Занавес. Сцена 1

Луи пристально смотрел в другой конец вестибюля, где находилась большая парадная лестница на второй и третий этаж, и нервничал. Однако эта нервозность больше напоминала восторг, смешанный с какой-то странной, не поддающейся объяснению душевной теплотой. Будто кто-то внутри тебя жарит сосиски (и зефирки) на горячих углях.

Гарри Стайлс спустился не через десять минут, а через девять. Луи считал — он всё это время пялился в телефон на открытый аккаунт Гарри в Инстаграме. Там появились две новые фотографии. Одной был скриншот официального сайта театра с репертуаром: показ эскиза пьесы «Эквус» гордо занимал первую строчку. На второй был зал во время репетиции. Это был на редкость удачный кадр, сделанный из партера. Возвышалась сцена, одно из кресел в поле зрения камеры занимал Лиам, который сосредоточенно глядел вперёд.

А на сцене стоял он сам, Луи: на лице отчаяние, пальцы замерли во взъерошенных волосах. В стороне стояла взволнованная Элла. На краю авансцены с левой стороны хмурился Найл. На заднем плане, словно призраки, студенты-лошади.

Луи долго пялился на эту фотографию, будто не понимая, что видит самого себя. Он внимательным взглядом изучал освещение, морщинки на лбу Лиама, монотонно-серую сцену, бледную Эллу, Найла в чёрных кедах и в цветастых носках, которые никак не сочетались с его сценическим образом.

Обычное фото с обычной репетиции.

Но, подождите... Центр фотографии — Луи! Луи, полностью отстранившийся от реальности, погрузившийся в Алана, безумного, сумасшедшего, потерянного мальчишку. Луи. В Инстаграме Гарри Стайлса. Так точно.

Мозг? Почему ты молчишь? Что ты об этом думаешь?

— Ты готов?

Луи встрепенулся, поднял взгляд на Гарри, а затем в одну секунду, не глядя на экран, вышел из интернета и выключил телефон. Пронесло. Он не заметил.

— Да, разумеется. Следующая остановка — «Макдональдс»?

— Как и договаривались.

Близился отвратительный английский декабрь, было холодно, промозгло и, конечно, ни намёка на то, что скоро пойдёт долгожданный снег. Но Луи не скорбел по лету и осени, как раньше. Наоборот, чем ближе подбиралась зима, тем лучше он себя чувствовал. Ему хотелось что-то делать, проводить больше времени над ролью, а временами даже прыгать из-за приступов безудержной радости. Казалось, зима заново вдыхала в него жизнь... Или это лишь иллюзия, которую создавала влюблённость?

Они вместе покинули театр и через большой сквер направились вниз по улице.

— До показа десять дней, а ты всё ещё не начал на нас орать. Что же это значит?

Луи всегда считал, что мысли вслух разряжают обстановку.

Гарри шёл рядом с ним, не очень медленно и не очень быстро. Он дышал полной грудью, как если бы воздух в театре был в сотни раз хуже морозного уличного с примесью выхлопных газов. С его губ срывался пар, и даже это казалось Луи невероятно красивым.

Было видно: Гарри наслаждался холодом и этим необычным состоянием природы, когда всё замирает до весны.

— Это значит, что я хороший режиссёр. На самом деле, сейчас у меня нет никаких причин повышать голос. У меня замечательная труппа, вы полностью оправдываете все мои надежды. Да, пришлось немного повозиться, но каков будет результат...

— Игра стоит свеч?

— В театре — да.

Луи почувствовал, что его начинает отпускать восторг, и вся полнота власти над его поведением переходит к другому чувству — будто в груди кто-то всё ещё жарит сосиски (и зефирки) на углях. Он расслаблялся, прощупывая почву разговора, «прощупывая» самого Гарри и его настрой. В его компании было всё так же комфортно, как тем поздним вечером в большом зале.

— Тебе нравится зима?

Да, наверное, не самый удачный вопрос, но Луи и вправду было интересно.

Гарри посмотрел на него с лёгкой улыбкой.

— Я люблю все времена года: лето, осень, зиму и май. Что насчёт тебя?

Луи по-дурацки хихикнул. Как поэтично. Чего ещё было ожидать от Гарри Стайлса, который обожает широкие штаны и кардиганы?

— Лето. Я люблю отпуск, ничего не делать и ходить в шортах. О чём ты хотел поговорить? «Макдональдс» уже близко. Меня ест любопытство.

«Макдональдс» действительно приближался. Луи задумался о том, каково будет есть в компании Гарри. У его мамы в юности был странный критерий для бойфрендов. Дело было в том, что долгое время, вплоть до первого замужества, она не могла есть за одним столом практически со всеми своими парнями. Луи забавлял этот факт, но он не мог сказать, что мама поступала нелогично, потому что манеры — это действительно важно.

— Показ эскиза через несколько дней, и я становлюсь эмоциональным. А также меня немного беспокоит обсуждение пьесы после самого спектакля. Не могу оценить, насколько вы готовы взаимодействовать с публикой — только и всего, однако для меня это существенный повод для волнения.

— Нервничаешь? — с пониманием спросил Луи.

Он чувствовал, как мгновенно смягчился и совершенно поменял тон. Гарри слишком сильно на него влияет.

— Разумеется. Думаю, гораздо больше, чем вы.

Луи кивнул.

— Мы выучили текст, сто тысяч раз произнесли его и сумели выбить из себя необходимые эмоции — фактически, на этом наша роль заканчивается. А для тебя эта пьеса — доказательство того, что ты стоишь этой работы.

— Они знают, чего я стою, но считают, что я «не формат» и делаю то, что не придётся по вкусу их аудитории.

— Боятся за своё бабло, — Луи фыркнул и только через секунду осознал: слово «бабло» определённо не то слово, которое стоит говорить в присутствии Гарри. — Я хотел сказать, бюджет, разумеется, бюджет... Я же культурный человек и серьёзный театральный работник, а не... Чёрт, прости.

Гарри почему-то улыбнулся — и опять появились эти проклятущие ямочки, которые теперь Луи замечал постоянно. Впрочем, как и ещё тысячу мелочей в этом человеке.

— Не извиняйся. Ты думаешь, я, такой чопорный и вредный, испугаюсь подобных слов? Нет, это правда. Они боятся за своё бабло. Их бабло — это всё, что им нужно. Они думают о своём бабле постоянно и живут мыслью, как бы его приумножить. Искусство для них слишком затратное, бессмысленное и не прибыльное, а театр — даже не прошлый, а позапрошлый век.

Луи хотелось рассмеяться, но то, о чём говорил Гарри, было чистейшей правдой. Смех сквозь слёзы — обесценивание искусства, и масштабы этого процесса поражали воображение. Когда-нибудь театр неизбежно погибнет, а на его костях будет танцевать победный танец злорадствующий кинематограф. Луи любил кино, но разве оно может полностью заменить театр, где каждая постановка, каждый спектакль — всё существует в настоящем времени? То, что однажды случилось на сцене, не повторится больше никогда, это живые воспоминания и живые эмоции.

— Да, это правда. Горькая правда, с которой приходится мириться. Но «Эквус» должен, просто обязан понравиться людям, — Луи пытался подбодрить Гарри и в то же время боялся, что его слова прозвучат дёшево.

— Мне интересно, как его поймут зрители. Это не премьера, пьесе почти сорок лет. А насколько хорошо мы передаём посыл? Насколько точно проработаны герои? Покажем ли мы все необходимые эмоции правдиво? Будет ли пьеса выглядеть актуально? Насколько я прогадал с религией? Что скажут критики?

Гарри, сам того не заметив, сделал ещё один «крутой поворот», и теперь Луи было позволено рассмотреть его личность с нового угла — как неуверенного в себе человека, который тщательно скрывает свою неуверенность. Он действительно нервничал, это не пустые слова.

— Ох уж эта религия, — Луи покачал головой. — Я не знаю, что мне ответить, кроме банального: «Всё будет хорошо». Всё, что мы можем сделать со своими переживаниями — это держать их внутри и не позволять им вылезать наружу. Осталось пережить эти дни и показ, а там всё либо станет проще, либо начнётся лютый хардкор. Этого ты не изменишь.

— Не изменю, — согласился Гарри.

Он пропустил Луи первым и придержал для него дверь. Уличный холод резко сменился непривычным теплом прогретого помещения. «Макдональдс» размеренно шумел кассовыми аппаратами, гулом множества разговоров и едва слышной фоновой музыкой.

— Свободных столов нет, как же нам повезло.

— Обеденное время, ничего удивительного, — Гарри пожал плечами. — Предлагаю взять еду с собой и пойти... куда-нибудь. Можно остаться мёрзнуть в сквере.

— Зачем мёрзнуть, когда у нас в распоряжении есть гостиная, большой и малый залы? — Луи широко улыбнулся. — Имеем право. Ты режиссёр, тебя пропустят куда угодно. Возьмём ключи, чтобы «репетировать», спрячем еду в мой рюкзак.

— Луи, это немного не так работает... Мы не имеем права есть в залах, это запрещено даже зрителям, мы в категории по умолчанию...

— Никто не узнает. И в гостиной все постоянно пьют кофе.

— Она занята до трёх часов, там мероприятие для подростков-журналистов.

— Пойдём в малый зал. Когда-нибудь нужно начинать нарушать правила, иначе жить скучно. Наша очередь, что ты будешь брать?

Гарри нахмурился, но Луи видел, что он скрывал улыбку. Кислая девушка за кассой выжидающе смотрела на них.

— Ваш заказ?