Глава 23. Ты рад?...

Сердце пропустило удар. Дыхание исчезло без следа.

Минус еще один удар...

И еще...

Он замер, не в силах пошевелиться: глухой, гулкий звук гудящего гонга от внезапно упавшей на него тишины не давал ему осознать увиденного... Этого просто не могло быть. Но глаза упрямо твердили об обратном.

В стареньком потрепанном портмоне действительно не было денег, но на самом видном месте, в прозрачном окошке-пленке, была заботливо припрятана от чужих глаз вещь, которой тут быть просто не могло; которая напугала его так, что он не смог дышать: она, словно еще один добрый привет из его детства, сейчас теплой детской рукой нанесла ему удар такой силы, что он даже не осмеливался сопротивляться...

Он помотал головой:

— Нет... — Фото не исчезло...

Два мальчика, смеялись ему в лицо с этой давно забытой фотографии: один держал другого на спине, а второй обеими руками обнимал того за шею, тесно прижавшись щекой к щеке.

...Эти руки он почти что ощутил сейчас снова на своей шее, но ни счастья, ни веселья не наступало: сквозь вату, заполнившую его уши, он опять услышал свой голос, который только что так проникновенно обещал, что первым делом, когда увидит брата, то обязательно крепко его обнимет.

Он поднял глаза в надежде увидеть Ньюира, который вышел — он смотрел туда, где он сейчас должен бы быть... Но впереди было тихо и пусто. Портмоне выпало из его внезапно ослабевших рук. Он сидел, пытаясь привести мысли в порядок — про отца он сейчас забыл напрочь — тревога и безысходность набирали обороты.

— Не может быть... Мне это снится... — Он еще раз помотал головой, не сводя оторопелого взгляда с фото.

...И мысли пришли в порядок. Но совершенно не в тот, которого он бы сейчас хотел: его подсознание начало подкидывать именно то, что он как раз сейчас хотел бы забыть, как страшный сон...

Кадр за кадром, как в старом добром фильме ужасов, перед его глазами замелькали события, которым он до этого мгновения не придавал особого значения.

...Его кулак, которым он бил испуганного парня.... А тот ведь еще спрашивал, за что... Это обнаженное тело, мечущееся под ним...

— А я ведь еще и говорил ему о предательстве!... Обнять, значит, захотел? ... А сразу трахнуть — слабо? Как я!... Что же я за дерьмо!... — Он закрыл лицо руками, пытаясь прекратить этот бесконечный фильм, но память не уступала ему в жестокости, и теперь пришла его очередь страдать: эту порнуху ему прокрутили, пусть и быстро, но с подробностями, в деталях показав всю его братскую любовь... И было бесполезно открывать глаза — память продолжала пытку без пощады.

— Я — животное!...

...Его стоны боли... То, как он умолял прекратить избиения — и то, как он сам сошел с ума, чуть не убив брата... — И снова немного пикантных подробностей.

...То, как потом он устроил ему пытку унижением... Глубже, говоришь!?... Чтобы видел!?... Мало тебе было его боли!?... Что же я за тварь-то такая!?...

Беззащитный, потерянный Мэй, сидящий в наручниках на полу... Его больной взгляд... Вин зажмурился, но эта картина не стала бледнее...

***

Ньюир, пытаясь сдержать слезы, стоял на кухне и лихорадочно пытался осознать услышанное. Горечь переполняющей его обиды на дважды предавшего его брата подступала к горлу, грозясь закончиться рыданиями. Ньюир вспомнил, как сам же говорил: "Даже брат меня бросил... "

— Нашел, значит, брата... Ты рад?... Ведь рад, да?... — Он прижался лбом к холодной поверхности стены, бессильно оперевшись на нее плечом... Ноги подгибались.

— Я полюбил тебя!... Я поверил в тебя!... Я поверил — тебе... А ты — опять предал меня... — Покачнувшись, он повел свое тело к выходу из квартиры.

Каждый его шаг сопровождался эхом, доносящим голос пьяного Вина из того самого бара:

— Иногда я скучаю по приюту...

— У меня был младшенький...

— Такой милашка...

— Я думал, что он — девчонка...

— Я так по нему скучаю...

— Не смей предавать меня! — и град ударов... И все остальное... И снова, и снова... Нет!... Брат не мог так с ним поступить!... Не мог!... Брат не мог так — с ним!...

— Нет!... — Слезы душили его... И эти слезы не приносили облегчения...

Находиться в этом ставшем слишком тесным помещении вместе с ним стало больно... Этот человек больше не заглушал его боль... По легкому взмаху его руки все страхи снова вырвались наружу, и боль стала настолько нестерпимой, что оставаться рядом с ним стало просто невозможно... Этот человек теперь не глушил его боль — он душил его счастье, он топтал его ногами...

***

Вин внезапно начал вспоминать детали, на которые как-то не обращал внимания:

— Я рос в приюте, поэтому у меня не было времени на пустые надежды...

— Родители бросили меня еще в детстве...

— Брат тоже оставил меня...

...Он вспомнил глаза маленького Мэя, стоящего на тропинке... Тот с тоской провожал машину, которая увозила от него последнего родного человека... В глазах Мэя было столько горя, а он даже и не думал об этом, поглощенный собой, своими переменами...

Вдруг Вин очнулся и рванул вдогонку. Он метался как раненый зверь, он проверил все: Ньюира не было... Сжимая в руке последнее, что у него осталось, он бессильно мотал головой, пытаясь доказать себе, что это все неправда... Боль поднималась изнутри, но лишь ударяла по голове, не в силах задеть сердце.

Слез не было — его очерствевшее сердце еще не умело ни страдать, ни залечивать чужие раны... Ему только предстояло начать постигать эту сложную науку: любить...

В этот вечер он снова напился, почти забыв, что ему предстоит романтический вечер при свечах с очаровательной юной невестой... Навязанной ему отцом.