Глава 18. От лица Лиама

Ночь в карцере — всегда та же самая тишина, которая сжимает горло, как старый сон, из которого выхода нет. Она оседает на коже, забивается в легкие, застилает мысли, превращая их в густой, тягучий туман. Здесь темно даже с открытыми глазами. Темнота не просто существует — она давит, проникает сквозь кости, срастается с телом.

Я лежу на старой сбитой перине, но от нее мало толку — холод, впитавшийся в каменный пол, проползает под кожу, оседает в суставах. Кости ноют, после долгой лихорадки, мышцы сводит спазмами, стоит пошевелиться, сердце все еще быстро колотится. Слабость уже не такая охватывающая, как раньше, но кашель все еще терзает. Я встречаю каждое утро с легким привкусом крови во рту — терпким, железным, уже почти привычным. И все же это не самое страшное. Хуже всего — ночи.

Мне снится наш дом.
Мать стоит у окна. Свет ложится на ее лицо, очерчивает высокие скулы, мягкими бликами играет в прядях волос. Я смотрю на нее, и у меня перехватывает дыхание. В этом свете она кажется мне такой далекой, как будто растворяется в утреннем сиянии.

— Лиам, ты же не уйдешь? Не предашь меня? — спрашивает она, не оборачиваясь.

Я хочу сказать, что не уйду. Что никуда не собираюсь. Что я здесь, с ней и Витой. Но слова застревают в горле, становиться труднее дышать с каждой секундой, будто мне на шею накинули петлю.

Рядом со мной — Вита. Хрупкая, с большими глазами, в которых отражается ужас дикой тревоги. Она сжимает мою ладонь, но ее пальцы ледяные.

— Мне страшно, Лиам, — шепчет она. — Помоги...

Я должен сказать что-то, чтобы ее успокоить. Должен сказать, что все будет хорошо. Но прежде чем я успеваю заговорить, мать оборачивается и смотрит на меня.

И я вижу ее лицо. Бледное и изможденное. Губы шевелятся, но я не слышу ни звука. Солнечный свет гаснет, тускнеет, превращается в серую мглу. Я хочу дотянуться до нее, но что-то невидимое удерживает меня на месте.

А потом — кровь.
Она течет тонкой струйкой по ее руке, капает с кончиков пальцев. Она смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но в следующий миг падает. Я бросаюсь вперед, но ноги вязнут в чем-то невидимом, будто меня засасывает черная трясина. Я кричу, но крик тонет в пустоте. Время схлопывается. Мир рушится.

Я просыпаюсь, судорожно глотая воздух. В карцере темно и душно, я чувствую, как по лбу стекает холодный пот. Грудь сдавливает, я закашливаюсь, глухо, до боли в ребрах. Где-то далеко отдается эхо, и на миг мне кажется, что помещение судорожно дышит вместе со мной, где витают духи убиенных.

Ментально я все еще во сне. Все еще в том мире, где мать стоит у окна, а сестра сжимает мою руку. Я тяну ладонь вперед, словно могу их поймать, снова удержать и остаться, но мои пальцы касаются только холодного каменного настила.

Ничего. Пустота. Опять и опять. И так по кругу.
Я стискиваю зубы.
Это просто сон.
Но сколько бы раз я себе это не повторял, легче не становится.

Мама... Она всегда была строгой, холодной, словно зимний ветер, в котором не было ни тепла и ласки. Это было больше чем просто равнодушие — это было тотальное отсутствие эмпатии. Она могла молчать часами, сидя в своем кресле около камина, не замечая нас с сестрой. Но мы искали любовь в этом, несмотря на всё, что происходило. Мы все равно пытались, как дети, верящие в чудо, несмотря на его невозможность. Мы с сестрой всегда пытались быть хорошими для нее. Но она как будто не видела нас, особенно после того, как ушел отец. Мы были ее обязанностью, ношей, а не ее детьми.

Я любил её. Любил, потому что, возможно, не знал ничего другого. Понимал ее, потому что был лишен отца, а она мужа. В ее молчании было что-то такое, что тянуло меня к ней. Не понимаю, что. Но я продолжал любить её, как и до сей поры. Она, наверное, тоже любила нас, но как-то по-своему — сквозь  молчание и холод, за которыми прятала свет. Мне хотелось любить ее, хотелось просто чувствовать, даже если это было не взаимно. Ее нелюбовь была парадоксальной, но все же оставляла толику надежды.

А сестра...
Вита была единственной отдушиной, светом, который прорывался сквозь туман. С ней было тепло. С ней не надо было выстраивать защитные барьеры и притворяться, она могла понять без слов. Она всегда смотрела на мир так, будто в нем было место и для нас.Не знаю, как, но Вита заставляла меня верить, что мы можем быть счастливыми. Что наступит «весна», и я все еще жду ее прихода...
С ней можно было просто быть. И эта простота была почти волшебной. Ее смех был как чистая капель, звук, проникающий сквозь щели в зимней ночи.

Я ждал его, и ждал её.

Но её не было. Её не было там, со мной. Её не было в этот момент. Зато пришел он...

Я вспомнил, как в детстве мы с сестрой сидели на кухне, пили ягодный морс, а она рассказывала мне истории, которые сочиняла. У неё всегда был свой мир, полный фантазий, которые становились частью меня. Но я не знал, что все это так скоро исчезнет, так быстро пронесется сквозь года.

Я пытался заставить себя не думать о семье, но не мог. Я снова и снова терзал себя воспоминаниями, пытаясь понять, почему я всё еще не мог отпустить образы. Почему мне не удавалось простить маму за то, что она не являлась той, какой я её себе когда-то представлял. Возможно, я так никогда бы  не понял этого. Возможно, я так и не научился отпускать. Это был мой крест. И может быть, мы еще увидимся и много чего сможем сказать друг другу.

Я провел здесь слишком много дней. Память оборачивается обрывками: голос Айджа — резкий, как удар; голод, сжирающий нутро; слабость, которая не отпускала неделю.

И среди всего этого — он. Артур.

Я помню его пальцы, скользящие по моей коже — не жестко, но властно. Вспоминаю его взгляд — холодный, проникновенный, в котором пряталось нечто, что я еще не до конца смог разгадать.

Я не знаю, что он чувствует.
Но зато, знаю, что чувствую я.
Я зажмуриваюсь, и до сих пор допускаю мысль, что я не должен был поддаваться.

Когда дверь скрипит, открываясь, я уже знаю, кто это. Айдж. Его шаги медленные, отмеренные, с оттенком ленивого вальяжества. Мне противно... тошно от него. Я отворачиваюсь, но чувствую, что он смотрит на меня, пристально разглядывая.

— Ну как ты, ясноглазый? — его рука резко опустилась на моё плечо, но я не ответил. — Все фантазируешь... надумываешь себе... Хватит! Я с тобой говорю! — возмутился он и отвесил мне пощечину.

Я дрогнул, но мои мысли были слишком далеко, и даже Айдж с его требованием и напористостью не мог меня вернуть уже обратно, ибо пути уже стирались.

— Тебе нужно прекратить терзать себя бессмысленными иллюзиями, Лиам. Ты не где-то там. Ты — здесь. Я же выну из тебя душу, ты это понимаешь? — сказал он и сжал мое плечо до боли.

— И что с того? — смотрю я на того с безразличием и произношу эти слова. Все происходящее с его стороны, уже не имело великого значения.

— Зубы скалишь до сих пор, — усмехнулся Айдж. — Не успеешь оглянуться, когда поймешь, что твое время ушло. А пока дыши, коль я позволяю, — он притягивает мне блистер с парой таблеток, который вынул из кармана.

Я глотаю таблетки и снова закашливаюсь, и это ощущение чуждого, болезненного холодного воздуха заполняет мои легкие. Я ощущаю, как мое нутро заполняет тьма, все содрогается, и это не только от болезни. Это от его слов. От того, что он забрал у меня все, что было важно, все, чем я жил. Айдж — не тот человек, с которым можно договориться. Он — хозяин, который навязывает мне свою реальность, и я все еще не могу найти в себе силы уйти.

— Я знаю, что с тобой, ясноглазый... — хохочет с некой ехидной горечью он. — Ты влюблен и все еще любишь.

Я посмотрел на него искоса. Эти слова тронули меня за душу, заставляя сердце биться быстрее от нарастающей тревоги.

— Если ты продолжишь поддаваться ему... — произнес спокойно Айдж. — Я тебя убью.

Я ничего не ответил. Что можно сказать в такой момент? Что я  уже проиграл или только начал проигрывать? Отрицать, что я влюблен в Артура? Все это бессмысленно. Я не веду с ним диалоги с первых дней.

Айдж смотрел на меня еще мгновение, будто убеждаясь в чем-то, а затем вышел из помещения, со скрежетом захлопывая дверь.

Я рухнул на перину и закрыл глаза, снова вспоминая о том, что было и чего уже не вернуть.

Перед смертью Кай сказал мне: «Лиам, ты еще не сломан. Просто продолжай дышать. Живи, не просто существуй...»

И я пытался...
А потом снова приходит Артур. Я представляю его — стоящего где-то там, в другом мире, где не было Айджа, не было карцера, не было смерти и горя. Где я могу быть просто собой, где никто не станет накидывать на шею петлю. Я представляю его лицо, его серые глаза, и чем больше я думаю о нем, тем больше мне хочется быть с ним. И думается, почему именно он? И на ум приходит только одно — потому что он вселял в меня надежду, которую я почти утратил.

Возможно, я все же стал зависим от него. Может быть, я ищу в нем то, что когда-то пытался найти в сестре — спасение от одиночества. Может, я уже люблю его, потому что он дает мне то, что никто не давал ранее. А может, я просто привязался к нему, как к последнему, что осталось от меня, почти как тогда, как было с Каем.

Но это — не просто привязанность. Это — что-то большее. Я чувствую, что он может меня понять, как никто другой. Он видит меня насквозь, и я не боюсь этого, хотя понимаю, что он может быть опасен. Я не боюсь его, потому что, всё-таки, я понял, что он — не Айдж.

Я снова представляю его, стоящего рядом, его сильные руки, его взгляд, который улавливает мои слабости. Я жду его, надеясь, что когда-нибудь он приедет за мной. Я не могу найти способа объяснить это себе, но я продолжаю ждать. И в этот момент, в сумраке дня, мне кажется, что именно это — мой шанс на спасение. И виновник всего этого — я сам.

— Держись, Лиам, — шепчу я себе. — Не теряйся. Ты сможешь. Ты должен выжить. Как бы ни было больно, ты не можешь сдаться!

Я замираю в тишине, поглощенный собственными мыслями, и слушаю, как капли воды разбиваются о каменный пол. Кошмары уходят, но они всегда возвращаются. Я снова медленно смыкаю веки, но образ Артура остается и удерживает меня. И с этим ощущением я постепенно засыпаю, надеясь, что когда-нибудь, возможно, всё изменится.

***

Я просыпаюсь от резкого кашля, ближе к рассвету. Он не дает мне покоя, как остриё ножа, пронизывающее грудную клетку. Мои лёгкие горят, а тело ломит, будто меня разрывают на части. Я пытаюсь сесть, но снова падаю. Каждый вдох отдается болью, и я чувствую, как холод проникает в меня, забирая последние силы.

Когда я открываю глаза, всё как всегда — свет в комнате тусклый, теплого противного отлива. Карцер. Никаких звуков, только слабое поскрипывание металла. Айдж сказал мне, что я не должен терять времени на жалость к себе, но я не могу избавиться от этого гадкого ощущения. Иллюзии не исчезают.

В комнате ещё стоит смрад от того, что здесь когда-то оставалось живым. Прокисшие запахи, которые не уйдут, как не уйдёт и эта боль. Это место будто поглощает всё — не только физическое, но и внутреннее. Я смотрю на свои руки, на которые оперся, когда пытался сесть, и они кажутся мне чужими. Они изранены. Когда-то просто хотелось верить, но сейчас я — тень самого себя, но не утратившая обличие.

Мне уже не хочется думать о том, что будет дальше. Не хочется думать, что мне ещё нужно провести много времени здесь без всего. Но как бы я не пытался отпираться , всегда есть мысль о семье, о единстве. В этот момент их образы, которые я так часто вижу в своих кошмарах, становятся еще ярче.

Мне трудно понять, почему я так зациклен на этом самокопании. Все эти люди были частью моей жизни, но теперь я всё равно пытаюсь понять, что значили для меня все это время, что я искал в их отношении ко мне.

«Может, я не просто заслуживал любви», — думал я, понимая, что это просто страх перед одиночеством.

Я никогда не понимал, что теряю, пока не потерял себя всецело.

Я поднимаюсь и сразу хватаюсь за стену, поддерживая себя. С каждым шагом боль в теле утихает, но лёгкие всё равно будто горят.

Слышу шаги, и в дверях снова появляется Айдж. Он заходит внутрь и сразу же направляется ко мне. Я на мгновение вспоминаю о том, что он говорил мне в тот день, когда привёл меня сюда и снова воспряваю.

— Доброго утра, — усмехается он. — Вижу, тебе плохо...

— А вы как думаете? — огрызнулся я.

— Я думаю совсем иначе... — вздохнул Айдж, и грубо ухватив меня за руку,  рывком опустил на пол.  — Ты мне снова поддашься, Лиам, и я сделаю с тобой что угодно, потому что ты только мой. И ты это знаешь. А пока лечись, но не забывайся,  — он протянул мне блистер с таблетками, а затем поставил рядом стакан с водой, наблюдая за моими действиями.

Я достал и проглотил  таблетки сразу же, и посмотрел на него, ожидая очередного выпада с его стороны.

— Послушай меня внимательно, ясноглазый... — вдруг произнёс вкрадчиво он, склонившись ко мне. — Я вылечу тебя, обещаю. Но не думай, что это акт милосердия. Я это сделаю лишь для того, чтобы причинить тебе потом еще как можно больше боли. Не жди спасения ни от кого... и даже от него. Он не придет, я слишком хорошо знаю своего племянника.

Я выслушиваю его молча, но игнорирую его слова. Мне все равно. Ведь я чувствую совсем иное, даже если это ложное. Мне все равно, каким окажется Артур, но я уверен, что он не так страшен, как малюет его Айдж и как представлял его себе раньше я. Он последняя нить моего спасения и света. Даже если этого никогда не произойдет и свет обернется в тьму, я не перестану верить, ибо без веры я был бы уже мертв, а я не готов уходить бесследно. Его образ останется навечно, но я не умру морально уже точно никогда.

Я пытаюсь собрать силы, но Айдж заметил не только моё физическое состояние, но и внутреннее. Он давно это понял. Он знает, что я сломлен. Я чувствую, как его взгляд будто проникает сквозь грудь, как клинок, который я не могу вынуть.

— Ты думаешь, что можешь быть с кем-то, кто тебя понимает? — Айдж нарочито медленно приближается ко мне все ближе на уровень глаз. — Нет, Лиам, ты не можешь, потому что все, что ты надумал — это иллюзии. Ты ничто. Ты — моя собственность. И я скоро сделаю так, что ты будешь помнить об этом ежесекундно и жить только этим.

Он грубо касается моего затылка и тянет меня за волосы, прижимая мое тело к полу.  Айдж дал мне понять, кто я для него. Но у него не получиться внушить мне, кто я есть на самом деле, даже если на это указывают факты. Он не знает, что видит лишь фасад.

Я замираю, вдыхая удушающий воздух и представляя лицо Артура, и потом смеюсь в лицо «своему» хозяину. Айдж резко наносит удар носком ботинка в верхнюю часть моей головы, но я продолжаю смеяться, но он тоже не перестает, он бьет меня в зону ребер.

Мои глаза закрываются, и я чувствую, как кровь стекает по лбу, как этот холод в груди всё равно не отступает. Я корчусь и думаю о том, как прошли эти дни, они будто кинолента проносятся внутри. И хоть я все еще в карцере, хотя Айдж продолжает быть рядом, я не могу перестать надеяться на то, что когда-нибудь, возможно, я буду свободен. Свободен от всего, что держит меня в этом месте.

Когда я слышу отдаляющиеся шаги, я выдыхаю, остаюсь в тишине, окружённый тем, что осталось. С надеждой и страхом, с болью и слабостью. Я карабкаюсь к перине и снова засыпаю, надеясь, что хотя бы во сне, возможно, увижу мир, где я могу быть свободным.