шерстью, ни освежителями воздуха, которые любила всюду разбрызгивать наша горничная. Ничем. Я попал в безликое пространство, о котором не мог ничего узнать.

– Эй, не стой в дверях, заходи.

Я небрежно сбросил с плеч рюкзак и куртку, наблюдая за хозяином квартиры. Тот, повозившись с верхней одеждой, скрылся за дверью в конце коридора. Видимо, дальше мне следовало идти за ним, но я решил осмотреться.

И правда, казалось, в этих стенах не было жизни. Здесь точно жила семья? Ах, чёрт, я пока был не в курсе его семьи. Может, его и вовсе отселили от остальных родственников, чтобы не пугал их своим иссохшим видом. Мрачновато, чисто и тихо. Обои с выцветшим рисунком, шкафы из конца прошлого века, куртка и шуба на гвоздиках у дверей, несколько пар обуви, среди которых я увидел высокие женские сапоги. Несколько старых рассохшихся дверей вели в другие комнаты, в которых наверняка была такая же осязаемая всей кожей гнетущая атмосфера эмоционального упадка.

В конце коридора, уже собираясь последовать за моим фриком, я столкнулся с ним лицом к лицу, и он, к моему удивлению, слегка оттолкнул меня от дальней двери.

– Здесь моя комната, не надо заходить. Мы будем в гостиной.

Собственно, в этой самой гостиной обстановка оказалась ожидаемой, только пара ярких картин на стенах спасали меня от давившей со всех сторон меланхолии.

Он сел в повёрнутое к окну кресло, предоставив мне целый диван, с которого я мог лицезреть только его плечи и лохматый затылок.

– Ты, случаем, не один живёшь? – безразлично спросил я, пока он возился с футляром и собирал инструмент.

– Нет.

– С подружкой?

Он на мгновение замер с нотной тетрадью в руках.

– Нет.

– Семья у тебя большая? – не отставал я, хотя мои вопросы его явно бесили.

В этот раз он вообще не ответил, шумно перелистывая страницы.

– Я готовлюсь к конкурсу. Кроме меня выбрали ещё девять человек. Вначале этап будет школьный, затем городской, на котором команда из четырёх победивших на первом этапе представит одно общее произведение. А потом... – он замолчал так же резко, как и заговорил. – Не важно. Я выбрал три произведения, но сегодня сыграю тебе одно из них. Остальные – потом. Играть буду до тех пор, пока мне самому не понравится.

Эта его манера говорить так, будто он сухо излагал доклад у трибуны, раздражала меня до нервного тика, но это чувство мгновенно улетучилось, стоило ему лишь поднести к губам серебристую флейту, которая, клянусь, запела.

В первые секунды по моей коже пробежал странный холодок, после чего она сделалась «гусиной», даже волоски на руках приподнялись. Вот зачем нужна была эта дистанция. Я плохо видел его, он не видел меня совсем, мы оба сосредоточились на звучании ожившего под его ловкими пальцами инструмента.

Какое же он чудовище.

Внутри разом всё обожгло и скрутило, будто меня избивала толпа отморозков, а я пытался хотя бы не развалиться на части, хватаясь за звуки тонкого голоса флейты. По спине пробегали мурашки, кисти потряхивало, ладони вспотели. Как он это делает? ЧТО он со мной делает?

Монстр.

Это и был его чёртов план. Он решил сожрать меня живьём ещё несколько дней назад, когда я осмелился поднять на него руку, а теперь заманил меня к себе, сплёл сеть, паутину. Чёртов паук! Я слушал его лишь в первый раз. Что будет дальше? Насколько я стану от него зависимым?

Когда он прекратил играть, я с трудом осознал, что пока был в своём уме, но совершенно не знал, как реагировать, поэтому Александр, видимо, решил добить меня и начал заново. Наверное, нашёл у себя несколько помарок, которые я не заметил. Естественно! Я вообще-то пытался предотвратить у себя разрыв сердца!

Во второй раз у меня получалось контролировать себя лучше, поэтому я даже попытался уловить суть произведения, понять его настроение. Очень плавная, грустная, нежная мелодия. Она отличалась от всего того, что я слушал каждый день. Такое не сравнишь ни с прилипающей на неделю бестолковой попсовой песенкой, ни с гремящим у меня по утрам в наушниках роком.

Что-то исключительное, цепляющее, бестелесное, но глубокое. И он разрешил мне это услышать.

Разрешил?

Мельком я скользнул взглядом по его силуэту, и пускай сейчас я видел только его затылок, шею, плечи и длинные странные пальцы, за какие-то доли секунды картинка передо мной въелась в память, кислотой безумия прогрызла дыры до мозга костей. Я почувствовал всю нелепость ситуации настолько остро, что резко вскочил на ноги, вперившись диким взглядом в завитки тёмных волос, едва не достающие до его спины. Как же я их ненавидел! И широкие плечи ненавидел! И руки несоразмерные! И пальцы! И грёбаный вечно меланхоличный вид! И голос его! И глаза! И ухмылку! Особенно ухмылку!

Когда он закончил, всё во мне уже было натянутым, как готовая треснуть гитарная струна. Казалось, я и пальцем пошевелить не мог, чтобы в нём не разорвались нервы.

Он бережно отложил флейту в сторону, на поставленный рядом стул, и замер, бесконечно долго смотря в окно. Был четвёртый час дня, уже темнело, и в сумраке атмосфера вокруг нас становилась всё более странной. Какой-то больной.

Наконец, он встал с кресла и повернулся ко мне, приподнял брови, увидев, что я тоже на ногах, хмыкнул и подошёл ближе. И, чёрт возьми, именно в этот момент, ни часом, ни минутой раньше, я осознал, что именно он теперь ждал от меня.

– Начнёшь?

– Чего ты хочешь? – выдавил я, чувствуя, как от головы отхлынула кровь.

В обморок я никогда не падал, напротив, это ощущение пустоты всего лишь слегка туманило моё сознание, избавляя от лишних мыслей, и приходило ко мне в моменты, когда нереальность происходящего вот-вот должна была сорвать мою крышу.

Монстр закусил нижнюю губу, тихо выдохнул, чуть подался вперёд, и я сам схватил его за плечи, опрокинул прямо на пол, не заботясь о том, что фрик мог удариться головой или что-то себе сломать. Сам сломаю! Всего! Доберусь до каждой части тела!

– Мать! Твою! Больной! Ублюдок! – орал я, забравшись на него и нанося удар за ударом.

Кого из нас двоих я имел в виду? Кого не мог принять, считая недостойным жизни?

Один захлёбывался болью, морщился, глухо постанывал, извивался, будто пытаясь избежать удара, но не думал умолять о пощаде, другой перестал себя контролировать и возбуждённо наблюдал, как с губ первого на подбородок и белый воротник текла кровь.

В груди клокотало обезумевшее сердце, кулаки начинало саднить. Тело подо мной тряслось так сильно, что эта дрожь вскоре начала приводить меня в чувства. Перестарался. Да очнись ты уже! Я часто задышал, стараясь отрезвить собственный мозг, и это с трудом, но получалось, туман перед глазами медленно рассеивался. Не зря надо мной корпел врач, я же ненормальный. Блять!

Монстр закрывал лицо руками, тяжело дышал, с разбитой губы так и текла кровь, и я, не задумываясь, подтёр её тылом своей кисти, оставляя на ней липкую красную линию. Это не шутка. Я мог его убить. Я впервые, чертовски запоздало понял, что мог вот так просто лишить кого-то жизни, и меня сковал жуткий холод, от ощущения которого я не мог избавиться ни вечером, ни на следующий день.

В голове же засели звуки хриплого дыхания, стоны и сбивчивое «спасибо», которое он шептал разбитыми губами, благодаря за то, что мы вдвоём удовлетворили своё безумие.