Мертвое сердце 2 часть

Книга вторая. Слово Божие.

-Какого чёрта, Эванс?! Лили пулей вылетела из детского дома, едва не выбив хлипенькую дверь и чуть не споткнувшись на рассохшихся деревянных ступенях: те давненько, уже с год как были починены, согласно официальным бумажкам. По крайней мере, все воспитатели усиленно делали вид, что ни вставших на дыбы досок, ни торчащих гвоздей не существует. Резко распахнутая дверь ударилась о стену, и втянувшая голову в плечи Лили обреченно подумала о том, что простым взысканием ей теперь не отделаться — уж больно был характерным мелодичный звук опадающих осколочков стеклянной вставки в двери. «Ну, может, наконец её заменят», — решила девочка, припустив со всех ног подальше; она отлично слышала топот пытавшихся догнать её парней. — Лижи задницу Мерлина, Синди! — проорала девочка во всю мощь своих детских лёгких, как только оказалась достаточно далеко от крыльца и оставшейся на нём запыхавшейся группы преследования. Не удержавшись, Лили высоко подняла руку с торжественно сложенным из пальцев факом — профессор МакГонагалл бы ей мозг с мылом прополоскала, если бы увидела. На всякий случай побегав по полю ещё пару минут, Лили перешла на быстрый шаг, прижимая к себе честно свиснутую поклажу. Завёрнутые в старый свитер конфеты и пряники тощего Сэмми грели сладкоежную душу Лили почти так же сильно, как и осознание того, что завтра было тридцать первое августа. Это означало конец мучениям и скуке и возвращение в старую школу волшебства Хогвартс с его коридорчиками, вкусной едой, мягкой постелью и прочим. Больше всего Лили радовало отсутствие в замке во время еды ограничения на сладости — летом рыжая пересмотрела все имеющиеся у неё учебники и нашла парочку зелий для безвредного поглощения вкусностей в любых количествах. Остановившись на пару секунд, девочка пошерстила в свитере и вытащила из него упаковку мармеладных мишек. Мудро рассудив, что Эвансу без разницы, что она таки донесёт до него, девочка высыпала сразу половину пачки в рот, принявшись с умным видом жевать. «Не, не то. До волшебных сластей — как до луны пешком!» Тщательно пережёвывая сладкую липкую массу, Лили шагала вниз по склону холма, к грязноватой мелкой речушке, даже не отмечаемой на картах. Приют Святого Стилиана, в котором девочке посчастливилось жить, располагался на стратегически важном для побегов от погони месте: с одной стороны прямиком к нему примыкали узкие улочки мелкого городка, название которого Лили не удосужилась запомнить, с другой — обхватывало бескрайнее дикое поле с виднеющимся клочком блестящей на солнце реки. Высокая нестриженая трава щекотала девочке локти и поясницу, но Лили продолжала упрямо протаптывать себе путь сквозь дикоросы. Вскоре помимо редкого птичьего щебета и шелеста травы Лили услышала слабое бурчание реки, что означало, что она почти пришла. Старые кроссовки настоятельно напоминали девочке о своём состоянии, намокая от чуть увлажнившейся земли — следы на ней моментально заполнялись водицей. Лили вынырнула из травяной массы на крупный камень, обтачиваемый слабым речным течением, и, приставив руку козырьком ко лбу, осмотрелась, пока вода мочила ей пятки. — О, Эванс! Перепрыгивая по камням, точно заправская лягушка, Лили удалось удержаться от падения и добраться до противоположного бережка относительно сухой. Её брат сидел на нагретом солнцем огромном камне и, не отрываясь, смотрел на течение воды. — Я принесла сладостей. Будешь? Предсказуемо не получив ответа, Лили уселась рядом с братом и, стянув мокрую обувь, принялась планомерно уничтожать принесённые с собой гостинцы. Она наслаждалась, тщательно облизывая пальцы после каждого раза, когда брала в руки вкусность. — Откуда ты взяла сладкое? — безразлично спросил Эванс. Лили покачала пальцами на ноге, отмечая, что, вообще-то, ей пора подстричь ногти. — Стырила у тощего Сэмми. Мне они всё равно нужнее. Тощий Сэмми, вопреки своей кличке, был отнюдь не тощим, а очень, очень даже наоборот — в столовой за столом он занимал сразу два места, а ел и вовсе за десятерых. Из-за своих габаритов ребёнком он был сильным, и каждая новая порция приютской баланды, казалось, только придавала ему могущества; Лили вообще не могла представить, как можно есть подобную дрянь с выражением полнейшего блаженства на лице. Пользуясь своими габаритами, недюжинной силой и какой-то совершенно артистичной манерой врать, тощий Сэмми выбивал из приютских детишек не только их еду, но и честно заработанные или украденные у взрослых деньги, так что вкусных вещей у толстяка было — хоть завались. Лили он, кстати, старался не трогать. После того, как Сэмми отобрал у девочки обед, всю последующую неделю любая еда приобретала для него вкус, вид, запах и текстуру свежего сельдерея, который, как известно, ненавидят абсолютно все. — Воровать… — Ой, вот только не надо начинать про то, что воровать — плохо. Если не сумел уследить за своим добром, то кто в этом виноват? Тот, кому это добро приглянулось, что ли? — А если у тебя… стащат что-нибудь? — Ну, значит, плохо смотрела и сама виновата в пропаже. В обратную сторону же тоже работает! Другой вопрос в том, что я этого вора найду и сотворю с ним… нехорошее. Мимо Эвансов в грязной воде проплыл пакетик из-под чипсов. Дети проследили за его неспешным скольжением, пока отважный яркий кораблик, набрав фатальное для него количество воды в своё нутро, не пропал под толщей мутной серой жижи. Лили, уже успевшая съесть всё принесённое, вскочила с насиженного места и принялась отряхивать короткую джинсовую юбчонку, при этом старательно вытирая пальцы о жесткий материал. — Я что вообще сюда пришла-то. Пошли, нас зовут на внеплановую свиданку с Августом. Эванс, хоть это и было для него нехарактерно, от досады сморщил нос. — Это обязательно? И сегодня ведь пятница, не воскресенье. — Обязательно. Наша смотрительница-мучительница сказала, что она в поте лица выбила нам встречу с нашим падре, так что, если мы хотим в нашу любимую школу, нам надо с ним встретиться. Недовольно прикрыв глаза рукой, Эванс встал со своего места и, непрестанно морщась, последовал за сестрой. Лили, правда, прыгала по камням, тогда как мальчик просто перешёл реку вброд. Августу в этом году исполнялось сорок три, но выглядел он при этом намного моложе, где-то на тридцать. Волосы у него были рыжевато-коричневыми, цвета светлой ржавчины, а глаза, наоборот, тёмными — как горький шоколад; утонченные черты лица привлекали к нему вполне заслуженное внимание представительниц противоположного пола, которых не смущала ни абсолютная асексуальность мужчины, ни его сан. Порой коварные соблазнительницы такое чудили в попытках завоевать внимание и худощавое тело Августа, что Лили только диву давалась, как половину баб из городка ещё не свезли тихо-мирно в какую-нибудь местную психушку. Сам Август от такого внимания не бегал в попытках его избежать, но взял в привычку отшучиваться от особо яростных нападок и попыток задавить его бюстом разного достоинства. На крыльце детей встретила престарелая воспитательница, отличавшаяся излишне суровым нравом и возрастом столь почтенным, что, казалось, старуха скоро рассыпется в прах. Разбитое стекло она уже заметила, но пока ещё не знала, кто виноват в происшествии. — Эвансы? Падре сломал ногу, так что идите к церкви сами, бесполезные оболтусы. Лили по привычке скривилась, едва скрыв «неподобающую юной леди» гримасу. Эту воспитательницу она не особо любила; впрочем, та отвечала ей взаимностью: старая женщина была дюже суеверной и на дух не переносила рыжих. Маленькая недо-церквушка, совсем не похожая на другие огромные и помпезные храмы, которые так любят католики, находилась в десяти минутах быстрой ходьбы от приюта. Вела туда всего одна дорога, примерно до половины залитая бугрящимся и потрескавшимся асфальтом грязно-серого оттенка; прямо в огромных трещинах росли полевые цветы и зеленела трава, так что Лили успела собрать приличный букет и сплести половину венка к тому моменту, как Эвансы дошли до одиноко стоящего белого здания. Оно на вид совсем не напоминало храм, и это было единственным, что в нём нравилось Лили. На пороге им встретился опирающийся на костыли Август, явно собирающийся самостоятельно прийти к ним в приют, если судить по тому, как он был удивлён, увидев Эвансов. — О! — воскликнул он, высоко поднимая брови. — Я и не думал, что вы… не стоило, честное слово… ох, извините. Добрый день! Лили шмыгнула носом. Смущённый Август пригласил детей в храм и принялся карабкаться по несчастным пяти ступенькам — каждая из них была довольно высокой, и со сломанной ногой и неподходящими по росту костылями мужчине было не очень удобно. Переглянувшись, Эвансы обошли Августа, и, подхватив его под руки с двух сторон, кое-как помогли взобраться по лесенке. — Мадам Стракс сказала, что вы завтра уезжаете в свою школу-пансион, — начал Август, едва они уселись на длинных скамьях. — Кто такая мадам Струкс? — перебила мужчину Лили, на мгновение оторвавшись от плетения венка. — Стракс, Лили. Как же, — неподдельно удивился падре, — это же ваш воспитатель, разве нет? Почтенная пожилая дама с фиолетовыми серьгами. — А, — поскучнела Лили, возвращаясь к рукоделию. — Ага, уезжаем. Нам повезло, что в этом году тридцать первое выпало на субботу — отдохнём ещё и первого сентября, будет время пообщаться с друзьями. — И много у тебя друзей? — А, да, достаточно. Ну… — девочка оглянулась по сторонам, будто проверяя, слушает ли её кто-нибудь, — на самом деле, ни одного. Куча знакомых, конечно, со всех факультетов, — а нас разделяют на четыре факультета во время учебы, — но ни одного друга. На меня смотрят или как на совсем маленькую, или как на… как на девочку! — гневно фыркнула младшая Эванс, водружая на голову своего брата чуть кривоватый венок. — Есть ещё соседка по комнате. Но она тоже приютская. Август чуть насмешливо приподнял брови, сохраняя при этом чуть одухотворённое и вежливо-участливое выражение лица. Несмотря ни на что, священник, в общем-то, был неплохим человеком, Эвансу он не нравился, причём, как бы мальчик ни пытался, у него не выходило выявить причину подобной ничем не обоснованной неприязни. Так что, смирившись, Эванс принял подобное своё отношение к улыбчивому шатену как данность и не пытался его анализировать. Лили же, напротив, как и большинство представительниц женского пола, благоволила вечно улыбающемуся мужчине примерно так же, как выказывали своё одобрение знатные барышни семнадцатого века — то есть практически никак. Это если не приглядываться. А если приглядываться — то можно было заметить и задумчиво-добродушные взгляды, и мимолётные, будто специально скрываемые улыбки, и мелкие подарки, вроде венков и прочих безобидных безделушек. — Лили, милая, ты прочитала ту детскую Библию, что я тебе дал? — Нет, я листала взрослую версию. Неплохо, как роман, только написано сложным языком. Правда, я немного не поняла часть с потопами, изгнаниями и множественными убийствами. Это нормально, что ли? К тому же, я смотрела документальный фильм про крестоносцев и их крестовые походы — жесть, если охарактеризовать эту всяческую деятельность одним словом. Объясните? — Да, конечно. Дело в том, что… Смотря на мягкий изгиб губ мужчины, Эванс понимал, что Август, в общем-то, всё прекрасно понимает и осознаёт. И что убийства со стороны карающего всех подряд бога — не нормально, и что потоп этот массовый, когда только старик с семьёй спасся, странный, и ещё много чего. Август понимал, но почему-то продолжал верить в то, что так и надо было, и что других способов не было, хотя Лили часто говорила Эвансу про перевоспитывающие школы, тюрьмы и прочие учреждения, призванные исправлять… нарушения характера и моральных ценностей. Устанавливая их в соответствии с нормами общества. — Итак, Эванс, ты всё ещё считаешь, что бог не любит человечество? — со своей вечной улыбкой спросил Август после непродолжительного молчания. Эванс посмотрел на священника из-под полуопущенных ресниц. Этот вопрос был любимым из всего списка вопросов неугомонного красавца-Августа, за которым охотились, казалось, все женщины на планете от мала до велика; спрашивал о любви Август каждый раз, как встречал Эванса или его сестру. «Ты всё ещё думаешь об этом, Эванс?», «Ты уверен в своих суждениях, Эванс?», «Лили, милая, твой брат всё ещё…» Мальчик считал, что он вряд ли изменит своё мнение. Бог представлялся ему одиноким, никому не нужным ребёнком, который сидит себе где-то в тёмном уголке, играясь с кучей куколок-людишек, передвигая эти маленькие марионетки и строя диалоги на разные голоса. Подобно ребёнку этот воображаемый бог Эванса мог, разозлившись, одним точным ударом снести всё, что он строил последнюю тысячу-другую лет. А мог и одарить златом да серебром — всё, как и у ребёнка, зависело лишь от настроения этого воображаемого бога. Захотел — убил. Захотел — искупал в славе и богатстве. Захотел — отнял всё до последнего лоскута, оставив лишь жизнь, ненужную и обесцененную. — Да. Я всё ещё. — Очень жаль, мой мальчик, очень… что же, Лили, давай начнём причащение? Помнишь, как там? — Конечно, — кивнула Лили. — Прости меня, Святой Отец, ибо я согрешила…

         Глава 1

Грязные ругательства возницы ознаменовали конец поездки: карета, и так с трудом продвигавшаяся по расплывшейся дороге, окончательно увязла. Годрик радостно оскалил желтоватые зубы, принявшись посмеиваться в рыжую бороду. Розита, закатив глаза и пару раз обмахнувшись веером, кинула брату галлеон, мысленно распрощавшись с новым, совершенно эксклюзивным оружием с островных государств примерно в пятнадцати аппарациях от их местонахождения: темноволосые узкоглазые маги запросили кусок магически чистого золота, которого теперь у Розиты не было. И ведь наверняка спустит на ветер, химеролог недоделанный. Лающе хохотнув, мужчина выбрался из кареты, пинком распахнув дверцу и едва не опрокинув кабинку. Переждав пару секунд, пока успокоится средство передвижения, Розита, аккуратно загустив землю, ступила на твёрдый островок засохшей грязи, подобрав юбки. Её брат плевал на чистоту: месил бурую жижу ногами, радостно возился в луже по колено, утопал каблуками в грязи. Розита начала представлять, как она выльет этому маленькому поросёнку на голову не меньше барреля свежайше-наколдованной ледяной водички. — Зитти, иди-ка сюда, отсюда всю вепрячью поляну видно! — гаркнул во всю мощь своих лёгких Годрик. Смерив ничего не выражающим взглядом извозчика с совершенно бессмысленным выражением простоватого лица, Розита пошла, но не просто вперёд, а вперёд и немного вверх, так, чтобы её стопы не касались жуткой грязно-бурой жижи и чтобы не испачкать подол платья. Были, конечно, чары для чистки ткани, но от частого их применения любая вещь начнёт расползаться не то, что по швам — по ниткам. А так, с помощью простейшей самолевитации, можно не беспокоиться о грязи и спокойно идти себе с королевской осанкой. Вид и правда открывался потрясающий. Розита даже простила своему несносному братцу его прихоть, из-за которой Гриффиндорам пришлось ехать прямиком через горные хребты, иногда ещё и приплачивая местным жителям за право пройти по так называемым «дорогам» — таким же грязным, размытым и больше похожим на море никогда не просыхающей грязи, чем на нормальные протоптанные тропинки. Но вид, вид! Он всё компенсировал: и грязевые дороги, и шатающуюся каретку, и невежду-извозчика, и пьяного почти всю дорогого братца, которого неизменно тянуло на приключения… Плато вепря. Огромное светлое пространство, чуть просевшее на фоне полей с редкими деревьицами, которые, к сожалению, придётся почти все выкосить под ноль, дабы засеять плато по-новой. Гигантский котлован, видимо, раньше бывший озером, и которому предстоит вновь стать водоёмом. И горный хребет, конечно. Это будет идеальным местом для… — Ну, что думаешь? — Годрик пошевелил косматыми бровями, и, паскудно ухмыльнувшись, увернулся от карающего взмаха тяжёлым веером. — Отлично местечко я выиграл, ага? — Это место идеально. Ну, или, по крайней мере, будет идеальным — уж я об этом позабочусь. — Ага, родовой замок, всё такое, тыры-пыры, спускаемся? С сомнением взглянув на почти ополоумевшего от кучи заклятий извозчика, не являющегося магом, Розита намекающе приподняла брови. Видя, что брат её не понимает, женщина вздохнула: — Годрик! — А что Годрик? Что Годрик? Он сослужил хорошую службу — так пусть теперь идёт и умрёт, как мужчина! — увидев, что сестра его предупреждающе сузила глаза, Годрик поднял с земли палку и трансфигурировал её в небольшой и острый двуручник; вручив оружие мужчине, Гриффиндор с помощью пинка, приправленного изрядной долей магии, отправил извозчика куда-то в противоположную от плато сторону. — Вот! Пусть выгрызает себе жизнь, как истинный мужчина! Не слушая возражений сестры, Годрик бодро принялся месить грязь, изображая бурную деятельность: вытаскивал сундуки, чтобы потом закидывать их обратно, проверял карету, осматривал увязшие в грязище копыта дохнувших от усталости лошадей. Зная характер своего братца, Розите оставалось лишь вздохнуть: простецов за людей Годрик не считал, и уговаривать брата смилостивиться ради безызвестного извозчика — затея гиблая с самого начала. Но плато и вправду было чудо как хорошо. Возможно, родовой замок у них с Годриком и не выйдет, но земли, честно выбитые в пьяной драке, сослужат семье Гриффиндор отличную службу. Розита чувствовала это.

***

— Ах ты ж поганая блудница! От довольно сильного удара молоденькая попрошайка, пытавшаяся вытащить у Салазара кошель, упала прямиком задницей в грязь. После этого она драпанула от мага так быстро, что тот даже лица воровки разглядеть не успел. Но вот на её напарника, отвлекающего внимание, заклинание он бросить всё же смог. Деревенька, в которой юный Слизерин оказался исключительно проездом, не радовала развитой инфраструктурой — да в ней ничего, даже завалящей лавки или дома управляющего, не было. Попрошайки — были; девки, задирающие подол при первом требовании — были; дети-беспризорники, умнее, чем их родичи — были; с остальным как-то не сложилось. Придя в деревню, Салазар, видимо, принёс с собой северный ветер и нескончаемый поток светло-серых дождевых туч, наполненных воистину бесконечным запасом холодных противных капель. Они умудрялись пробираться Слизерину за шиворот, минуя водоотталкивающие чары. Из-за дождя хиленькие соломенные крыши домов отсырели в первый же день, дороги превратились в сплошную дрянь, а люди, и так не отличающиеся добрым нравом, вконец озверели: просили за ночлег больше, чем стоили все их хибары вместе взятые! Слизерину, как человеку, не очень-то обременённому моралью и взамен получившему изрядную долю бережливости (что особенно касалось кровно заработанных денег и имущества), было гораздо проще затуманить слабый разум деревенских мужиков и баб и столоваться совершенно бесплатно столько, сколько ему было угодно. Угодно было до конца дождя и более-менее просохших дорог, так что в затхлом городишке Салазар, как ему казалось, застрял навечно. Раздражённо запахнувшись в утеплённую не по сезону мантию, Слизерин, прошипев что-то нелицеприятное насчет погоды, направил свои стопы к единственной из здешних достопримечательностей — церкви. «Вот же», — в раздражении думал Салазар, — «нихрена нет, а церковь стоит!» Церквушка была бы мелкой, если бы стояла где-нибудь в хоть сколь-нибудь развитом городе, однако для населённого пункта в сорок семь человек она, по мнению Слизерина, была даже слишком громоздкой; самим крестьянам было бы полезнее не церковь иметь на заднем дворе, а хотя бы нормального скупщика, координирующего движения их имущества. Про драгоценные металлы тут и не слышали, и в ходу был бартер. Да и зачем крестьянам золото? С золотом, кстати, по всему острову была напряжёнка — налоги, которыми обложил население безымянный для Слизерина королишко, дабы выплачивать белобрысым дикарям дань, высасывали почти всю кровь у его несчастных подданных. Магов эти налоги, само собой, почти не коснулись, что не мешало Салазару, слывшему в определённых кругах излишне вспыльчивой и впечатлительной натурой, злиться вместо ничего не понимающих невежд. «Идиот, придурок, безмозглый келпи!» — сквернословил Слизерин про себя, уже будучи в церкви, — «Пополнять казну возможного захватчика, чтобы у того точно хватило денег на завоевание твоих земель? Кретин!» Хулить, пусть и у себя в голове, Салазар не стеснялся — он был самым настоящим безбожником. У магов это принималось, в принципе, благосклонно, а вот для магглов означало лишь то, что Слизерин был приверженцем непонятного ему «дьявола». Впрочем, не столь часто маг появлялся среди простых людей — уж больно грязными они были, а уж запах! Слизерину, с его прекрасным обонянием, становилось плохо от чуть подгнивших букетов в вазах его матушки, что уж говорить о крестьянах, что могли прожить жизнь, ни разу не намочив своё тело? «По крайней мере, дождь их омоет… ну хоть немного, а?» Общество людей, не наделённых высшим даром, — магией, — было Салазару противно до тошноты, однако, следуя завету отца, он путешествовал сначала по дальним странам. Затем — по ближним, напоследок оставив изучение родного для него клочка земли. Зарубежье радовало его почти ежедневно различными подарками: то яйцо василиска удавалось урвать по цене куриного, то забарахливший ковёр-самолёт отвёз не в ночлежку, а в покинутую гробницу, заваленную волшебными лампами, то ещё что-то подобное… Салазар грешил на никак не дающееся ему зелье удачи: наметки вроде были, но результат был так непредсказуем, что юный зельевар — всего-то пять лет практики! — опасался применять свои составы на магах. На себе после того случая — тоже; не после каждого зелья вдруг обретаешь змеиные черты и начинаешь шипеть не хуже всяких гадюк, ох не после каждого… Магглы, грязь под ногами порядочного волшебника, и вовсе не подходили ввиду отсутствия у них магического сердца и, как следствие, полной бесполезности зелий для их простых тел. Земли бриттов… что ж, знакомые красоты бесконечных лесов, гор и полян всколыхнули в груди Слизерина некий флёр ностальгии, не больше. Покосившиеся домишки бедняков и тёмные, стремящиеся ввысь серые глыбы лордских замков после невесомых дворцов падишахов вгоняли Салазара в беспросветные уныние и тоску. Немного обсохнув, маг прошёл за громоздкий каменный алтарь, заваленный кривыми деревянными кубками и пустыми глиняными бутылками из-под вина. Всего в нескольких шагах от алтаря Салазар оборудовал себе нечто вроде походной лаборатории, где варил свои экспериментальные зелья; без этой работы Слизерин уже не мыслил своих дней. Остановившись рядом с рунной цепочкой, ограничивающей его «владения» и делающей заключенное в ней пространство абсолютно невидимым и неинтересным, Слизерин нервно дёрнул уголком губ: для нормального акта зельеделия места было прискорбно мало. Да ещё и эти раздражающие проповеди каждый вечер… Ему было нужно, наконец, остепениться. Найти тихий угол, где он сможет творить, где не будет назойливых магглов, где за подозрительный взмах рукой не потащат на обряд экзорцизма. Вздохнув, Слизерин откинул светлые волосы со лба. Мечты, мечты…

***

— Детка, это твоё… увлечение совсем не подходит молодой юной леди. — Да, матушка. — Иногда мне кажется, ты меня совсем не слушаешь… — Конечно, вы совершенно правы, матушка. — Хелег! — Ну что?! Хельга Хаффлпафф, отряхнув руки от драконьего дерьма — ах, какой чудесный компост, на века! — с негодованием посмотрела на свою мать — даму достопочтенного возраста с достопочтенными манерами и совершенно благородным видом: белая кожа, сумрачный взор, а эти тоненькие длинные пальцы! Да по ним весь город вздыхал: кто от зависти, кто от злости, а кто-то и от восхищения и любви. Сама-то Хельга, конечно, и лицом, и комплекцией, пошла в отца-горца: крупная, рыжеватая, на лицо — и вовсе простушка. А уж «эти её манеры»! Подумаешь, ну нравится ей копаться в земле, согнувшись в три погибели. Нравится удобрять, поливать, следить за ростом тоненьких росточков, которые, если капельку магии к ним добавить, становятся толще каменных дворцовых стен… Подумаешь, нравится ей по полям и лесам с духами бегать, ха! Зато сколько золота они получили с тех единорожьих волос, что она собрала? — Юная леди из достопочтенного семейства не копается в земле! Не сидит на корточках, столь неприлично расставив ноги! — Я в платье в пол, а не в рабочих штанах! — Не нагибается вообще! Не опускает свой взор в землю! Не… Устав слушать тоненький голосок собственной матушки, Хельга поступила так, как научил её отец: как следует харкнула в сторону и шмыгнула носом со всей силы. Матушка её, особа тонкого нрава, такого издевательства над нормами приличия не снесла и, едва не картинно охнув, свалилась в обморок. До земли с навозом, правда, не долетела, уж больно хорошо выучены были у семьи Хаффлпафф слуги. Подхватив матушку под белы рученьки, безликие и безэмоциональные мальчики-евнухи с поистине ангельской внешностью потащили бесчувственную леди Хаффлпафф к каретам. — Мда. Крякнув, Хельга поднялась с корточек и вытерла испачканные руки о ткань платья. Хорошо ещё, что матушка её не знает, как нравится юной леди Хелег одно особенное дельце — да её удар бы хватил, честное слово. Оглядывая свои владения, выделенные ей отцом и составлявшие около акра, Хелег удовлетворённо улыбалась: всё цвело буйным цветом. Жаль только, что магические растения не росли совсем, но для этого нужен был мощный магический источник, а что папка, что мамка у Хельги были людьми простыми, магии не знали. Придворный волшебник что-то вроде смыслил, но тот был больше по всяким скляночкам и колбочкам. Хельга ни разу не видела, чтобы он хоть что-то отправлял в полёт, что всегда случалось, стоило только Хельге разозлиться. Найти бы только магический источник, а там и папоротники зацветут!

***

— Рованна? Что н’э тагх? — Всё нормально, Скальд. Мне немного нездоровится. — Точ-но? Рованна? — О, как же ты мне надоел… поди прочь! Поднявший было в удивлении брови викинг от взмаха руки своей возлюбленной вздрогнул и, глупо моргнув, вышел из каюты. Море чуть волновалось, и корабль немного качало. Ровена утерла холодный пот, застилавший ей глаза: видения всегда давались ей тяжело, даром, что магичила она в своей семье не первая. Хотя, стоило благодарить всех богов за то, что всё магическое действо протекало мягче, чем у её прабабки, к примеру. Бедная женщина впадала в летаргический сон, где и переживала всё, что чувствовали участники её видений. Сошла с ума, не дожив и до пятидесяти, несчастная женщина. Видения в её роду шли не привычными для оракулов и пифий картинами перед глазами, а по ощущениям. Мать Ровены ощущала запахи и слышала разговоры, бабка — жила чувствами других, прабабка осязала, а прадед — тот просто знал, точно говорил об уже совершившемся деле. Ровена, с её страстью к знаниям и привычкой всё обдумывать видения свои осмысляла. Откинувшись на подушки, Ровена помассировала виски. Как же не вовремя! Нет, видения, конечно, никогда не выбирали подходящее время для того, чтобы появится, но, во имя матери-магии, кто знает, как скажется оно на ещё не родившемся ребёнке! Волна предвидения накатывала с неумолимостью прибоя, и Ровене ничего не оставалось, кроме как поудобнее устроиться на подушках и зажать меж зубами кусок ткани от рукава платья. Красный. Красный-красный, почему так много красного? Даже у горцев волосы не такие красные. Почему красные? Они не должны быть такими, что не так? Почему? Они должны быть чёрными, ну, может не совсем чёрными, но каштановыми или чуть темнее… так почему красные? О, вот почему. Надо же. Всему виной — простая игрушка? Ну же, мужчина, что будет жить через тысячу лет, не наступи на… ах, как жаль, какие были кольца, в каких цветах… ребёнок плачет. Как громко. О, ну зачем сразу шлёпать-то? . Всё началось со сломанной игрушки? Дурость какая. Почему нельзя сделать новую — и малыш не будет таким красным? Как много красного. И белый. Как кровь с гноем. Фу! Фу, дрянь! Фу! Видение резко оборвалось, но кисловато-сладкий привкус во рту у Ровены остался, и женщина поспешила запить его вином. Между ног было мокро, а на светло-голубой ткани платья расплывались красные пятнышки. Ровена зло сощурила глаза: нет уж, не для того она терпела этого идиота-Скальда, чтобы одно замшелое виденьице уничтожило её дитя! — Скальд! — рыкнула женщина, и её названный муж влетел в каюту. — Курс на туманные острова! — Ветер злой, Рованна, н’э дойдйом. — Будет тебе ветер. Будет. А сейчас, — Ровена подняла на мужчину глаза, светящиеся серебром, и храбрый викинг в ужасе и почтении отступил назад, — поди прочь.

          Глава 2

-Заходите, заходите! — Анжела приглашающе распахнула перед Эвансами дверь купе и чуть ли не силком втащила их внутрь; подозрительно оглядев полупустой коридор поезда, девушка с шумом задвинула дверь и пустила в неё каким-то хитрым заклинанием, запечатавшим выход яркой желто-прозрачной жвачкой, — как прошло лето? — Нормально, вроде. А где четвёртый? — Лили хоть не помнила имени беловолосого мальчика-француза с Равенкло, но уж точно знала, что он вроде как был. — Вы не поссорились? — А, нет, не волнуйся, — беспечно отмахнулась Анжела, усаживая второкурсников на сиденья; места было мало из-за явно выросших Майкла и Сэма, и, усадив детей, Анжела поняла, что самой ей сесть некуда. — Вот же… отрастили себе ноги! Как же не хватает Жерара, он-то наверняка знает заклинание расширения! — Оно тебе не нужно, — фыркнул Майкл, утянув покрасневшую девочку себе на колени. — Вот, удобно же? — Мужлан, — цыкнул недовольный Сэм, почти демонстративно доставая книгу из сундука и утыкаясь в неё длинным носом. Лили следила за этими брачными играми с некоторым интересом, внутренне осознавая, что, может, ведут себя эти мальчишки не по-взрослому, но чувства-то их си-и-ильные, как у неё когда-то. Сморщившись от укола головной боли, девочка взяла протянутые Анжелой красные яблоки — сразу два, поскольку ела Лили и за себя, и за Эванса, как частенько любила говорить повариха в их детском доме. Захрустев фруктами, рыжая повторила свой вопрос насчет Жерара. — Он разбирается с роднёй, — ответил ей Сэм, оторвавшись от книги, которую он держал вверх тормашками. Степенно отложив томик в сторону, слизеринец подмигнул заметившей его промах Лили, — не волнуйся так, мы не ссорились. Мы вообще не ссоримся. — Как с роднёй?! — Завопил Майкл, чуть не сбросив с коленей Анжелу; недовольная девушка перебралась к Сэму, но гриффиндорец этого, кажется, даже не заметил. — Он же безродный?! — Кто тебе это сказал? — Так это… ну, это же!.. — Это, ну, это же. То, что Жерар не особо любит распространяться о своей родне, ещё не значит, что он без роду и племени. — А кто он? Чистокровка, да? Слушай, стоп! Ты как это узнал?! — Ну, я же слизеринец. Майкл состроил страшную рожу, отчего Анжела тихонько булькнула, подавившись смешком, а Лили, на беду хаффлпаффки, вдруг вспомнила, что ни разу не слышала, как та смеётся… так и вышло, что весь путь до Хогвартса все обитатели купе пытались рассмешить одну несчастную девушку, а та, жутко стесняясь своего смеха с забавными похрюкиваниями, пыталась его подавить, порождая ещё более странные и смешные звуки. Затем Сэм, немного развеселившийся, принялся рассказывать истории из своей жизни, и, благодаря его искусству оратора, эти истории оживали в мыслях его слушателей. И не было ничего удивительного в том, что в Хогсмиде, месте их прибытия, все пятеро учеников оказались изрядно насмеявшиеся и жутко довольными. — А сейчас мы пойдём к пустым каретам, м? Перваки, конечно, плывут по этому крутому озеру с его крутым кальмаром, — довольно пренебрежительно фыркнул Майкл, помогая Лили выпрыгнуть из вагона, — но мы-то, ещё более крутые старшекурсники, знаем настоящий толк в волшебстве! — Разве вы не на третьем курсе? — с сомнением спросила Лили. — На третьем, конечно, но это уж точно не первый, да и экзамены сложнее… забудь про всё это. Смотри лучше: пустые кареты! Лили перевела взгляд — и остолбенела. Она не знала, где Майкл нашёл пустые кареты, но она-то совершенно ясно видела, что впряжённые в них лошади, — если ЭТО было лошадьми, — нервно переминаются с копыта на копыто и потряхивают головами. Ещё эти странные существа постоянно пытались распрямить кожистые крылья, как у демонов на картинках из её детской Библии, но животным мешали кожаные ремни, крепко перетягивающие не только мощные крылья, но и впалые животы. — Им же наверняка больно! — разозлилась Лили. — Хоть бы сбрую ослабили! Третьекурсники переглянулись. — Дети видят Фестралов, — вздохнул Сэм. — Куда катится мир… Кто у вас умер? — Что? — Лили непонимающе посмотрела на чуть помрачневшего Сэма и более бледную, чем обычно, Анжелу. — Чтобы увидеть Фестралов необходимо видеть смерть, хоть раз, — объяснила девушка, улыбнувшись. — Понимаешь? Из нашей компании только я не вижу их. — И пусть так остаётся! — цыкнул Майкл, закинув руки за голову. — Ну так, малышня, кто у вас умер? Когда смерть видели? Я, только не смейтесь, после смерти своей собаки их замечать начал. — Жерар видел, как казнили преступника в одной из жарких стран, — недовольно произнёс Сэм, подходя к особо полюбившейся ему карете, — у меня деда убили. Все вместимся? — Влезем, — вздохнула Анжела. Было заметно, что её «неполноценность» её то ли тяготила, то ли смущала. — Я посажу Лили к себе на коленки, нормально будет. — Может, как в поезде? — пошевелил бровями Майкл. — Может, поедем уже? Лили хмыкнула. Ей было бы очень интересно посмотреть на то, как вёл себя наверняка повзрослевший Жерар в компании этих двух бодающихся мальчишек. Вроде бы, он считался самым умным… или самым увлечённым? Равенкло же. Значит, он мог вообще не обращать внимание на Анжелу — или попросту предложить ей помолвку на таких условиях, что она не смогла бы отказаться. Да, наверное, так бы какой-нибудь умник и поступил. В карете удалось рассесться с удобством, и Лили тихонько похихикала в кулачок, когда поняла, что Сэм специально нагромоздил на сидения в купе вещей, чтобы Анжеле было некуда сесть. Девушка, кажется, тоже это поняла, и теперь метала в друга оскорблённо-недовольные взгляды, полные потайного веселья. — Смотрите, мы сейчас поедем вдоль берега Чёрного озера. Можете пожалеть детишек — вон их лодчонки с фонариками покачиваются, видите? Сейчас гляньте-ка налево, мы проезжаем Волшебный лес, совершенно безопасный, поскольку из волшебного там — только растения. Все животные абсолютно обычные, хотя, поговаривают, в этом лесу питаются фестралы, потому что в Запретном лесу всю их любимую тухлятину… — Фу-у-у!!! -…кто-то уже ест. Итак, ещё немного — и впереди вы увидите главные ворота Хогвартса. Ага, вот и они как раз. Громадина, правда? Ладно, теперь слева у нас Дракуче-гремучая Ива, посажена какими-то идио… — Майкл! — Не особенно умными людьми давным давно. Ну что такого-то?! Ну не мог же умный человек посадить в школе потенциально опасное для учеников растение, если только он не идио… — Значит, была причина! Приехали! — и Анжела, чуть вздёрнув нос, вылезла из кареты, с благодарностью приняв помощь Сэма, активно корчащего рожи Майклу. В ответ Майкл, прежде чем вытащить на улицу Эвансов, пригрозил другу кулаком и многозначительно ухмыльнулся. Фестралы остановились в самом конце мощёной дороги. Лили, с ужасом оглядывая расстояние, что ей придётся пройти, могла думать только о том, что лишь настоящие «идио» не могут подвести дорогу к замку, а обрубают её, чуть не доведя по параллели с хижиной лесника. Нет, в тёплую и сухую погоду, при свете солнышка, гулять по прекрасному лугу было одним удовольствием. Но в конкретный момент, когда подкапывал мерзкий холодный дождик, когда не было ничего видно и земля под ногами превратилась в жидкую грязь, Лили не могла найти ни одного плюса в незапланированной прогулке. Эвансу, конечно же, было всё равно где идти, но Лили тешила себя надеждой, что где-то в глубине его спокойного сердца ему тоже не нравится сложившаяся ситуация. — Долго ещё идти? — спросила Лили, когда месить грязь ногами ей совсем уж надоело. — Нет, не очень, — вздохнула Анжела. — Устала? Майкл может тебя понести, если что. Лили с сомнением взглянула на пыхтящего гриффиндорца. Пыхтел-то он, конечно, не от усталости, а, скорее, от недовольства, но доверить себя недовольному гриффиндорцу — это, в любом случае, не слишком благоразумная идея. — Ага, аж до самой башни. Не, спасибо, сама дойду… как-нибудь. Эванс, ты как? Её брат провёл рукой по лицу, отодвигая с глаз потемневшие от воды волосы, липнувшие ко лбу, носу, щекам — да ко всему подряд. Не меняя выражения лица, мальчик просто пошёл вперёд — и это было отличным ответом, по мнению Лили. До замка и правда оставалось не так много. Едва их компания переступила порог холла, как Анжела тотчас закидала их всех различными заклинаниями, от высушивающего и согревающего до противонасморкового и такого, что создавало на ногах ощущение тёплых мягких носков. — Я останусь тут, — объявила хаффлпаффка Эвансам, добродушно улыбаясь. — Наша карета была одной из первых, и скоро приедут другие второкурсники, которым тоже надо помочь, верно? — Ладно, — великодушно разрешила Лили, важно заведя руки за спину. — Нам остаться с тобой? — Нет, идите в Большой зал, потом расскажете, если что-нибудь интересное произойдёт. Вы помните, как идти? Говоря откровенно, Лили не помнила, но Эванс, кивнув, аккуратно взял её под руку и повёл в нужном направлении. По пути им встречались знакомо вертящие от них носы портреты, вежливые и вечно улыбающиеся привидения, преподаватели, следящие, чтобы ученики успешно дошли до пункта назначения и, конечно, абсолютно неизменный мистер Филч со шваброй и тонной-другой ворчаний наперевес. Большой зал, как и всегда, поражал своим скудным убранством и роскошью постройки. Насмешливо оглядев покачивающиеся вульгарные гирлянды, Лили, по обыкновению, прикипела взглядом к волшебному потолку и стенам, и полу, и вообще ко всему. Столько магии было заключено в этом зале — у Лили каждый раз дыхание перехватывало! Пожалуй, одной из её мечт было достижение такого же уровня волшебства, как у того, кто зачаровывал волшебные стены школы магии и волшебства. — С дороги, чего развалились? — какой-то старшекурсник довольно грубо оттолкнул Лили со своего пути. — Эй! Нет, конечно, она зря застыла оловянным солдатиком прямо посреди входа в Большой зал, но, во-первых, через огромные двери зала можно было провести парад слонов, а во-вторых не обязательно было так сильно её толкать! Она даже на брата своего налетела, едва не снеся того с ног — а для этого надо действительно постараться! Синяки вот теперь будут, а с её тонкой кожи они долго не сходят, проверено вечными драками и игрищами на свежем воздухе в приюте! — Ты в порядке? Лили отцепилась от брата, и, излучая недовольство и потирая поясницу, злобно покосилась на машущего руками старшекурсника. Тот успел встретил своих друзей и с радостным лицом усаживался за стол Хаффлпаффа. — Нормально всё. Вот уж не думала, что такие грубияны могут быть среди милашек-барсуков, а? Прямо подтвердилось, что шляпа неправильно рассортировывает! Эванс прикрыл глаза, и, скользнув равнодушным зелёно-красным взглядом по смеющемуся старшекурснику, аккуратно приобнял сестру за плечи, уводя Лили к столу Гриффиндора. Пыхтящая негодованием младшая Эванс время от времени сдувала падающую на глаза чёлку и разглаживала складки на юбке, что говорило о крайнем недовольстве девочки. Усадив Лили рядом с полупрозрачным привидением Гермионы Грейнджер, Эванс неспешно дошёл до стола Слизерина и занял своё почётное место подле громко и важно говорящего Драко Малфоя. Распределение прошло, что говорится, без сучка и задоринки: новенькие маги, прибывшие в Хогвартс постигать азы волшебства, распределились по факультетам почти равномерно; Слизерин, как и всегда, принял меньше всего первокурсников. Для новеньких за столом змей были выделены места поближе к преподавательскому столу, хотя и не с самого края. Сделано это было для того, чтобы уставшие после ночного плавания с Хагридом дети не были вынуждены искать себе место и волноваться по этому поводу; прикрытие от учителей за спинами традиционно сидящих на концах стола старост давало некоторую защищенность, пусть и лишь напускную. Ладно, на самом деле это было сделано для того, чтобы новоявленные мелкие змеёныши не задерживали процесс распределения и дали старшекурсникам поскорее поесть. У Равенкло и Хаффлпаффа также были выделены места для малышей: факультет барсуков оставлял незанятые места ближе к середине стола, а факультет воронов — с конца стола, не прикрывая новеньких. И лишь бедные первачки Гриффиндора были вынуждены тыкаться в свой стол в поисках свободного места, уподобляясь слепым котятам; это сильно тормозило процесс распределения, так что остальные факультеты почти всегда недовольно косились в сторону алознамённых. Спустя некоторое время, когда распределение закончилось, шляпу унесли, а почти все ученики и учителя уже успели набить животы различной снедью, Дамблдор встал со своего места и хлопком ладоней испарил остатки пищи с тарелок учеников. Покровительственно глядя на усердно дожёвывающие лица, директор молчал некоторое время, после чего обратился к учащимся: — Дорогие мои, а теперь послушайте парочку объявлений! — До него дошло, что на сытые желудки лучше думается? — вяло огрызнулся один из старшекурсников, наполняя кубок водой при помощи заклинания. — И ста лет не прошло. Хотя, может и прошло… — Как всегда, — продолжал вещать крайне позитивно настроенный старик, — вынужден вам напомнить о списке запрещённых для проноса и использования в школе предметов, с которым вы можете ознакомиться у нашего дорогого завхоза Аргуса Филча в его кабинете. Далее, в этом году у нас новый преподаватель по, — Альбус сделал загадочную паузу, не возымевшую никакого эффекта, — Защите от Тёмных Искусств. Гилдерой Локхарт, прошу! Сытое и довольное внимание учеников переключилось с вещавшего директора на раздувшегося от осознания собственной важности мужчину за преподавательским столом. Многим в зале он был знаком, большей частью благодаря тому, что последние несколько месяцев Гилдерой Локхарт поднимал вокруг себя нескончаемый тайфун сверкающих оваций со стороны обывателей. Золотоволосый и голубоглазый блондин пользовался бешеной популярностью у простых ведьм; к тому же, будучи писателем с манией величия, Гилдерой описывал исключительно свои злоключения и нескончаемую борьбу с монстрами, из которой он раз за разом выходил не только победителем, но и с новой пассией. Как правило они, верхом на пегасе или единороге, уезжали в ало-розовый закат. Лили от подобного чтива тошнило. Ей больше нравились грязные приключения Геральта из Ривии, чем сладко-блестящие подвиги Гилдероя неизвестно-откуда. Обывательницы мечтательно вздыхали по смазливому герою, его книги раскупались быстрее бутылок воды в пустыне, а неослабевающее внимание со стороны почти всей магической Британии действовало на Локхарта ничуть не хуже, чем удобрение на цветы. И Гилдерой цвёл и благоухал, точно один из любимейших цветков садовода. Напомнил бы ему кто-нибудь, что лучшим удобрением считается драконий навоз… Сверкнув идеальными белыми зубами, Гилдерой было привстал, чтобы своим сладким голосом поведать что-то несравненно важное будущим ученикам, как директор довольно спешно его перебил: — Далее, напоминаю всем, что Запретный лес запретен для посещения. А теперь — гимн! Каждый поёт на любимый манер, помните? Разленившиеся ученики повставали со своих мест, то и дело с разных концов зала слышались усталые вздохи. Дамблдор, вообразив себя самым настоящим дирижёром, принялся элегантно водить волшебной палочкой по воздуху, уподобляясь истинным мастерам, пока дети заунывно тянули задорный, вроде бы, гимн. Общий гомон сливался в столь депрессивную мелодию, что призраки, которые по природе своей обожают подобные смертельно тоскливые мероприятия, закружили в танце прекрасную часть своего братства; отвертеться не удалось даже смущённо сереющей Гермионе: ей в качестве кавалера достался мрачный Кровавый Барон, поскольку только Гермионе из-за её небольшого роста и отсутствующей половины головы не мешал танцевать его нож, торчащий из груди мертвеца. — Музыка… — протянул немного дезориентированный Дамблдор. — Что только может она сделать с человеком… Что ж, а теперь — спать, видеть цветные сны! И, напоследок: Кабан! Земля! Перо! Удача! Всем спокойной ночи! — Пошли, Эванс, — дёрнул красноволосого за рукав Малфой. — Поможешь мне сундук разобрать, а то лень. Эванс проследил за тем, как его сестра выбежала из Большого Зала, и кивнул. Разувать себя или чистить обувь Малфой его больше не заставлял — да даже если бы и заставил, Эванс бы ничего не предпринял бы по этому поводу, поскольку ему было бы всё равно, — но регулярно загружал слизеринца подобной мелкой работой: то ему надо было помочь вещи разобрать, то в библиотеку сходить за книгой, то просто посидеть рядом с блондином «для компании», то побыть манекеном для отработки полубоевых заклинаний (что случалось всё реже к концу прошлого года), то ещё что. Все эти нагромождения мелких дел не давали Эвансу застыть и забыться в вечном шёпоте, что окружал его, но, с другой стороны… — Пойдём, кому сказал! С другой стороны, Эвансу хотелось покоя.

          Глава 3

Откинув  волосы за спину, Лили состроила самое страдальческое выражение лица, на которое только была способна. Обычно после этого смотрительницы детского дома поджимали губы и сквозь зубы выплёвывали своё позволение на нечто «неправильное», как они считали, вроде позднего перекуса или дополнительных пяти минут возле старенького телевизора. А если младшая Эванс ещё и сводила брови домиком и напускала в глаза слёз, то из некоторых дамочек, особенно молодых, девочка могла верёвки вить. Это не раз и не два помогало ей выживать в приюте в относительно приятных условиях. А ещё получать плюшки и делать свою жизнь не такой уж невыносимой. Если же добавить ещё каплю магии — то даже хорошей. Но Минерва МакГонагалл была явно крепче всех встреченных Лили за её короткую жизнь женщин: старая грымза и глазом не повела на все ухищрения рыжей. Можно было, конечно, ещё поскулить у железобетонной леди над ухом, но Лили ещё не потеряла те капли гордости, которые не удалось вытрясти из неё приюту. — Но, мэм! — предприняла девочка последнюю попытку отвоевать себе и Салли их добро. — Мэм! Слов у Лили больше не находилось. Салли, которая стояла рядом и сверлила нехорошим взглядом спокойно возвышавшуюся над ними МакГонагалл, тоже молчала, хотя причины этого молчания Эванс не знала. Обычно Салли-Энн, несмотря на свой спокойный характер и добрый нрав, свою свободу и свой комфорт готова была выцарапывать неаккуратно обгрызенными ноготками. — Вы верно чего-то не понимаете, юные леди, — поджала губы их декан. — Этот вопрос не выносится на обсуждение, я просто предупредила вас, чтобы вы не удивились, увидев, что у вас появилась соседка. — У нас и так есть соседка! — Живая соседка, мисс Эванс! Этот вопрос не обсуждается: вы будете жить в одной комнате с мисс Уизли! — процедила женщина. — Спокойной ночи. — Но это же!.. — Спокойной. Ночи. Салли-Энн бросила мрачный взгляд на декана и, ухватив подругу под локоть, увела Лили в гостиную Гриффиндора, вежливо попрощавшись с МакГонагалл. Эванс, пыхтящая от негодования, громко топала ногами и выискивала глазами жертву для того, чтобы отвести дух: тон, в котором говорила МакГонагалл со своими подопечными, взбесил её похлеще Эвансового безразличия к успехам и неудачам его сестры. — Уизли, на выход, — приказала Перкс новенькой, едва войдя в их с Лили комнату. Рыженькая конопатая девочка в этот момент вытирала волосы ярко-жёлтым полотенцем. Удивлённо посмотрев на своих соседок, она хотела было что-то сказать, но, разглядев выражение лица Салли, схватила с кровати Гермионы свой халат и быстро выбежала, шурша поношенными тапочками. Салли сделала несколько коротких вдохов, затем шумно и долго выдохнула. Чуть придя в себя от пары повторений этого нехитрого действа, она усадила Лили на свою кровать и захлопнула дверь, подперев её тумбочкой. — Почему ты не сказала ничего этой вобле тушёной?! — взорвалась, наконец, Лили. Салли-Энн вздохнула. Под определение истинной гриффиндорки Лили с её импульсивностью подходила как нельзя лучше, но как же ей будет тяжело жить с этой чертой характера — представить сложно. — Слушай, — проведя ещё один цикл дыхательной гимнастики, Салли окончательно успокоила своё сердцебиение, хотя и не смогла полностью задавить недовольство, просачивающееся в её голос, — мы всё равно ничего не сможем сделать. — И что?! — вспыхнула Лили. — Теперь терпеть эту… эту… эту рыжую! В нашей комнате?! Энни, ну ты что, это же почти как в приюте! Салли-Энн сморщилась. Во-первых, она терпеть не могла, когда её имя как-то коверкали, «Энни» был один из самых ненавистных вариантов. Во-вторых, Лили была права: приютских комнатушек, рассчитанных на пять человек, она насмотрелась на всю оставшуюся жизнь, а ведь ей ещё до восемнадцати терпеть. В Хогвартсе-то, конечно, комната была не полностью её, но одна часть из пяти или законная половина — величины абсолютно несоизмеримые. А теперь их в комнате, считая Гермиону, которая, — даром что призрак! —, всё равно воспринималась, как соседка, четверо. Четверо! Не пять, но уже очень и очень близко. Да и Уизли эта совершенно не понравилась девочкам. Тихая, серая, хоть и с рыжим окрасом, непонятная особа со странным настораживающим взглядом. Такие бегающие глазки были у одной знакомой Салли, и девочка ничего, кроме бед, от этого своего знакомства не вынесла. — Слушай, — повторила гриффиндорка, немного покровительственно посмотрев на подругу, — сделать мы ничего не можем — это раз. Нервы нам с тобой понадобятся — это два. И мы всегда можем сделать так, что девочку от нас отселят по её же просьбе. Это три. Поняла? Лили, уже успевшая побледнеть после ярко-красных щёк, задумчиво кивнула Она уселась на тумбу у двери и принялась раскачивать ногами — признак явной заинтересованности и будущих неприятностей для окружающих. Салли внимательно следила за изменениями в лице своей подруги и уже мысленно не завидовала несчастной девочке, которую угораздило подселиться именно к ним в комнату. — Ладно, — мило оскалилась Лили, — ладно. Я не против, если так. Гермиона, а ты? Призрак, до того пристально вслушивающийся в разговор, смущённо принялась разглаживать одежду. — Ну… я тоже не против… только она заняла мою кровать. Поэтому я могу нечаянно на неё лечь — ну, когда я забуду этот день, понимаете? Вряд ли это будет приятно ей. — Не волнуйся, — клятвенно заверила Грейнджер Лили, — она просто обожает обниматься с призраками. Это её бодрит! — О! Ну, если так! Но это так! Неожиданно! Ах! И, смущённо вспыхнув, Гермиона пропала из поля зрения Салли, став полностью невидимой. Лили, как Энн была уверена, прекрасно видела призрак их бывшей соседки по комнате, хотя остальным людям это было не под силу. — Ладно, отодвигай тумбу и зови эту рыжую. Будем спать ложиться. Вернувшаяся Уизли была, на взгляд Салли, больше всего похожа на самого обычного ребёнка, оторванного от семьи: храбрящегося, смущённого и оттого нагловатого и отчаянно хотящего «к мамочке». Жалости к подобному «чуду» Салли не испытывала вообще, в чём можно было бы обвинить её не самое лёгкое детство без мамочки в принципе. Но, несмотря на это, Энн решила всё-таки навести мосты к зажимавшейся девочке: — Эй, рыжая, зовут-то тебя как? — Не называй меня рыжей! Джиневра Молли Уизли, вот. А вас? Фыркнувшая Лили была просто концентрированным добродушием, поэтому отвечать Салли пришлось за двоих: — Салли-Энн Перкс и Лили Эванс. — Лили Морриган Эванс! — Лили Морриган Эванс, — послушно согласилась с беснующейся подругой Салли. — А теперь, раз уж мы все перезнакомились, я пойду в душ. Быстро закончив все водные процедуры, Салли нырнула под чуть тёплое тяжёлое одеяло и с наслаждением потянулась. Минут через десять посвежевшая Лили тоже вернулась из ванной и, погасив свет в комнате, тенью скользнула к себе в кровать. Но надеждам выспаться было не суждено сбыться: расслабившаяся из-за темноты новенькая вскоре начала подозрительно хлюпать носом, а потом и вовсе зашлась заткнутыми подушкой рыданиями. Привыкшая к тишине после отбоя Энн уснуть не смогла бы даже при всём желании. — Мелкая, чего ревёшь? Не мешай спать! — выслушав прерывистые жалобы насчет отсутствия мамочки и сказки, Салли, тяжело вздохнув, кинула в Эванс подушкой. — Лили! Рассказывай давай что-нибудь ей, а то мы вообще не заснём! — А что сразу я?! — зашипела второкурсница не хуже кошки. — Чего сама не расскажешь?! — Эй, я прикрываю спины от учителей, ты вешаешь им лапшу на уши! У тебя язык лучше подвешен! Спорить с этим Лили не могла, и недовольное ворчание было лучшим тому подтверждением. — Сказку ей. Рыжая, не реви, иначе никакой сказки не будет, — рыдания затихли, хотя раздражающие всхлипывания ещё оставались. — Сказку, блин. Ладно, слушай! Однажды умерли трое мужчин! — Ска-сказки та-ак не на-начина-аются! — прогнусавила Уизли в подушку. — Цыц, я рассказываю! Умерли эти трое, и, встретившись в загробном мире, поняли, что все они — братья. Салли-Энн с интересом уселась на кровати. Да уж, вешать лапшу на уши — это искусство всё-таки, ей недоступное. Заинтересовала ведь… И как будет выкручиваться теперь? Мало того, что эта недосказка началась со смертей, так ещё и трое мужиков неожиданно оказались родственниками. И вообще, как они это поняли? Анализ по крови провели? В загробном мире есть лаборатории? Или у них были одинаковые родимые пятна? Да, непонятно. — А они от одной матери или от одного отца? Или их просто растеряли по всему миру? — не удержалась от вопроса Салли-Энн. — Не знаю я, — огрызнулась Лили, — просто братья, и всё. Вот, и стали они думать, как бы им… как бы им снова стать живыми, потому что у них у всех были незавершённые дела в мире живых. Пока думали, набрели на речку забвения, не помню названия её. — Стикс, — подсказала Салли. — Ага, на неё. Река была просто огромной ширины, другой берег было еле видно. Посовещавшись, эти братья поняли, что они все были магами, причем сильными, поэтому они долго-долго колдовали и сделали огромный мост, который смог дотянуться до другого берега. Идти по нему было страшно, потому что всё-таки Стикс, а не какая-то там Темза, но выбора у них особенного не было, поэтому они пошли. И на середине моста они вдруг замерли, как вкопанные: перед ними стояла… сама Смерть! Женщина с косой, в мантии, окружённая зло-ой аурой! Но злилась она не из-за того, что они сбежать хотели — о нет! Злилась она потому, что долго-долго ждала к себе этих братьев, а они не захотели даже немного побыть с ней! Лили явно вошла во вкус, потому что описания становились всё более насыщенными, а тон девочки принялся подстраиваться под рассказ, создавая нужное настроение у слушающих. — <Вы призвали великое колдовство>, — сказала им Смерть, — <и я не могу оставить это без… подарка. Восхищенная вашей силой, мудростью и умением, я дарую вам то, чего бы вы не пожелали! >, после чего двое братьев почувствовали себя так, будто выиграли в лотерею: как же, сама Смерть им что-то дарует! А вот третий брат обеспокоился, но его никто не слушал. И первый брат вышел и сказал: <Я знаю, что из костей животных делают прекрасные клинки и луки, и я знаю, что у тебя есть кости, и что кости твои полны волшебства. Я, костлявая, хочу самое грозное в мире оружие, которое может магичить: твою кость! > И Смерть закатала рукав своей мантии по локоть, показав самую обычную женскую руку, а не кости. Затем Смерть своим чёрным-чёрным когтем рассекла нежную кожу — и вместо крови во все стороны брызнул чёрный дым, и то, что соприкасалось с ним, начинало гнить. Смерть же вытащила из своей руки кость и отдала мужчине, сказав: <Вот твоё оружие, славный воин, ступай дальше, в поднебесный мир! > Этот брат бросил своих других братьев и ушёл в мир в одиночестве, потому что незнакомые мужчины ему были не нужны, ведь он стал обладателем самого сильного оружия! И с этим оружием он шёл в бой, вёл за собой армии и уложил множество людей на радость Смерти, а после и сам умер из-за него же: кость Смерти тянула из него при выполнении заклинаний не только жизненную силу, но и ум, а свихнувшийся маг — опасный маг, которого в скором времени все желают видеть мёртвым. Так вот, его придушили ночью его же солдаты, а палочка перешла к следующему воину. Так Смерть забрала к себе первого брата, которого ждала долго-долго. Второй брат, который в мире живых оставил не славу, а свою любимую, сказал Смерти: <Я знаю, что сердце твоё черно и спокойно в любые мгновения и сила твоя в призыве душ заключена именно в нём. Я хочу твоё сердце для того, чтобы, если я умру первым — моя жена воскресит меня, а если она — то я её воскрешу, и мы будем вместе всегда! > Смерть рассмеялась тихим приятным смехом и, распахнув свою мантию, обнажила женскую грудь. Чёрными когтями она вспорола себе грудную клетку и вырвала своё сердце: маленький, неприметный чёрный камешек. <Иди>, — сказала Смерть второму брату, — <пока ныне бессердечная я не передумала тебя отпускать! > Второй брат так же забыл о третьем, как и первый забыл о них. Вернувшись к своей любимой жене, он узнал, что та предчувствует скорую смерть, но не стал рассказывать ей о своей задумке, решив устроить сюрприз. И, когда его жена умерла, он призвал её, надеясь воскресить, но Смерть не рассказала, что призвать душу с телом невозможно, а потому перед вторым братом появилась только душа его жены. Души, вырванные из вечного круговорота, надо сказать, невыносимо страдают, и своими причитаниями и стонами она свела своего муженька с ума, от чего тот повесился на люстре, став блудным призраком, так что и после смерти он не смог избавиться от общества своей страдающей жены. Так Смерть забрала к себе второго брата. Надо сказать, что он был очень рад вернуться к ней, потому что тогда он не слышал свою любимую жену! Третий брат, сразу понявший, что их всех ждёт что-то нехорошее, попытался было отказаться от дара Смерти, но та сказала, что она была бы просто ужасной хозяйкой, если бы выпустила мага из своих чертогов без надлежащего… дара. И потому третий брат сказал: <О, Великая! Я знаю, что ты разгневана нашим поступком, но прошу тебя смилостивиться! Также я знаю, что ты всегда приходишь бесшумно, и заметить тебя могут только кошки! Прошу тебя, дай мне то, что также поможет мне укрыться от любого взгляда, от любого внимания, от любой опасности! > А, надо сказать, что тогда умирали просто потому, что умирали. Никаких смертельных болячек не было, и на тот свет уходили, просто закрыв глаза. Разозлилась Смерть больше всего на этого брата, зло посмотрела на него своими белыми глазами, но поделать ничего не смогла: отрезав от своей мантии рукав, она превратила его в ещё одну мантию и отдала мужчине. <Эта вещь скроет тебя от всех миров>, — сказала Смерть, — <И от мира живых, и от мира мёртвых, и от мира Мойр, что плетут нити судьбы. Отныне ты, пока носишь эту мантию, сам вершишь свою судьбу. Отныне ты, покуда ты носишь эту мантию, неприкосновенен для этого мира! > И с тех пор люди начали замечать приближение смерти, ведь не всю её укрывала мантия. Появились болезни, слабость и экзамены, что знаменуют скорый конец. Всё! Столь резкий обрыв истории немного отрезвил Салли. Моргнув, она потерла глаза и всё же поинтересовалась: — А что с третьим братом случилось в итоге-то? — Да ничего, всю жизнь служил смерти и в возрасте с гаком лет отдал плащик сыну. За верную службу и прославление её Смерть приняла этого брата почти без боли, а его семейка прослыла отмороженными психами, возящимися с трупами. И вообще, это всего лишь сказка, на самом деле всё было совсем по-другому. Спокойной ночи! — Спокойной… Джиневра давно сопела в обе дырки, а Салли всё никак не могла устроиться поудобнее: ей постоянно казалось, что у парившей над кроватью Уизли Гермионы те самые страшные белые глаза. Но ведь такого быть не могло! У Гермионы не было глаз вообще! Ведь не могло же?..

           Глава 4

Спустя около полугода работы на земле Вепрей Розита всё ещё пребывала в почти святой уверенности в том, что сама мать-магия пожаловала эту территорию семье Гриффиндор. Её братец, однако, уверенности Розиты не разделял; говоря откровенно, его интерес к кабаньим землям затих где-то через месяц после начала подготовки грунта непосредственно под застройку: как объяснял сам Годрик, столь скучная и однообразная работа его утомляла. Работы, кстати, предстояло до ужаса много, и однообразия Розита не наблюдала. Необходимо было не только разровнять площадку под застройку теплиц, конюшен, совятни и прочего, но и начать, наконец, знакомиться с флорой и фауной прилегающих к полупостроенному замку волшебных лесов; озёрный котлован требовал основательной очистки от трухи, поваленных брёвен, костей и прочего мусора перед тем, как заполнять его водой; да и неплохо было бы, конечно, кинуть клич всем окрестным магам — и, дай мать-магия, к следующей зиме хоть кто-то придёт к Гриффиндорам на помощь. Так что помимо прочего стоило придумать, как этих магов завлечь к себе — что подарить, на что звать? Одного довольствия мало, а вот взять сильных волшебников на интерес… Сейчас же подкрадывалась сильно запоздавшая осень: листва и трава окрашивались в рыже-коричневые тона, из-за чего Годрик с его любовью к этим цветам в одежде и рыжим волосам начал сливаться с окружающей средой. Розите пришлось сменить мягкие летние платья на более тяжёлые шерстяные мантии, отчего настроение леди Гриффиндор значительно ухудшилось. Она не любила ни холодные ветра, ни колючую шерсть. Звери и птицы потянулись к подножиям гор, спасаясь от неприветливых ветров, тогда как простецы, тягающие камни для будущего великого кабаньего замка, принялись устраивать себе отдых чуть ли не каждые пять минут, чем нестерпимо раздражали Розиту: тормозили стройку они изрядно, а поторопить их не было возможности. Да и братца, почти не думающего головой, Розите приходилось сдерживать: любое проявление магии на кабаньей земле могло поставить жирный крест на всей задумке леди Гриффиндор. А замахнулась она, ни много ни мало, на возведение Старого Замка, Замка-на-Костях, Замка с телом. До Замка с Душой, к сожалению, не хватало сущего пустяка, но, как бы Розита ни старалась, а найти проживающий на плато Вепря волшебный народец для принесения оного в жертву не удавалось: то ли треклятые полурослики не водились в этих землях, то ли слишком хорошо прятались, то ли сами давно издохли без чьей-либо помощи, не суть. Но факт оставался фактом: без должного жертвоприношения даже сами магики вряд ли смогли бы создать полноценный магический фундамент, имитирующий человеческий разум и мыслящую душу. Игнотус, пра-пра-дедуля Розиты и Годрика, славящийся своим искусством некроманта и водящий дружбу-вражду со Смертью (так говорили), смог бы, конечно, но даже мастер Душ возиться не стал, построив себе вполне уютненький Замок-на-Костях с соответствующим некроманту антуражем. Через десяток лет после постройки замка мастер наделил тело своего дома элементарным, совершенно примитивнейшим разумом со способностью к развитию. Фактически, всё ещё относительно живой предок растил свой замок, точно дитя — это приносило отличные результаты, как должна была признать Розита, сама бывшая некромантом-недоучкой, мастером призыва разумов и сущностей и начинающим учёным в области химерологии; все эти три дисциплины было необходимо знать в совершенстве для зачатия интеллекта у здания. О, это было вызовом, шёлковой перчаткой, брошенной Розите под ноги! Она была истинным Мастером во многих направлениях магического искусства, однако в длиннейший список её познаний не входили ни некромантия, ни некромагия, ни химерология. С последней, конечно, Розите всегда мог помочь её дорогой пьяница-брат, клепавший химер и прочих чудиков буквально на коленке, но магия смерти? Все эти корчащиеся гниющие ароматно пахнущие тела с личинками трупоедов вместо мозга? Отвратительнейшие, присущие исключительно некромантам пытки и способы работы? Да-да, с тем же тупым мычащим и гниющим материалом! Нет уж, увольте. Розита была способна на многое, но её воспитали в полнейшем неприятии подобных вещей, а переступать через себя леди Гриффиндор не собиралась. Так что выходило, что требовались не только маги-строители, что за звонкую монету обустроили бы будущий замок изнутри, но и маг, что залез бы куда глубже каменных коридоров, в самое нутро замка, чтобы поместить туда зачаток разума, который Розите ещё только предстояло создать… Зябко передёрнувшись, Розита поплотнее запахнула так нелюбимую ею шерстяную мантию, — издевательский подарочек от Годрика, бывший на диво тёплым, — и посеменила в сторону Тёмного леса, получившего это название из-за своей необычайно тёмной листвы и гнетущей атмосферы, что вполне подошла бы самому ужасному кургану с небольшой армией неупокоенных. Для построения Замка-на-Костях требовалось соблюсти три условия, два из которых были в процессе выполнения: стройка без капли магии продвигалась своим черепашьим шагом, а Розита и Годрик, как будущие хозяева земли не только на бумаге, но и по магии, выполняли свою работу в энергетическом плане. И если Годрику досталась его любимая охота на монстров и дрянные плотоядные кусты, то Розите пришлось на правах Хранительницы дома расхаживать по землям вепря, вычерчивая по пути руны серебряным ножом. По промёрзлой земле. Да она уже с десяток ножей поломала! Впрочем, укрощение столь злой и непокорной земли обещало огромную награду. Аккуратно расправив платье, Розита присела на корточки. Видела бы её в столь непотребном виде её дражайшая матушка! Воткнув в заледеневшую землю нож, Гриффиндор мысленно представила расположение рунического круга, бывшего чуть меньше, чем стандартный защитный круг, который так любили использовать маги-призывники. Проще говоря, ей предстояло начертить внешний круг с диаметром около двух локтей и пару внутренних поменьше. Самый маленький круг, вмещавший в себя руну-фокус, был не больше ладони. Должен был быть. Как ни прискорбно было это осознавать, но глазомер Розиты оставлял желать лучшего. В кузнице химер и в лабораториях она вынужденно использовала специальные зачарованные мерила и отмеры, чтобы получить максимальную точность, тогда как её братец, когда-то имевший прозвище, схожее с орлиными глазами, всё чертил от руки; Розита находила почти оскорбительным то, что её результаты кропотливых рассчётов порой даже уступали интуитивному черчению Годрика. От очередного вычерчивания рун плечо Розиты свело судорогой. Шутка ли: за последние пару часов она вывела более десятка подобных кругов, и всё без перерывов. Магия вообще не любила, когда её прерывали, уж если начал проводить ритуал, то либо доведи его до конца, либо перекинь другому магу, который доведёт его до завершения. Поэтому-то и требовалась Гриффиндорам помощь посторонних магов: пробуждение Замка требовало огромной магической мощи, а Розита с Годриком, несмотря на их смекалку, мудрость и прочие достоинства, на двоих могли потянуть лишь четверть ритуала, что было весьма много, но недостаточно. Появление кабана она, как и ранее, пропустила; казалось, грозный злобный хряк соткался прямо из промозглого воздуха за считанные мгновения. Щуря свои маленькие блестящие глазки, кабан нервно расхаживал кругами, прижимая уши и дёргая влажным пятаком. С клыков вепря текла желтоватая слюна, и Розите, бросавшей короткие взгляды на это монструозное создание, становилось не по себе из-за одного размера острых бивней: на них можно было грудью насадить с десяток рыцарей, точно куски мяса на нож! Вепрь крутился рядом, оставляя на земле, бывшей твёрже камня, глубокие следы копыт. Выемки быстро зарастали странного вида цветами, рассмотреть которые не было возможности, поскольку они вяли в сущие мгновения. Зверь беспокойно смотрел на то, как Розита вырезает кривоватые круги, иногда предупреждающе взвизгивая, стоило ей начать слишком уж сильно косить. Он помогал в силу своих возможностей, что весьма удивляло Розиту: несмотря на то, что земля яростно сопротивлялась магам, дух этих земель был рад приходу людей. Подобное несогласование в магическом мире встречалось так редко, что считалось выдумкой, сказочкой для детей и байкой для тех, кто постарше. И тем неожиданнее был уровень силы плато Вепря: будь на его месте горы — и самая матёрая драконица не побрезговала бы высиживать тут яйца. Когда Розита совсем умаялась, последняя руна оказалась вырезана, а небо почти окончательно почернело, кабан, зайдясь оглушительным визгом, исчез. Недовольно цыкнув, Розита поднялась с колен (как же они затекли!) и похромала в сторону стройки и их с Годриком походного лагеря. К счастью, это была последняя руна, а остальную работу вроде поливания их кровью и прочей белиберды леди Гриффиндор с превеликой радостью скинула на твёрдые мужские плечи, даже если эти самые плечи и принадлежали её не слишком умному братцу. Стройка возвышалась, как обломанные великаньи зубы. Розита увидела строительные леса ещё до того, как полностью вышла из леса; зрелище было не слишком приятным, особенно в начинающейся темноте. Никакой магии. Это значило, что стройка могла длиться только с рассвета до вечерних сумерек, когда человеческие глаза начинали уставать и не были столь зоркими. Темнело сейчас рано, светало поздно — во всём была виновата осень. Розита точно понимала, что к весне они не управятся, даже если сама мать-магия благословила их с братом на возведение Замка. Даже если сам Годрик начнёт таскать каменные глыбы. Просто потому, что время и небесные светила играли против них. Но это было не страшно. Обычно на возведение любого замка, даже самого маленького и замшелого, простецы тратили исключительно много времени: от двадцати лет до целого века. Естественно, это не подходило ни Розите, ни Годрику — ну не были Гриффиндоры столь терпеливы. Они запланировали стройку максимум на полтора года. Вместе с ритуалами и оживлением, конечно. Магия позволяла ускорить многие процессы. Несмотря на то, что колдовать непосредственно на территории будущего Замка-на-Костях было нельзя, за ней — пожалуйста. Розита и Годрик применяли вечную трансфигурацию чтобы создать подходящие камни, левитировали их максимально близко, заколдовывали простецов на выносливость, мутность ума и вечную энергию, создавали немагических големов для строительства… и всё равно строительные леса едва ли уменьшались, а Замок рос так медленно, что прогресса не было видно изо дня в день. Это удручало, особенно Годрика. Он-то думал, что всё будет быстро и легко, как посохом взмахнуть. А оно вот как вышло. Розита медленно продвигалась к стройке, осторожно простукивая мёрзлую землю перед собой палкой, взятой из леса. Ну его, не хватало ещё запнуться о какой-нибудь камень и упасть, порвав тёплую мантию. Во-первых, она у Розиты одна, а во-вторых, Годрик расстроится. И точно подарит что-то другое, ещё более колючее и жаркое. Было ещё кое-что, что не нравилось Розите, но приводило в восторг Годрика. Заколдованные магглы. Их было много, — потому что нужно было много строителей для быстрого возведения Замка, — но все, как один, отвращали своими пустыми быссмысленными взглядами. Годрик не скупился на силу своих заклинаний — и те попросту сносили несчастным простецам разум. Потому что не может лужа сопротивляться силе водопада. Днём простецы работали, но вот ночью… из-за магии им было не нужно есть или спать, так что неразумные тела с пустыми глазами просто слонялись туда-сюда, иногда сталкиваясь друг с другом или с деревьями. Или же вовсе останавливались на той же дороге и смотрели. Просто смотрели. В общем, действовали они не лучше инфери, к сожалению. Годрик был от «тупой армии» в восторге; Розите это не нравилось, но сделать она ничего не могла. Сама понимала, что без подобного колдовства им с Годриком ни за что не закончить постройку к намеченному сроку. Когда тело простеца отказывалось служить и могло только ходить туда-сюда, Годрик давал последнюю команду. И пошатывающийся почти-инфери самостоятельно уходил в сторону Тёмного леса, чтобы стать кормом для какой-нибудь твари. Розите Годрик говорил, что простецов он отпускает до ближайшей деревни, но леди Гриффиндор всё-таки дурой не была. Даже если её брат давал приказ магглу добраться до поселения себе подобных, то вряд ли они доходили. Она явно слышала волчий вой в полнолуние со стороны леса. — Розита! — услышала леди Гриффиндор окрик брата, когда подошла к их временному жилью. — У нас гости! Заинтригованная, Розита слегка ускорила шаг. Гости, да? Значит, кто-то почувствовал, что они магичат на земле? Потому что клич о помощи и будущей магии ни Розита, ни Годрик ещё не кидали — были слишком заняты другими делами. В простом временном жилье обнаружилась девица, бывшая на вид намного младше самой Розиты. Рыжие косы едва ли не до земли, простое, усеянное веснушками лицо, большие деревенские губы и широкая переносица, но очень серьёзные льдисто-голубые глаза. — Меня зовут Хельга Хаффлпафф, — представилась девушка. — Моей семье принадлежат земли неподалёку, так что мы, вроде как, соседи. — Ваша семья — маги? — уточнила Розита после знакомства. — Нет, — хмыкнула девица. — Маг только я, к тому же, самоучка. Годрик, как радушный хозяин, — это было ему несвойственно, если честно, — заварил чай и поставил ужин. Женщины расселись за простым деревянным столом, и Розита поразилась выучке Хельги Хаффлпафф. Явно потомственная дворянка, хотя и выглядит, как деревенская крепкая девчушка. — Ночью мне приснилось, как я работаю около огромного замка, — рассказывала Хельга, — с одной из башен были видны земли моей семьи. Утром я примерно вычислила, куда стоит идти — и вот я здесь. Признаться честно, я удивлена, что замок только строится… в моём сне он был очень реальным. Розита и Годрик переглянулись. — А примерное время, когда вы работали во сне… хотя бы месяц или сезон? Сможете назвать? — спросил Годрик. — Лето или ранняя осень, — пожала плечами Хельга. — И на мне было то же платье, что и сейчас. Мне матушка запрещает носить одно и то же платье дольше трёх лет, потом отбирает и выкидывает. А это я ношу уже два с половиной года. Годрик расхохотался и на радостях вскочил со своего места. Хельгу он выдернул со стула, как морковку — и тут же закружил в дикарском танце, едва не снося своим медвежьим телом скудную мебель. — У нас получится! — радостно рычал Гриффиндор. — Получится! Ах ты моя добрая фея! Отличные новости! Розита подпёрла голову рукой и тяжело вздохнула. Судя по тому, что девица Хаффлпафф была радостно-удивлённой от поведения лорда, быть потом их свадьбе. Потому что приличные девушки после таких эскапад визжали и вырывались, а не подхватывали это странное настроение Годрика.

          Глава 5

Что Лили нравилось в их с Салли-Энн новой соседке, так это то, что, когда Джинни того хотела, она могла быть совершенно незаметной, буквально сливаясь с окружающей обстановкой. Подобный навык был бы ожидаем от Салли, жившей в приюте, или от Лили с её привычкой подворовывать по-тихому, но никак не от домашней девочки типа Уизли. Благодаря этой способности, а также тому, что расписание у первого и второго курса не совпадало, Лили почти не сталкивалась с мелкой Уизли; однако полностью примириться со второй живой соседкой по комнате девочке не удалась, что в итоге привело к полному игнорированию Джинни Уизли со стороны Лили. Результат был закономерен: ребёнок, оторванный от семьи и не нашедший в замке новых друзей, быстро закрылся от всего мира. Единственным собеседником для Джинни был её чуть потрёпанный дневник мужского фасона; неожиданно эта простая чёрная тетрадка стала предметом живейшего интереса со стороны Эванса, что было для него в высшей степени нехарактерно.
Мальчик следил за Уизли, искал её в коридорах, ходил за бледнеющей Джинни, точно неупокоенный инфери за своим господином-некромагом, чем изрядно пугал девочку. Мелкая исправно синела, бледнела, краснела и зеленела, стоило ей только заметить красноволосую макушку Эванса, но отчаянно храбрилась, поскольку очень уж хотела подружиться хоть с кем-нибудь. А тут такой удобный случай: за Эвансом хвостиком таскалась его сестра, за которой, в свою очередь, ходила Салли-Энн, и выходило так, что, подружившись с Эвансом, Джинни могла бы подружиться и с соседками по комнате. — Что тебе в этой её тетрадке? — спросила Лили, беспечно болтая ногами. Она удобно устроилась на широком подоконнике, подложив под себя чуть шевелящуюся подушку — продукт неудачной трансфигурации пойманной мыши, отказывающейся окончательно стать предметом интерьера. В который раз дёрнув подушку за длинный хвост, Лили перевела взгляд на брата. Эванс качнул головой, отчего его волосы заполыхали красным. Этот всполох отразился во множестве зеркал, что были развешены на стенах класса. Бесконечные зеркальные коридоры множились, росли, разрушались и перемешивались кровавыми отбликами, играясь с редкими солнечными зайчиками, что смогли пробраться в помещение сквозь грязные стёкла окон, занавешенных паутиной вместо тяжёлых гардин. — Ну, а всё-таки? Ты же с мелкой глаз не сводишь, а для любви всё ж рановато, не? Предположение о любви было, конечно, абсурдным — это Лили понимала и сама, но резко изменившееся поведение её брата ничто объяснить больше не могло. Эванс ходил за мелкой Уизли по замку точно бычок на привязи, пожирая ту глазами и следя за каждым жестом. Естественно, это было странно, ведь, насколько знала Лили, её брату не был нужен никто во всём этом мире, да и в следующем, в общем-то, тоже. Ну, только если сама Лили… чуть-чуть. — Э-эванс, ну мне же интере-есно-о. Мальчик поднял голову и посмотрел на сестру. Лили, прищурившись, подалась вперёд, едва не упав с подоконника и внимательно всматриваясь в непривычно-светлые глаза Эванса, полные ярких серебряных искорок, напоминавших снежинки на зелёной траве. — Я не знаю. Этот дневник. Я хочу его. Разлёгшись на широком подоконнике и закинув руки за голову, Лили задумчиво надула губы. Дневник, значит? Интересно, а если она достанет эту тетрадку, то ей перепадёт хоть немножко любви Эванса? В любом случае, стоило проверить. И Лили даже знала, что ей нужно сделать, чтобы получить вожделенную для брата вещицу. План был прост: Лили требовалось сначала завоевать внимание, затем симпатию, а после и вовсе дружбу Уизли; сделать это всё нужно было по-тихому, не привлекая ненужного внимания и ни в коем случае не давая Джинни усомниться в искренности помыслов юной Эванс. Просто, на самом деле. С искренностью, конечно, никаких проблем не было: жизнь в не самом лучшем приюте страны быстро научит любого ребёнка врать так, что порой и полицейские, эти ходячие детекторы лжи, сочувственно кивают головами в ответ на какую-нибудь из слезливых историй; если же врать ты не умеешь, то ходить голодным — единственная альтернатива. Порой Лили так завиралась, что и сама начинала верить в собственные же байки. Однажды, умыкнув очередную порцию конфет, девочка перевела стрелки на тощего Сэмми, и, когда ушли недовольные няньки, вместе со всеми устроила парню «тёмную»: в приюте, конечно, нормально относились к воровству, но, если вор вдруг попадался на деле, то мог завидовать преступникам, тихо-мирно отбывающим свой срок. Ведь все знают, что настоящая жестокость порождается лишь детскими сердцами. О Сэмми Лили вспомнила лишь глубокой ночью, и, немного (совсем чуть-чуть) почувствовав себя некомфортно, отсыпала мальчику пятую часть своей добычи, за что тот вновь был бит с утра. Понимая, что внезапное проявление внимания к Джинни будет точно светящийся ламповый указатель, Лили не спешила резко менять своё отношение к рыжей. К примеру, для начала Эванс всё-таки стала признавать, что в комнате живут не трое (она всё ещё считала Гермиону за соседку), а четверо девочек, хотя и старательно морщила нос при упоминании этого факта. Потом Лили начала будить Уизли на завтрак, — рыжая часто просыпала, — отнюдь не нежно кидая в ту подушкой; в первые недели Джинни жутко этого пугалась, но потом как-то привыкла и иногда даже вставала раньше, чем её соседки по комнате. Нормальными стали редкие обмены ничего не значащими фразами и пожеланиями доброго утра-вечера, чего Лили всегда терпеть не могла; наверное, именно на этом и подловила подругу Салли-Энн. — Ты чего удумала? — грозно спросила Перкс, нависая над более мелкой Эванс. — Или уже не хочешь рыжую выселить? Наверно, Лили стоило бы испугаться, потому что Салли, не изменяя себе, для разговоров выбрала самый пустой и запыленный коридор из всех возможных. Но девочка слишком хорошо знала Энн: несмотря на то, что она была крупнее своих одногодок, характером Перкс вышла самым покладистым и мягким, особенно если дело касалось её друзей и знакомых. Поэтому в ответ Лили только сморщила нос. Как бы она себя ни вела, а примириться с Уизли в их с Салли комнате Эванс не смогла. Ловко вынырнув из-под Перкс, Лили чинно сложила руки за спиной и принялась покачиваться на пятках, стараясь принять самый милый и безобидный вид. — А с чего ты решила, что я что-то задумала? — спросила она сладким тоненьким голоском. Энн скривилась. — Ты за дуру-то меня не держи. Последней мыши это ясно, у тебя глаза бегают. — Ну… — Рыжая, ты или говоришь мне, что удумала, или идёшь далёко и надолго. Ко мне можешь потом даже не обращаться, поняла? — Да ну тебя! — обиделась Эванс. — Дело есть у меня к ней, ясно? — Точнее давай, точнее. — Мне нужна её тетрадка, ясно тебе? Та чёрная, что она с собой вечно носит. — Стащить хочешь? — нахмурилась Энн. Несмотря на то, что она тоже была приютской, Салли на многие вещи смотрела не так, как Лили. В частности, она не принимала воровства и чувствовала себя неловко, перекладывая вину на других, что было вполне привычно для Эванс. Таких расхождений было не очень много, но они обычно и были теми камушками преткновения, из-за которых Салли и Лили не могли с чистыми сердцами назвать друг друга подругами. Они оставались лишь хорошими знакомыми в условно-враждебной обстановке. — Не стащить, а позаимствовать. И вообще, меня Эванс попросил, — уже тише добавила Лили, смущённо опустив глаза. — О, ну раз Эванс… О любви Лили Салли, конечно же, знала. Кому как не ей знать об этом всё? Лили ей и жаловалась на не слишком эмоционального брата, и хвалилась полученными от него редкими знаками внимания, и советовалась о том, как эти знаки получить. Об отношениях Эвансов Салли знала едва ли не больше их самих. Что Лили понеслась, сшибая всё на своём пути, выполнять просьбу брата, девочку не удивило. Гораздо неприятнее было, что Лили пошла в обход привычных схем и не предупредила о своих действиях Перкс. — Да, Эванс! — с вызовом ответила Лили. Лицо рыжей приняло непримиримое выражение, и Энн поняла, что спорить или переубеждать девочку совершенно бесполезно.
《Ну и пусть. Ей не десять лет, в конце концов. Одиннадцать…» — Я ей не скажу. Только и от меня помощи не жди, ясно? — Я и сама справлюсь, не волнуйся так. На обхаживания пришлось затратить почти месяц. Лили старалась действовать неспешно, но всё равно то и дело пыталась ускорить процесс «дружбы». Когда она ловила себя на том, что слишком уж давит на Уизли, то тотчас отступала. Естественно, она докладывала Эвансу обо всех своих успехах и неудачах. А как же иначе? В основном это происходило в общежитии брата. Ну не в башне же Гриффиндора о подобном говорить? — Она уже при мне спокойно в своей тетрадке пишет, — похвасталась Лили, закидывая ноги на спинку кровати. — Слушай, а у вас-то матрац жёстче нашего! — Ты видела тетрадь? Лили недовольно посмотрела на брата, чья одержимость чужим дневником ей уже поднадоела. Нет, Лили всегда хотела, чтобы Эванс говорил побольше, чем покойник, но вот то, что говорить он будет только об одном — этого Лили не учла, когда просила мироздание о небольшом одолжении. «Где тетрадка?», «Что с тетрадкой?», «Видела тетрадку?» Слушать тошно, ей-богу. — Да, да, видела. Миленько тут у вас. Слизеринская спальня, в сущности, от спальни Гриффиндора отличалась только цветовой гаммой и более аккуратной мебелью: не было ни зарубок на кроватях, ни царапин на тумбочках, да и на полу не было невыводимых пятен от чьих-то экспериментов. Приятным дополнением, помимо клетки с Малиновкой, был книжный шкаф и чистота комнаты. Неприятным — белобрысый мальчишка на кровати напротив, который никак не хотел уходить. — Слушай, ну дай ты поговорить-то, а? — обратилась к нему Лили. — Тебе надо — ты и говори, я себе не мешаю, — фыркнул Драко, нарочито медленно переворачивая страницу книги, которую он даже не читал. — Эванс, пошли отсюда. Привычно схватив брата за руку, Лили проверила, обут ли тот, и пошла к выходу. Напряжённых и настороженных взглядов слизеринцы на неё уже не бросали: привыкли, наверное, к её вечному присутствию то у брата в спальне, то в гостиной с домашними заданиями, то у Снейпа. Рыженькая гриффиндорка стала кем-то вроде талисмана для змеиного факультета: если Лили хоть раз зашла в их гостиную — то день, определённо, будет удачным хотя бы потому, что девочка уведёт своего полумёртвого братца подальше, и тот больше не будет пугать окружающих мёртвыми глазами, серой кожей и неестественными движениями. Первогодки и вовсе вздыхали с явным облегчением, забывая о том, что слизеринцы должны скрывать свои мысли и чувства. Уверенно идя по тёмным коридорам, Лили внимательно смотрела по сторонам. Насколько она помнила, где-то совсем рядом с зелёной гостиной располагалась небольшая ниша с какой-то отвратительной статуей, закрывавшей тайный ход до третьего этажа, традиционно пустынного. Неизвестно почему, но почти весь этаж отдали призракам, и встретить на нём живого было столь же сложно, как и найти вампира солнечным денёчком на улице (ведь все знают, что у вампиров слишком нежное зрение для пребывания на свету). — Вот этот сойдёт, наверное, — хмыкнула Лили, заводя брата в пустой класс. Она бы с удовольствием, кстати, воспользовалась бы давно облюбованным зеркальным классом, но тот вдруг оказался востребованным для какого-то клуба, то ли дуэлей, то ли дуэний, Лили не разбиралась. Так что Эвансам пришлось срочно менять место посиделок, но ни один класс больше не устраивал Лили, и родственники кочевали из помещения в помещение, как путники в пустынях ходят от оазиса к оазису. Нынешний класс ничем не отличался от множества других, разве что из мебели в нём были лишь пара колченогих стульев да полусъеденная термитами парта. Лили по обыкновению уселась на подоконник, подложив под себя сумку, а Эванс остался стоять посреди комнаты, поскольку ему, в сущности, было всё равно, какое положение его тело занимает в пространстве. — Тетрадка, да. Я уже довольно неплохо общаюсь с мелкой, так что она спокойно при мне пишет в неё. Строчит, как бешеная, представляешь? Постоянно с этой книжкой, моется, правда, без неё, но там не стащишь, я пыталась. Да ещё и Салли не даёт нормально умыкнуть тетрадку, «только не при мне», «только не при мне», тьфу. Но я её просмотрела — она пустая, знаешь? Хотя Джи-Джи пишет много. Я думаю, какой-то магический ар-те-факт. — Ар-те-факт… — Да. Я его как следует рассмотрела, пустая книжка. Правда, подписана, угадай кем? — немного подождав и так и не дождавшись ответа, Лили вздохнула. — Томас Марволо Риддл. Это явно не похоже на Джиневру как там её Уизли, правда? И имя я это знаю, его награду тысячу раз чистила во время отработок, а такое не забывается. Так что дневник сорокалетней давности делает у мелкой? — Всё равно. Я хочу его, Лили. Сердце её затрепетало: Эванс никогда не называл её по имени! Да он обращался лично к ней всего два или три раза за всё время, что они вместе, но чтобы по имени назвать… единичный случай! А её брат всё продолжал её удивлять. Подойдя к сидящей на подоконнике девочке, Эванс аккуратно взял её ладонь в свои. Руки мальчика были такими бескровными, что пальцы Лили мгновенно начало сводить от холода, будто она долго ходила на морозе без перчаток. Глаза Эванса сияли. Этот мёртвый яркий свет проникал в саму душу Лили, покрывая её извилистыми узорами морозных линий. А когда мягкие губы её брата коснулись тыльной стороны ладони Лили, там, где дрожала маленькая синяя венка, девочка почувствовала, что задыхается от счастья. — Дневник, Лили, — прошептал Эванс, не отводя взгляда от лица сестры и всё ещё едва касаясь губами её руки. — Принеси мне этот дневник.

***

Джинни радовалась: всё, наконец-то, стало хорошо. Нет, сначала-то было очень даже грустно: друзей нет, знакомых нет, соседки по комнате оказались теми ещё злыднями, учителя придирались, а мамы не было рядом. И совы, чтобы маме написать, тоже не было: Перси свою использовать запретил, а мама Молли просила не присылать школьных. Мало ли, чем те болеют. Хогвартс казался Джинни волшебным даже больше, чем он есть на самом деле. И это несмотря на то, что она всю жизнь жила среди летающих по дому игрушек, самомоющейся посуды, ярких искр на кончиках волшебных палочек и садовых гномов под боком. Но Хогвартс, он был таким… таким потрясающим, непохожим ни на что! И волшебство это не приедалось, не становилось обыденностью уже через несколько дней, что было со всеми заклятиями, нет! Был, правда, один минус: Джинни очень скучала по семье, даже по самым старшим братьям, которых она видела очень редко. Вечно улыбчивый Билл и немного неуклюжий Чарли казались ей настоящими родственниками, не то, что эти Перси-Роны-Джорджи-Фреды, которые делали вид, будто её и вовсе не существует. Подумать только, а ведь не более месяца назад они не чурались с ней и в квиддич яблоками поиграть, и гномов покидать, и в озере купаться, а теперь — на-те! Не знают её, у них свои, абсолютно взрослые дела! А уж учитывая, что с Джинни никто не общался… подобное пренебрежение смотрелось как настоящее предательство.
Поэтому её настоящим другом стала волшебная тетрадка, появившаяся у Джинни после посещения книжного магазина. Девочка тогда засмотрелась на своего будущего преподавателя по Защите от Тёмных Сил — Гилдероя Локхарта (более известного под писательским псевдонимом Златопуст Локонс), невероятно красивого, смелого, умного, обаятельного мужчину с огромным списком достоинств и всего одним недостатком: он совершенно точно не обратил бы на Джинни внимание. Но это не так важно. Важно было то, что Волшебная Тетрадка оказалась разговаривающей: стоило только написать в ней что-нибудь, как запись исчезала, и появлялся ответ. Впервые увидев это, Джинни так испугалась, что, захлопнув тетрадку, закрыла её на ключ в одном из ящиков тумбочки и не прикасалась к ней целую неделю. Но затем, подталкиваемая одиночеством и нелюбовью со стороны как соседок по комнате, так и некоторых однокурсниц, девочка снова написала говорящей тетрадке. А та снова ответила. И стала единственным другом одинокой Джиневры Молли Уизли. Тетрадку звали Томом, и, насколько Джинни поняла, Том был специально создан для того, чтобы такие, как она, не скучали и не чувствовали себя одинокими. Том рассказал Джинни, что он был первым, пробным дневником для магглорождённых, которым некому писать — ведь многие родители отказывались от своих детей, стоило тем проявить капельку необычности. Как дела обстоят на самом деле, Джинни не знала, но зато она знала, что магглорожденная Салли, её соседка, была из приюта — места, где живут те, от кого отказались родители. И не верить Тому у первокурсницы причин не было. Том рассказывал ей, как правильно варить зелья, как сделать так, чтобы на неё обращали внимание или наоборот не замечали, как правильно водить палочкой и почему так важно ударение в заклинаниях. Том стал её надёжнейшей опорой, он показал ей множество скрытых ходов и мест, где можно тихонько поплакать, если становилось совсем уж погано. А в какой-то момент Джинни начала чувствовать прикосновения его горячих-горячих рук, гладящих её по волосам, когда ей было плохо или легонько сжимающих её плечи, когда Джинни была готова броситься на обидчиц с кулаками. Конечно, из-за Тома она совсем перестала общаться с Луной Лавгуд, её соседкой-одногодкой, распределённой в Равенкло, но у той, наверное, всё было хорошо. Да и не могла Лавгуд ничего дать Джинни, а Том не надоедал ей рассказами о глупых существах, которых никогда не было и никогда не будет, как это делала Луна. А потом ещё и соседки по комнате стали относиться к ней лучше, намного лучше! Жизнь налаживалась, всё и правда становилось очень, очень хорошо, и было бы хорошо, если бы не… — Малышка-Джин, а у нас новости. — Грустные новости. — Но о них надо знать, об этих новостях. — Даже о грустных. — Отстаньте от меня! Джинни быстро собрала вещи с парты, небрежно покидав их в сумку (только дневник она аккуратно положила в другой отдел портфеля), и, вскочив с места, по широкой дуге обошла братьев-близнецов. Фред и Джордж переглянулись и пошли за сестрой. — Ну, малы-шишка, ты чего? — Мы к тебе с важными новостями. — Важнее, чем в Пророке. — А ты не хочешь слушать. — А мы важнее Пророка! — Джинни? — Отстаньте, кому сказала! — Не-а, малы-шишка. — Не-а, не отстанем, пока не послушаешь! Близнецы подхватили Джинни под мышки и понесли яростно брыкающуюся девочку по одному им известному маршруту. Остановившись внутри какого-то тайного хода, достаточно узкого для того, чтобы полностью перекрыть дорогу Джинни лишь встав на её пути, они принялись наперебой рассказывать о том, что с ними произошло. Гуляя два или три дня назад, они («Совершенно случайно, Мерлином клянёмся!») вдруг услышали знакомый голос, который знает, наверное, каждый слизеринец и гриффиндорец: Лили никогда не стеснялась выражаться во всю мощь своих лёгких, а голосок у неё был достаточно тонким и писклявым для того, чтобы въедаться в память так же, как неудачное зелье въедалось в котлы. Говорила Лили что-то очень экспрессивно, часто её тон скакал, что выдавало изрядное беспокойство и заинтересованность темой, и близнецы просто не могли пройти мимо, не узнав, что же так взбудоражило девочку… да, они подслушали, да, это нехорошо. — А то, что она с тобой общается только ради тетрадки? — Это хорошо, по-твоему? Джинни возмущённо засверкала глазами: — Врёте вы всё, она не такая! — А вот и не врём, малышка-Джин. — Зачем нам, твоим братьям, тебе врать? — Мы о тебе беспокоимся! Джинни, кусая губы, слушала дальше. Лили больше беспокоилась о том, как часто первокурсница писала Тому, нежели о ней самой. Чёрная тетрадка была предметом, благодаря которому Джинни нашла друга и из-за которого она его потеряла. — Ладно, я поняла, — мрачно произнесла Джинни, опуская голову. — Выпусти меня. — Но мы ещё не… — Выпусти меня живо, Фред. — Я Джордж, — фыркнул один из близнецов, разворачиваясь и выходя из тайного хода. — Что делать будешь? — Не твоё это дело, Фред. Идите, напишите маме, что вы подслушивали. — Да ну тебя! Мы для тебя, а ты! — И я — Джордж! Джинни чувствовала, как на обиду и раздражение наползает недовольство, быстро превращающееся в злобу. Девочка всегда была такой: вспыхивала, подобно спичке и так же быстро остывала, а в душе оставался неприятный чёрный осадок, бывший гарью от эмоций. Первокурсница, забежав в первый попавшийся класс, бросила сумку в угол и принялась громить ни в чём не повинные парты, яростно пиная их тяжёлыми старыми башмаками, которые носила, кажется, ещё её мама в бытность свою ученицей. Когда от пламени злости осталась лишь горькая обида, Джинни вытащила из сумки дневник и чернильные перья и, вжавшись спиной в угол, принялась писать своему другу, оставляя на желтоватых страницах отпечатки пальцев и большие кляксы, мгновенно впитывающиеся и исчезающие без следа. — Ну ответь же мне, Том. Ну То-ом! Как назло, Том, всегда бывший не прочь поговорить, молчал. Возможно, он не считал её проблему достаточно сложной чтобы помогать Джинни. Вроде уравнения про Трансфигурации. Или способа нарезки гнилых червяков. Или как пасс палочкой для Левиосы. Или… «Хочешь отомстить?» Надпись вспыхнула и исчезла, а Джинни всё продолжала пялиться на страницу, словно там ещё что-то есть. Казалось, что буквы, сложившиеся в такое простое предложение, отпечатались у девочки на роговице, заставляя видеть это страшное, но такое заманчивое предложение и на стенах, и на потолке, и на полу — да даже на собственных чулках. Хочет ли она отомстить? За все эти улыбки и весёлый голосок, за панибратское покровительственное похлопывание по плечам, за косые взгляды, которые Лили наверняка бросала на неё, — на неё, на нищенку-Уизли! — пока сама Джинни этого не видела. Наверняка это были презрительные, надменные взгляды — ведь брат Лили слизеринец, а они там все такие… — Гадкие! Хочу! Путь до женского туалета на втором этаже промелькнул, не оставив следа в памяти девочки, поглощённой только лишь мыслями о скором возмездии. На мгновение придя в себя перед глубоким тоннелем, ведущим куда-то далеко вниз, Джинни, упрямо тряхнув головой, сделала то, о чём просил Том — думала только о том, чего хочет для этой гадкой, гадкой рыжей! Чтобы ей было так же плохо, как и Джинни, чтобы было даже хуже, чтобы она поняла, что так, как поступила она — так делать нельзя, нельзя!
Состричь ей все волосы, испортить черничным вареньем все беленькие-светленькие блузочки, изрезать ножницами обувь, порвать все пергаменты и сломать все её любимые карандаши и перья, сжечь все тупые рисунки и сделать так, чтобы Лили, этой гадине, было очень плохо! — Например, натравить огромную змею? — с усмешкой прошелестел юношеский голос у Джинни над ухом. Огромную змею? Нет-нет, это было бы уже слишком, а вдруг… — Поздно. Раздался оглушительный грохот, словно упала целая гора. Джинни испуганно заозиралась: она совершенно не помнила, когда успела спуститься в это огромное вонючее подземелье, устланное костьми, шкурами и трухой. Колонны, подпирающие потолок, нависали над девочкой, точно одноглазые великаны из детских сказок, и Уизли, мелко дрожа, поспешила взбежать по ступенькам поближе к стене, где присутствие великанов ощущалось не так остро. И вдруг стена раздвинулась. Из неё вытекла такая огромная змея, какую Джинни никогда не видела даже на картинках. Чувствуя, как немеют от ужаса руки и ноги, Джинни попыталась было закричать, но из безвольно приоткрывшегося рта не вылетело звука. Голубые, невероятно страшные глаза скользнули по её фигурке без интереса, и Джинни ощутила, как её сердце, лёгкие, желудок и даже печень — всё это обращается в камень, сковывая её и её разум внутри замершего тела. Каменные статуи, даже хранящие в себе душу волшебника, никогда не разговаривали.

          Глава 6

Проклятый дождь лил больше недели. Дороги за это время окончательно превратились в бескрайние моря грязи. Половину и так хлипких крестьянских домишек вконец размыло; магглы, грязные, мокрые и уставшие, прятались от стихии в более прочных сараях своего скота. Салазар успел познать истинное разочарование, а деревенская церквушка лишилась крыши и дорогих цветных витражей. В последнем, стоит признать, была вина Слизерина. Он и подумать не мог, что один из экспериментов на ниве зельеварения окажется крайне нестабильным варевом с сильным свойством притяжения энергии. Шальная молния, — квинтэссенция этой энергии, кстати, — вполне закономерно притянулась прямо к котлу, разрушив и опалив всё, что встретилось ей на пути.

Реклама:

Скрыть

Слизерин был одним из сильнейших магов (по крайней мере, он сам так считал), и его мастерство спасло ему жизнь. Но не его одежду, вместе с которой сгорели все алхимические бумаги, ингредиенты, запас готовых зелий и большая часть волос. Так что Слизерин был гол, зол и отвратительно лыс. С собственной наготой он смог справиться довольно легко, хотя для этого магу пришлось переступить через чувство собственной брезгливости. Монашеские робы в церковных сундуках пахли вином, а на рукавах имели странные белые пятна, о происхождении которых Салазар предпочитал не задумываться. Полы одеяния закостенели от грязи и при ходьбе били мага по ногам. На улице пахло мёртвой стоячей водой, в церкви — воском и миррой. Дождь прекратил попытки утопить землю, но небо всё ещё было серым и задумчивым. Выйдя из полуразрушенной церкви, Салазар всмотрелся в хмарь на небосводе. Порой облака могли сказать больше, чем иные гадательные системы вроде карт или рун, говорил Салазару его мастер предсказаний. Умению читать послания небес Слизерин долго учился у одного из шахов тёплых южных стран. Облака не молчали. Меняясь и перетекая из одной формы в другую, они красовались перед смотрящим на них магом. Кокетливо подставляя серые бока, они не задерживались в одном положении ни на секунду. Салазар нахмурился. По всему выходило, что дождя больше не будет, но стоит ждать неясный «небесный дар». Сюрпризы Слизерин не любил, так что эта новость не вызвала энтузиазма. Что с ним делать-то, с даром? К тому же, от «дара» ему отказываться было нельзя, иначе — смерть. Но что бы ни принесло ему небо, Салазар мечтал поскорее уйти из опостылевшей деревни. Дождь прекратил изливать на землю своё уныние, так что заклинания ложились бы на дорогу ровными пластами, превращая размытую грязь в подобие твёрдой земли. От церкви до главной площади было не больше пятисот шагов. Идя по собственным заклинаниям, Салазар старался не смотреть по сторонам: косые домишки и сараи приводили его в бешенство. Как могли все эти люди, живущие в таких домах, быть столь невежественными? Ни один из детей не задумывался над красотой неба или же смыслом жизни. Для крестьян вообще всё было просто. В их головах существовала выпивка, что позволит пережить зиму, и урожай летом, из которого и готовилось отвратительное на вкус пойло. Узкоумие и нежелание развиваться вгоняли Слизерина в тоску. — Стойте! Нет! — услышал мужчина детский голосок. — Да точно прислужница рогатого, шоб мне провалиться прям тут! Лови её! Салазар поднял голову. Впереди мелькнуло что-то яркое, на секунду полыхнуло изумрудным цветом, а потом раздался злой и отчаянный вопль, который, судя по тональности, принадлежал ребёнку. Сощурив глаза, маг ускорил шаг, и уже через пару мгновений вышел на когда-то бывший утоптанным пустырь; деревенские гордо называли его площадью святой Екатерины. Прямиком в центре этой площадки тройка мужиков разного возраста пыталась сорвать странного вида одежду с довольно хорошенькой рыженькой девицы примерно двенадцати зим. Рыжая брыкалась, кусалась, сверкала яркими, даже чуть светящимися глазами и рычала, как маленький зверёк. Это не слишком ей помогало против крупных и сильных пахарей. Чуть поодаль одна из баб пыталась сломать какую-то палку, и каждый раз, как у неё это не выходило, презренная толстуха начинала вопить во весь голос о происходящей чертовщине, не забывая хулить визжавшего подростка. Вокруг всей этой ненормальной сцены собралась почти вся деревня, — как же, такое развлечение! — и потому Салазару не стоило труда смешаться с разношёрстной толпой. Помогать рыжей маг не собирался. Да и с чего бы ему воспылать подобным желанием? А вот досмотреть, чем эта катавасия кончится, было любопытно. — Чтобы вас всех…отрыгнули! Ублюдки, вы…! Твари! — надрывалась рыжая, мешая знакомую Салазару речь с непонятными словами. Ловко извернувшись, она засадила ботинком по промежности одному из державших её мужиков. Тот ожидаемо согнулся, а девчонка, вывернувшись из лап опешивших пахарей, попыталась было удрать, да только не смогла прорваться сквозь кольцо любопытствующих. Пометавшись по границе площади и чуть было не нарвавшись на выставленные вилы, рыжая замерла недалеко от Салазара, встав к нему полубоком и невольно позволяя магу как следует её разглядеть. Одежда и правда была странной, да ещё и довольно откровенной: какая-то немыслимая короткая юбчонка, едва прикрывающая бёдра; обтягивающие ноги до тощих коленок куски ткани, один из которых был стянут вместе со странным ботинком ранее; сверху — мешковатый жилет без пуговиц, надетый на порванную рубаху, какие носили мужчины на дуэли. Девчонка не была похожа ни на кого из тех, кого знал Салазар, — а он обошёл половину мира! Рыжая, растрёпанная и совершенно точно испуганная девочка, будто почувствовав его взгляд, повернула голову точно к Салазару. Магу показалось, что время на мгновение застыло. Яростные болотные глаза действительно светились, что Салазар принял было за обман зрения. Ржавые волосы пришелицы принялись электризоваться, медленно преодолевая все мыслимые и немыслимые силы, тянущие их вниз под их весом. Мелкие капли грязи под ногами рыжей принялись подпрыгивать и бурлить, и Салазар в предвкушении приоткрыл рот и широко распахнул глаза: перед ним была настоящая… — Ведьма! — истошно завопила какая-то баба, стоявшая рядом со Слизерином. Остальные подхватили эту начавшуюся истерику. Орущие женщины, собирая юбки, улепётывали по грязи подальше от площади, а более воинственно настроенные мужики принялись сужать кольцо, заключая напряжённую фигурку рыжей в барьер из острых вил. Что характерно, пришелица не двигалась, только смотрела яркими полубезумными глазами по сторонам и всё больше горбилась с каждым шагом её врагов. Было совершенно очевидно, что девица решила использовать нечто похожее на оружие «последнего шанса», которое было в арсенале у любого уважающего себя мага. После таких атак не выживал никто, включая самого волшебника. Слизерин не мог позволить столь интересной персоне так бесславно пасть, а потому он всё же вступил в противостояние. К тому же, это наверняка был тот самый «дар». Ему ничего не стоило смести полностью сосредоточенных на девице мужиков всего лишь одним резким взмахом руки. Рыжая тотчас кинулась на бабу, вертевшую в красных руках палку и, повалив на землю тучную женщину, выцарапала не только вожделенную ветку, но и, кажется, один заплывший глаз. Резво отскочив и от стонущих мужчин, и от истерящей бабы, пришелица настороженно уставилась на замершего Слизерина. — Иди за мной, — приказал Салазар, не давая рыжей и рта раскрыть. Та дурой не была: посеменила за магом беспрекословно, хоть и кидала ему в спину тяжёлые взгляды, полные недоверия и опаски. Слизерин по устоявшейся традиции вёл её в церковь, — единственное место во всей деревне, которое он знал достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что в неё никто не пойдёт вне мессы. Заведя рыжую в полуразвалившийся его стараниями храм, Салазар скинул капюшон с головы, являя девочке обгоревшее лицо и лысую голову с парой жалких клочков волос. На подобную демонстрацию та отреагировала на удивление равнодушно, мазнув по открывшейся «красоте» равнодушным взглядом потемневших глаз, всё ещё бывших на диво яркими.

Реклама:

Скрыть

— Как ты оказалась в этой деревне? Рыжая скривила губы и недовольно посмотрела на Слизерина, заставив того нахмуриться. — Как ты оказалась тут? Отвечай! Повышенным голосом маг добился только направленной на него ветки и неразборчивого шипения, сорвавшегося с губ пришелицы. Заинтригованный неожиданной догадкой, Слизерин повторил свой вопрос на змеином языке. — Не знаю, — мгновенно ответила девочка, из глаз которой немного исчезла настороженность, — неудача, — и я тут. Не понимаю другой речи, слов ваших двуногих. — Что ты имеешь в виду, говоря «наших»? Чтобы пояснить свои слова, рыжая несколько раз произнесла тот же вопрос, что задавал ей сам Салазар. Слизерин с удивлением слушал совершенно иное звучание родного человеческого языка. — Слова как кто-то съел и срыгнул их кости, — прокомментировал маг, недовольно морщась: парселтанг был не самым эффективным способом общения. — Не помнишь, как ты тут. Что последнее ты помнишь? Как тебя называть? На мгновение рыжая задумалась. Последний вопрос звучал как «что у тебя за вид?», но девочка поняла его верно: — Называют Лили. Последнее… спешка от большого и громкого, — девочка явно передёрнулась, и краска исчезла с её лица, до невозможности обострив скулы, — потом упала сама. С высоких камней людей. «Высокие камни» могли значить башню или искусственные скалы, и Слизерин уточнил термин. Получив ответ, маг задумался. Выходило, что девочка убегала от какой-то твари неизвестного вида и размера. Но для змей даже шелест тела большей змеи был «громким», так что это ничего не проясняло. В процессе убегания ей не пришло в голову ничего лучше прыжка с башни для спасения. Значит, участь иначе была бы хуже? Но это не снимает вопроса: как она вообще очутилась в этой всеми магами забытой деревне? — Ты видела яркость? Слепящий шар? Громкий звук? Что-то? — Ветер и много красок, от быстроты стремления вниз. Два шара ярких. Цвета неба. Слизерин потёр висок, зашипев, едва наткнувшись холодными пальцами на свежий ожог. Рыжая, охнув, покопалась в карманах изодранной пошлой юбки и достала маленький флакон. — От всего. Сладкий, горький, трава. Живой. Настойка, оказавшаяся простым бадьяном, немного успокоила боль, и Салазар уже более благодушно оглядел свою находку. Это точно был тот самый «дар». В любом случае, отпускать рыжую было расточительством. Сначала надо хотя бы узнать, что она может предложить. — Идёшь за мной. Выполняешь требования. Подчиняешься. Рыжая Лилит подозрительно оглядела его с ног до головы. — Подчиняюсь? Нет. Учишь меня языку. Ты, старший, защищаешь младшую. Учишь всяким, — она покрутила кистью руки, подбирая слово, — атакам? Изменению реального. Понимаешь? Она ещё и торгуется! — Понимаю. Подчиняешься. Учу говорить и изменению реального, и атакам. Что попросишь. Но, — Салазар чуть оскалил зубы, — подчиняешься. Лилит поджала губы и обречённо взглянула на Слизерина, ожидающего её ответа. По идее, ему-то она была нужна только для удовлетворения собственного любопытства, а вот без старшего мага такая молоденькая девочка рисковала много большим. — Сезона спаривания нет, — тихо и неуверенно сказала она. Слизерин расхохотался. Спаривания? Он и не думал, — мала ещё, ха! — И не будет, Лилит. — Н-ну, тогда — подчиняюсь.

***

«Бежала-бежала-бежала, упала — и вот в новом, полном тайн и чудес месте! Ах, как приятно изучать всё происходящее вокруг! Всё такое необычное, интересное, увлекательное! Ах, Лили, как же повезло тебе…» Хриплый приказ от полулысого Мастера поднести ещё выпивки прервал череду самоубеждений девочки. Аффирмации не работали. По правде говоря, вокруг всё было грязно и жутко, неприятно пахло немытыми телами и навозом, а ясные животные глаза Мастера навевали мысли о детских страшилках. Лили натянула на личико самую сахарно-приторную из всех своих улыбок и, весело щебеча что-то бессмысленное, поднесла магу большую и грязную кружку какого-то дикого пойла. Она жалела лишь о том, что плюнуть в посудину не удалось. «Мастер, — имени своего он так и не назвал, скотина, — маг выдающийся, несомненно. Но также несомненно он просто отпадный муд… уро… мудрец, чтоб его!» Причины, чтобы затащить её в мрачное ароматное пристанище пьяниц и полуживых путников, Лили не находила. Мастер одной силой мысли мог творить такие вещи, от которых Дамблдор повыдёргивал бы себе всю бороду по волоску, но создать хоть какую-нибудь тряпочку от дождя или наплодить золотых монеток не хотел. Или не мог, Лили не была уверена. Но вести приличную девушку в трактир! Да такого ни один приютский мальчишка себе бы не позволил, прежде всего из-за того, что Лили дала бы ему в глаз за одну только мысль! С Мастером, конечно, подобное было невозможно. Несмотря на тщательно подогреваемую неприязнь, уселась Лили поближе к своему вроде как учителю. Заинтересованные взгляды окружающих пьяных мужчин её пугали: примерно зная нравы средневековья, Лили не была уверена в собственной безопасности. Мастер на такое поведение только фыркнул. Поколдовав над своей кружкой, он отпил изменившийся напиток из уже чистой посудины. — Как делать так? — не удержала любопытства Лили. Змеиные глаза мазнули по её фигуре коротким равнодушным взглядом. — Рано тебе ещё. Неси пищу, что забыла. От досады девочка сморщила нос. Она надеялась, что те две тарелки, что она оставила у трактирщика, не для них. Уж больно убого они выглядели! К несчастью, надежды её не сбылись. Провожаемая мужским вниманием, девочка, так и не попросившая у Мастера юбку подлиннее и неистово об этом жалеющая, подошла к уродливому, как и всё вокруг, трактирщику. У мужика не доставало левого глаза. Чёрный провал глазницы был кое-как прикрыт лоснящимися от грязи кучерявыми волосами. Выдающийся нос с парой больших прыщей казался несуразно мелким по сравнению с огромными блестящими красными губами, напоминавшими две жареных сосиски. Зубы, скрывающиеся за этими губами, и вовсе повергли Лили в ужас: их было меньше половины, зато все они оказались жёлто-чёрными, как на подбор. — Прошу, малышка, — дыхнул на девочку трактирщик, пододвигая тарелки. Задержав дыхание, Лили быстро кивнула, и, схватив посуду, метнулась обратно к Мастеру. Вонь изо рта, не знавшего в жизни зубной щётки, сразила её наповал. — Увереннее, — зевнул Мастер. — Они пусты. Ты полна силы мира, они — нет. Лили скривилась, как от зубной боли. Она не могла объяснить всех охватывающих её чувств, и дело было не только в скудности парселтанга, но и в том, что Мастер не видел совершенно ничего предосудительного в поведении окружающих его людей. «Выросший в хлеву удивляется чистоте», — проворчала про себя Лили, аккуратно отодвигая подальше тарелку с непонятной баландой. Голода она не чувствовала: то ли перенервничала, то ли Мастер намагичил что-то непонятное, то ли так сказалось её нежданно-негаданное перемещение в прошлое, минимум на пятьсот лет назад.
Она была в прошлом. С этим было совершенно необходимо смириться, свыкнуться с этой мыслью и перестать отвергать её, точно одну из бредовых идей, неспособных к самостоятельному существованию без поддержки верящих в это людей. Прошлое окружало Лили со всех сторон, оно было в матерящихся извозчиках, красных толстощёких женщинах, в запахах навоза и грязи, в чистой, не отравленной людьми земле и в самых вкусных яблоках, которые Лили только ела в своей жизни. Средневековье или даже раньше… что она вообще знала об этом времени? Как никогда Лили жалела о том, что не слишком-то любила историю. Но кто же знал, что такая вроде бы теоретическая наука найдёт в её жизни самое настоящее практическое применение? Почти вопрос жизни и смерти. Хотя почему это «почти»? Точно он самый. Итак, средние века. Жизнь человека стоит меньше жизни коровы или лошади. О прогрессе даже не слышали, чёрного мора вроде ещё не было, Лондон не горел, — но Лили не была уверена, что он вообще стоит. Может, ещё не основали. Даже примерного года Лили не знала, потому что не понимала староанглийского, а у змей летоисчисление идёт совершенно по-другому. Какие там года! У хладнокровных два времени: сейчас и не сейчас. Сейчас тепло — это лето; не сейчас тепло — это, как можно было бы догадаться, зима. Или осень. Или весна, весной тоже бывает «не сейчас тепло». Жизнь человека ничего не стоит, а женщина — не человек. Ребёнок, кстати, тоже не человек, так, зародыш, который находится в полном распоряжении мужчины, главы семьи. Главного. В случае Лили всё было совсем плохо: мало того, что женщина, так ещё и маленькая… хотя, вроде бы в двенадцать-тринадцать лет уже и замуж выдавали, и беременными ходили. Жили-то ведь мало. В обществе подъём феодализма (но Лили была не уверена), чёткое разграничение сословий и почти полная изоляция каждого слоя общины от других. Поодиночке не выживают, а если выживают, то потом отщепенцев заклёвывают свои же. Мир жесток к человеку, власть жестока к человеку, природа жестока к человеку. В итоге — человек жесток ко всему, что его окружает, включая таких же бедняг, как и он сам. Круг жестокости замыкается. Религия… Лили обзывали отродьем дьявола, ведьмой и далее по списку. Значит, охота на ведьм в самом разгаре, а это даёт хоть какие-то временные рамки: насколько Эванс помнила, охота началась на территории островов то ли в пятнадцатом, то ли в шестнадцатом веке, и активно продолжалась лет двести. Завершилась то ли в девятнадцатом, то ли в двадцатом веке. Больше всего от деятельности священников и энтузиастов из деревень пострадала Шотландия. Кто бы знал, почему… Помимо религиозных канонов умами средневекового обывателя овладевали духи, приметы и прочая суеверная чепуха. Как-то в немытых головах соседствовала боязнь наказаний господних ко всему вокруг и ненависть к чёрным кошкам. Выходит, что мыслит этот человек из страшного времени в трёх направлениях сразу: о Боге и канонах, о демонах и приметах и о том, что происходит в его жизни. — Задумалась? Лили состроила самое кислое выражение лица, на которое была способна. Мастер, допивший нечто из кружки, уже расправился со своим малопривлекательным обедом и явно собирался уходить. На улицу Лили хотелось и не хотелось одновременно. С одной стороны, свежий воздух — это наилучшая альтернатива многообразию запахов в трактире; с другой же, на улице «не сейчас тепло», как сказала бы любая змея. Не зима, конечно, потому что зимы в Шотландии совершенно особенные, но середина осени или весны с положенными завывающими ветрами, повышенной слякотью, дождями, туманами и холодом. И всё бы ничего, но согревающих чар Лили не знала, нужной одеждой не располагала, а Мастер ей помогать не собирался. Хорошо ещё, что достал ей обувку, а то было бы совсем плохо. Тяжело вздохнув, девочка поспешила за змееглазым в объятия зябкой погоды. Мастер вообще не интересовался своей протеже. Ему было всё равно, съест ли Лили свою порцию непонятной бурды, хочет ли она в туалет во время долгих переходов, не холодно ли ей в её тонкой школьной форме, не хочет ли она спать и ещё много этих «ли». Змееглазый просто шёл от деревни к деревне по полужидким бесконечным дорогам, отмеченным лошадиным помётом и коровьими лепёшками, и, казалось, ни о чём не думал. Смысла в этом вечном странствии Лили не видела совершенно, но любой разговор мужчина быстро сворачивал, довольно грубо затыкая ей рот и веля не соваться куда не надо. Лили кривила губы, но молчала. Мастер был её единственным шансом не только выжить, но и научиться чему-нибудь стоящему.

         Глава 7

Всего за месяц этих переходов Лили научилась слушать лес, разбирать следы и читать путь по звёздам. Она могла зажечь небольшой огонёк на конце самой мокрой ветки, немного высушить свою одежду и отыскать чистую воду среди грязных луж. Травы и кустарники стали ближе, и Лили научилась опознавать те из них, что были пригодны для варки зелий или еды. О, зелья Мастер обожал, они были его единственной, как казалось Лили, страстью. Он мог часами шипеть с ней об этой многокомпонентной бурде, азартно выискивая нужные слова из куцего змеиного языка. Ради этих бесед-монологов он даже начал учить её староанглийскому. Лишь затем, чтобы она, ничтожная, поняла величие и оценила красоту сложных составов!
Хотя куда уж ей, убогой. Её даже палочка стала слушаться через раз. — Я устать. — Я устала, — привычно поправил Лили мужчина. — Повтори. — Устала. Я. Очень. Признаться честно, усталости Лили не чувствовала совершенно, — они только недавно ведь вышли из трактира, — но нытьё действовало змееглазому на нервы, и этим Эванс успокаивала свои. Все их отношения, в принципе, строились на взаимном выведении другого из себя и наблюдением за реакцией, и Лили это не казалось нормальным. — Устала — отдохни. Я, правда, буду ползти дальше… Но устала — отдыхай. И, конечно, змееглазый выводил её из себя намного чаще, чем Лили того бы хотелось. Сказывалась довольно большая разница в возрасте, — Мастеру было явно больше сотни лет, — и той власти, которой он обладал над девочкой. — Зачем мы идти? — Идём. — Идём. Цель идём? — Цель похода. — Похода. Некоторое время они шли молча, и Мастер будто задумался над ответом, обходя особенно большие и мерзкие лужи грязи. Лили терпеливо выжидала: раз её не заткнули сразу, то был шанс хотя бы узнать цель её долгих мучений. А уж то, что мужчина принялся править её речь и произношение, вообще говорило о его преотличнейшем настроении. — Цель… ладно. Мне нужна, хм, лаборатория. Место для творения горячих вод с травами и частями. Понимаешь? Для зельеварения и алхимии. От открывшейся правды Лили даже остановилась. Обувь стала медленно уходить в мягкую землю, набирая в себя грязную холодную воду. — Лаборатория?! И ради это ты меня… ты меня… ты меня! Змееглазый даже не замедлился, и Лили пришлось, проглотив своё негодование, поспешить за ним. — Я тебя что? Ты — ученик, я — Мастер. Я… хм. Я — приказываю, ты — подчиняешься. Помнишь? — Помню, но таскать-то меня зачем? Грязно! Холодно! Хо-лод-но! — Я не чувствую температур. — Я чувствовать! Я! На этот раз он даже не стал её поправлять, лишь неопределённо качнув головой. За месяц блужданий на ней едва-едва прорастали редкие пучки волос, которые Мастер упрямо сбривал. Лили его понимала: из-за ожогов не вся поверхность головы обзаводилась новым «газоном», и лысым змееглазый выглядел лучше, чем с волосами. Вдалеке начала расти стена леса, и Лили порадовалась её приближению. Среди частоколов широких стволов не гуляли морозные сквозняки, хватающие девочку за ноги. — Ладно, — сказала Лили. — Лаборатория, так? Почему не Хогвартс? Насколько она знала, в замке было множество помещений, которые можно оборудовать как только душа пожелает, были бы деньги. А змееглазый оказался до неприличия богат и обладал целыми залежами драгоценных камней и металлов где-то в недрах одного из своих бездонных карманов, Лили это точно знала. Договориться с директором замка было нетрудно: если уж она попала во времена Большой Охоты на ведьм, то каждый сильный маг в замке будет на вес золота, а может и дороже. А уж её Мастер был, пожалуй, самым сильным магом на памяти девочки. — Хогвартс? Что такое Хогвартс? Лили озадаченно моргнула. Что такое Хогвартс? Как это объяснить? Как объяснить, что замок — это дом и приют, что-то тёплое и нежное, холодное и продуваемое всеми сквозняками? Когда сердце тёплое, а руки и ноги ледяные. Что замок — это его лестницы, бесконечное количество движущихся в разных направлениях лестниц, которые могут тебя привести куда угодно; идя вниз — придёшь наверх, наоборот тоже работает. Это множество комнат, пустых и захламлённых, пыльных, словно одушевлённых, мрачных и светлых. Это преподаватели и ученики, вечное познание мира, и весь этот мир тоже есть в замке, словно отражение макрокосма в микроварианте. Всё и ничего одновременно. Пока ты в нём, Хог — твоя жизнь, но как только ты заканчиваешь учёбу… он, конечно, остаётся в твоём сердце, но больше не влияет как раньше. Остаются только цветастые галстуки и разноцветные воспоминания. — Хогвартс — это школа. Для изменяющих то, что есть. Безопасно. — Школа для юных волшебников? Что-то я не слышал о такой, — с сарказмом отозвался в ответ на её размышления змееглазый. — И откуда же ты знаешь о таком замечательном месте? Безопа-асном, — совсем уж неприятно протянул он. Отвечать Лили не стала из принципа. Если и было в её жизни что-то действительно стоящее и важное для неё, то это старый замок. Помимо её дорогого брата, конечно, но Эванс воспринимался как что-то постоянное, как самая неотъемлемая частичка её жизни. Хогвартс же был настоящим подарком судьбы, отчего-то болезненно-знакомым с самых её первых шагов по территории волшебного замка. — Так откуда ты знаешь о школе? — попытал счастья Мастер ещё раз, но, не дождавшись ответа, не стал повторяться. До самой кромки леса они шли в каком-то липком и тяжёлом молчании, почти осязаемом. Лили, утонувшая в своих мыслях, не замечала заинтересованных взглядов поравнявшегося с ней мужчины, а сам Мастер не тяготился тишиной. Лес, несмотря на то, что они шли к нему довольно долго, вырос перед ногами волшебников как-то сразу, будто бы всего за одну секунду деревья-гиганты выскочили из-под земли, развесив широкие шапки лысеющих крон. Опадающие листья стремились к земле, точно сбитые маггловские самолёты. Они не знали о том, что им требуется непременно романтично и неспешно кружиться в знакомом всем осеннем вальсе. Это несоответствие книжных описаний осени и реальности вывело Лили из задумчивости. Осень. Ещё один осколочек картины сегодняшнего-прошлого дня для неё. Как она за месяц умудрилась не понять, что природа увядает? Слишком сильно, видимо, была погружена в себя и в свои страдания. А эти страдания, что они ей дадут? Да ничего, только усложнят её новую жизнь выпаданием из реальности и возможными депрессиями. Ну в самом деле, она теперь в прошлом, и? Что из этого следует? Да, она может не вернуться в своё время и даже не вернуться, — тут Лили сглотнула, — к Эвансу, но что толку лить слёзы и замыкаться в себе? Лучше держать глаза открытыми и внимательно смотреть по сторонам, а там и способ путешествия обратно в её время найдётся. Это же ма-ги-я. Придя к этой мысли, девочка встряхнулась и сделала широкий шаг вперёд, под купол опадающих крон. Змеелицый, наблюдавший за изменениями на детском личике, тихо ухмыльнулся и скользнул следом. — Салазар Слизерин. — Что? — Моё имя. Салазар Слизерин, — и, не дав девочке что-либо ответить, он продолжил, — мы заночуем в лесу. Уже темнеет, а пробираться сквозь магические дебри мне совсем не хочется. Как ты на это смотришь? — Я, — Лили запнулась, поскольку это был первый раз за месяц, когда Мастер спрашивал её мнения, — хорошо, конечно. Я и правда устать… немного. Стоянку развели быстро, но до места, что устроило бы Мастера, шли не менее получаса. Собирая сухие ветки и листья, Лили со всё более возраставшим удивлением наблюдала за тем, как обычно не использовавший волшебство в повседневности Слизерин творил чудеса: приготовил еду, соорудил нечто, похожее на кровати, осушил полянку от вечерней росы и даже преобразовал из чего-то одежду для Лили, довольно неказистую, но выглядевшую намного теплее её школьной формы.
Мысль о том, что рядом с ней один из Основателей, умастилась в рыжей голове на удивление легко. Ну, что уж поделать. Лили же в прошлом, в самом деле! Хотя Эванс не ощущала голода, она всё же поела что-то горячее, нежирное и очень вкусное, похожее на суп или рагу, и, наконец, переоделась. Озябшее за месяц тело принялось медленно отогреваться, и краем сознания, почти засыпая с миской в руках, Лили удивилась: как это она не заболела за долгие холодные ночи? Сама магия её хранила, не иначе. Салазар, изменяя себе, пересел к ней поближе. Лили привалилась к его боку. Но, несмотря на то, что у девочки настроение было самое благостное, его совершенно не разделял сам Слизерин. — Не спи пока, — шепнул он ей не грани слышимости, настолько тихо, что Лили подумала, будто ей показалось. — Лилит! — Я Лили, — огрызнулась Эванс скорее по привычке. Сесть прямо стоило невероятных усилий. Она, оказывается, так устала от нервов, что была готова заснуть прямо сейчас, что по каким-то причинам не устраивало Мастера. — Не спи. — Почему? — Сейчас услышишь. Прислушиваться пришлось не менее минуты, но Лили и правда услышала то, о чём говорил Салазар: редкие шаги, осторожные и почти неразличимые в напряжённой тишине вечернего леса. Когда шаги затихли, Салазар пригласил крадущихся выйти к нему на поляну и разделить пищу с магами. Из деревьев и их теней тотчас соткались сутулые фигуры с горящими жёлтыми глазами. Лили посильнее прижалась к Салазару, озабоченно хмуря брови. Встретить волшебную тварь в лесу, наверное, к беде, как иногда шутила Салли-Энн. Только оказавшись в подобной ситуации, Лили оценила её юмор на грани черноты. Оборотней было не менее дюжины, среди них не было ни одного старика или ребёнка, а единственная женщина, сплошь покрытая шрамами от волчьих укусов, напоминала мужчину даже больше других. Все зверолюди оказались совершенно разными: русые, тёмнокожие и светлые, рыжие веснушчатые, длинные и короткие, худые до невозможности, они, тем не менее, были похожи друг на друга, точно близнецы. — Присаживайтесь, — предложил безмолвным желтоглазым теням Салазар, помешивая тоненьким прутиком угли у самого края костра. Он был на удивление спокоен даже тогда, когда пришлые твари в людских шкурах расселись кругом, взяв его и Лили в плотное кольцо. Один из призраков, русый и сильно злой внутри, крадучись обошёл магов против часовой стрелки и уселся напротив них, прямиком за костром. Лили видела оборотня всего раз в своей жизни, но как же был не похож тот милый фокусник с золотыми глазами на тварей из тёмного леса, что сидели совсем рядом! Заросшие мхом и волосами, заполненные до краёв золотисто-коричневой ненавистью ко всему живому, полуголые дикари не скалили клыков, но Лили кожей чувствовала тонкие иглы их зубов на своём теле. Словно множество шприцов и булавок были готовы впиться в неё при любом неосторожном движении. Лили замерла, постаравшись раствориться в тени взрослого мага. Салазар продолжал беспечно помешивать быстро остывающие огоньки, будто не замечая ни густого воздуха, ни разливающейся в нём опасности. Маг казался воплощением всех канонов буддистов, хотя Лили и не знала ни одного, кроме безмятежности. Вроде там ещё невмешательство в происходящее было, но Эванс надеялась, что её Мастер ещё не настолько просветлился. — Ты пригласил разделить пищу, — тихо начал главный из оборотней, — но почему же нет того, что едим мы? Преодолев оцепенение, Лили ткнулась носом Слизерину в бок, спрятав лицо в жёсткой тёмной робе, но при этом не смея закрыть глаз. От подобной слепоты ей стало ещё страшнее, и девочка вся обратилась в слух. — Так всё перед вами, — шуршал веткой Салазар. — Травы, овощи, рагу — на выбор. Котёл большой, по порции хватит каждому, да ещё и останется. Или вы не любите рагу? — А как же птица? Рыба? Мясо? — А вы хотите принести это к нашему ужину? Движение руки Салазара замедлилось, а после и вовсе прекратилось. Лили осторожно повернула голову, чтобы всего одним глазком посмотреть на огонь: в Хогвартсе сидение около камина всегда успокаивало её лучше всего остального. Затухающий костёр уже не приносил ожидаемого умиротворения. Почти погибшие язычки пламени, словно в отместку, делали окружающий лес и его тени гротескно большими, аляповатыми и невероятно страшными. Поднявшаяся тревога только усилилась, когда Лили случайно взглянула на сидевшего напротив магов оборотня. Если и раньше он был больше похож на болотное чудовище, то теперь, с господством полумрака, черты его лица и вовсе потеряли сходство с человеческими. Да и на волка он походил мало: вытянутые антропоморфные волосатые конечности с непропорционально большими ладонями и ступнями, крысоподобная голова, скалящаяся пасть и полубезумные глаза делали это существо непохожим ни на что. Вцепившись в мантию Салазара, Лили завертела головой. Все пришлые потеряли человеческий облик, обернувшись в совершенно идентичных чудовищ. — А вы слышали о Хогвартсе? — совершенно игнорируя происходящее, спросил Мастер. — Кажется, там собирают магов… — Да, да, магов, — зашёлся хлюпающим смехом вожак монстров. — И много простецов, чтобы строить замок без капли магии! Много вкусных, сочных простецов, которых колдунишки выкидывают за границы безопасности… хороших простецов, они теряются в этом лесу, а мы — о, мы их находим. — И провожаем, — подхватило второе чудище. — Провожаем, — захрюкало третье, — на тот свет! Реальность мигнула, и Лили, даже просматривая потом свои воспоминания с помощью артефактов, не могла понять, что именно произошло. Твари кинулись, сужая круг, словно обращённые внутрь копья. И тотчас почти догоревший костёр вспыхнул ярко-зелёным цветом, взметаясь, как показалось девочке, до самого неба. Зелёный перекинулся на увядавшие заснувшие деревья, вылизывая кору и жадно поедая остатки крон, зелёный жрал монстров-оборотней, кусая их шкуры, и зелёный же кругом оберегал двух магов. Забыв об опасности, Лили широко распахнутыми глазами смотрела на буйство волшебного огня, не оставляющего после себя ничего. Даже пепелища не было; только поляна светлого стеклянного песка, смешанного с пылью. Этот яркий огонь пах чем-то необъяснимым и притягательным, тем же, чем пах её брат в те дни, когда они с ним только встретились. — Ветка магического дерева, — хмыкнул Салазар, отбрасывая от себя обуглившуюся деревяшку, — хороший проводник энергии. Собирает распылённую силу в одной точке. Правда, штука одноразовая — перегорает. — Это потому, что в середине должна быть часть волшебного животного, — пробормотала Лили, не сводя глаз с зеленых искр. Там, где маг ковырялся своей пародией на волшебную палочку, теми же изумрудами горела вязь рун, совершенно не знакомых Лили. На скандинавский Футарк похоже точно не было. — Часть живого? Да, возможно… должно сработать. А замок твой совсем рядом, видимо. Всего лишь за лесом. Думаю, можно будет его проверить, вдруг там и правда есть лаборатория?

        Глава 8

Ребенка она всё же потеряла. Сделано для предотвращения этого было много, но, видимо, недостаточно. То ли злые северные ветра не хотели появления на свет маленькой скукоженной девочки, то ли духи морей нуждались в новой жертве для создания молодой русалочки, то ли просто звёзды встали так, что некому было вдохнуть жизнь в крошечное тельце, похожее в пелёнках на червяка. На Туманный острова корабли Скальда пришли всего через пару дней — настоящее волшебство, как шептались суеверные моряки. Ровена всё время сидела в своей каюте, не подпуская к себе никого, и бережно сжимала тело своей мертворождённой дочери, оберегая его от тления всем своим существом. Магия вытекала из тела омертвевшей вместе с ребёнком женщины бурными потоками, но ни капли не тратилось зря.
Губы Ровены посинели, румяная кожа стала пепельной. Магии не хватало для блеска глаз и бесшумного шага. Каждое, даже самое мимолётное движение давалось с большим трудом. И, конечно же, магии не хватало на дурман для Скальда. Викинг очнулся от счастливых мыслей о своей любимой Рованне на утро второго дня. К несчастью, этому поспособствовали лунные циклы и то, что удачливый Скальд во время ночной братской потасовки на палубе был скинут в море, которое смыло и так слабенькое колдовство. Взгляд по-кошачьих мягких глаз мужчины затаил в себе опасность, и Ровена с замиранием тихого сердца ждала, когда же воин решит поквитаться с ней. — Ты родила моего ребёнка, — начал он к концу третьего дня, придя к ней в каюту, — пусть и мёртвого. И ты не творила зла, по крайней мере моей команде и моему народу. Ровена сидела перед мужчиной на полу, поджав ноги и укачивая ребёнка, и Скальд, видя, что его слова не волнуют убитую горем мать, нахмурился. — Рованна. Рованна! На горизонте Туманные острова. Я высажу тебя на землю, но мой корабль пойдёт дальше. Это то, чего ты достойна после заговора моих людей и меня. Сходя на причал в каком-то небольшом портовом городке, Ровена с усмешкой думала о том, что рассеивание заклинания явно пошло на пользу незадачливому викингу. Бросив на надоевший корабль насмешливый взгляд, ведьма крутанулась на пятках и пропала с глаз напряжённого Скальда. Капитану ещё предстояло найти пропажу продуктов и драгоценностей, но даже обнаружив это, он всё равно никогда бы не смог найти ведьму-воровку на Туманных островах. Она любила, правда, любила свою мёртвую и пока безымянную дочь, но Ровена всегда полагалась на свой разум, а не на чувства. И потому не было той тоски и боли, что она показывала Скальду; просто для того, чтобы викинг хоть немного смягчил огрубевшее от солёных ветров сердце по отношению к ней и её ребёнку, было нужно именно такое поведение. Нет существа жальче и ниже сведённой с ума от горя женщины, такую и трогать-то не хочется. Вихрь перемещения выплюнул Ровену у ближайшего магического поселения. Как никогда женщина была счастлива тому, что потратила не одно десятилетие обучению волшбе. Теперь она умела красть энергию у мира, если ей было что-то нужно. Помнится, ещё отец долго отговаривал от «бесполезного» занятия, и Ровене даже пришлось ссылаться на выдуманное видение, лишь бы папочка оставил её в покое и позволил заниматься тем, чем она хотела. Ведь всем известно, что нельзя препятствовать видениям пифий и оракулов, как магам, которым открыт уже избранный путь мира. Гадалке ещё можно было бы помешать, но вот им — строго не рекомендовалось. Неизвестно было, как мир отреагирует на попытку вмешательства в уже написанный им сценарий. Переместило её далеко от моря, куда-то в горы, да и энергии было затрачено на этот скачок столько, сколько у самой Ровены никогда и не было. В этом был ещё один плюс умения заимствования сил: в одиночку такой маг мог выполнять операции, рассчитанные на трёх-четырёх средненьких колдунов. Да и просто временно возрастающий уровень личного могущества всегда мог пригодиться и даже спасти жизнь в определённые моменты. В горах неожиданно обнаружилось поселение. Не слишком большое и построенное недавно, но весьма удачно расположенное. К тому же, населяли его колдуны и ведьмы — это сразу чувствовалось. — Некроманты здесь есть? — поинтересовалась женщина у первого же встречного. Очень молодой на вид колдун со старыми выцветшими глазами почесал подбородок, рассматривая мёртвый свёрток на руках у ведьмы. — Да вроде была парочка. Только все слабосилки, кургана не поднимут, — маг пожевал губами, — но это из местных, да. Ещё пришлый есть, на днях явился. Но он на вид — чистый церковник, так что постерегись. — Благодарю. Как его найти? — Он в рясе ходит, сам весь обожженный, — маг поманил Ровену за собой. — Пошли, отведу куда смогу. Ещё с ним постоянно мелкая девица крутится, такая рыжая, что её-то ты точно не пропустишь. Типичная ведьма: злая, глаза как болота, пряди — точно пламень. Говорит, правда, мало, а что и говорит — то больше шипит, но это у них с церковником, наверное, семейное. Поселение магов оказалось не полностью магическим. Пока колдун разглагольствовал и вёл Ровену по большой утоптанной дороге, ведьма успела насчитать по крайней мере десяток простецов. Вдалеке, примерно в километре, возвышались то ли руины замка, то ли его только строящийся скелет. — Это Хогвартс, кабаний замок. Простецы здесь, — явно заметил любопытство Ровены маг, — для постройки без магии. Что-то темнят тут Гриффиндоры. Владельцы. — Одушевлённый замок? — Может, и его. А может и нет, кто их знает. Может, и родовой хотят состроить, но зачем тогда созывать магов? Для большого жертвенника? Да и жертвы, конечно, добровольные выходят, сами ведь пришли. Но со столькими колдунами даже этой парочке не сдюжить, даже если всех гриффиндоровых химер прикрепить. Слишком уж тут много разных сил собралось. — А если вы думаете о жертвеннике, то что же сами пришли? — не сдержала любопытства Ровена. — А ты с мёртвым кульком на руках языком не трепи, сама же правила знаешь. А я… а мне-то что? Живым надо живых бояться, а мне уж такие страхи лет триста как неведомы. Иди дальше. Ровена сделала ещё три шага, прежде чем осознала, с кем разговаривала. Лич! Настоящий, трёхсотлетний лич! Хотелось обернуться и порасспрашивать магика поподробнее, но неживой был прав: стоило действительно соблюсти ритуал как можно полнее, и так уже много огрехов сделала. Не говори, не лей слёз, не спускай малого с рук, не оборачивай путь — и, возможно, сможешь вдохнуть жизнь в неподвижное тельце. Искомый некромант нашёлся почти сразу же: словно по заказу, он шёл к Ровене навстречу, и от него действительно разило тёмной кладбищенской мощью. Женщина, согласно ритуалу, кинулась перед ним на колени, высоко подняв руки с запеленованной девочкой. Оставалось только ждать ответа. — Хм. Некромант обошёл её трижды, против хода — дурной знак. Значит, скорее всего откажется. Был бы согласен — не ходил бы вокруг да около, сразу бы взял ношу Ровены. — Я не могу принять, — начал было мужчина. — Ой, какая хорошенькая! — перебил его детский девичий голосок. Свёрток буквально вырвали у Ровены из рук, и тотчас же раздался детский смех и агуканье. Ведьма подняла голову и ошалело уставилась на описанную личем девицу. Да, рыжая. С болотом вместо глаз. Молодая и злая — видно по лисьему прищуру. Себе кусок оставит, на нищего даже не взглянет. — А как зовут? — А как назвать хочешь? — поинтересовался маг-церковник. — А что, можно? Ой, а давай будет Елена! Мне так это имя нравится! Как Елена Троянская! Ровена растерянно хлопала ресницами, переводя взгляд с девочки на её патрона. — Пусть будет Елена, — вздохнул мужчина, поднимая Ровену с коленей. — Хотя судьба у Троянской… Как я пытался сказать, я не смог бы взять ребёнка. Я природник, не проводник. Но вот она… что ж. Моё имя Салазар, леди. Ваше?
-Ровена. Из Вороньего замка. Его коготь, если быть точнее. — Ровена Равенкло, значит. Приятное знакомство. Лили, отдай даме ребёнка. Рыжая неприязненно посмотрела на своего патрона, — в этом Ровена узнала свои взгляды, адресованные Скальду, — но послушно отдала Елену матери. Ребёнок мгновенно перестал дышать, ясные серые глазки остекленели, а маленький лепечущий рот застыл. Девочка-некромант совершенно нехарактерно для мастера мёртвых побледнела и выпучила глаза. — Что с ней? Что? Салазар! — а дальше последовало долгое нервное шипение. Названный Салазаром спокойно пережидал приступ паники, более того, он, поманив за собой Ровену, направился в сторону замка. Рыжая захлебнулась шипением, уже откровенно злобным, но короткий шик от её патрона подействовал действительно волшебно: девочка зло сощурилась, замолчала и последовала за мужчиной. — Слушай внимательно, повторять не буду, — начал Салазар, — ребёнок и так мёртв, подняла его только твоя некро-энергия, которой ты хлещешь даже не замечая. — Некро, — подняла голову девочка. — Некро. Мёртвая. Неживая. Ясно? — дождавшись кивка, он продолжил, — Труп свежий, не больше семи дней. Верно? — Три, — уточнила Ровена. — Три дня. Поэтому с неуправляемой некро всё становится ясно: ты банально напитываешь ребёнка, который и так пронизан магией. В этом случае некро — просто спусковой крючок, то, чего не хватает для поднятия. И, более того, ты хорошо так вляпалась, схватив ребёнка на руки. Сколько раз я тебе говорил: не делай, не подумав! Теперь, поздравляю, ты включена в рисунок ритуала. — Я не поняла, — жалобно пискнула девочка. Салазар, видимо, продублировал свою речь шипением, иногда задумываясь над подбором слов, и рыжая заметно побледнела. — Ритуал? Какой ритуал?! — Восстания, какой ещё. Некро… теперь ты должна в течение месяца сделать всё для поднятия девочки. Елены. Ещё и имя дала, — сплюнул маг. — Ты сам! Сам сказал! — А ты у нас уже думать разучилась? Пару минут шли молча. Ровена обдумывала услышанный разговор, и ей становилось не по себе: получается, девочка только в начале пути некроманта? А в рисунок ритуала, Салазар верно сказал, рыжая себя уже внесла, да так, что не вытащишь и не вычеркнешь — имя дала мертворождённому. Ну что стоило Ровене подождать, пока её накроет покрывалом видения — последние дни она переживала их не реже пары раз в день. И думала о замках, о магах, что ещё даже не родились, об огромных змеях и летающих львах, о куче совершенно потрясающих, невероятных и странных вещах. О том, как стоит вести себя со Скальдом, что нужно взять с его корабля, а что оставить — а она оставила в каюте свои любимые платья, вместо них взяв зачем-то тяжёлую секиру и парные боевые топоры, что были не легче. Оставила все свои украшения, бесконечное множество украшений, забрав чистое золото и простую диадему, принадлежавшую какой-то не самой знатной княжне из деревни, ограбленной Скальдом. И таких примеров — бескрайнее море; ненужные вроде бы вещи в её видениях приобретали смысл, который она теряла при возвращении в реальность. Но даже пифия не может оспаривать то, что она знает. И Ровена, скрепя сердце, забывала о том, что было ей дорого, зато набивала пространственные карманы-аномалии бесполезным на первый взгляд мусором, будучи уверенной, что пользы от мусора будет больше, чем от привычных и милых её душе вещей. — Что значит коготь? — Что? Рыжая смотрела на неё мрачным взглядом нереально ярких глаз, будто подсвечивающихся изнутри проклятым пламенем. — Коготь. Ты сказать… сказала. Сказала, что ты — птица. Её коготь. Равенкло. — А, это. Это из истории моего рода. Основатель построил форт на вороньей скале, затем форт разросся до самостоятельного замка, так и оставшегося вороньим. В моём роду все любили путешествовать, и одна из дальних родственниц заплыла в Другие земли. Там есть свои шаманы, немного отличающиеся от нас, и там же она научилась общению с духами, получив два дара: заключение тотемного договора с воронами, раз уж они идут с нами по жизни, и дар предвидения. — Пифия? — удивился Салазар. Ровена немного снисходительно кивнула, радуясь, что больше не нужно молчать по ритуалу: — Да. Или Оракулы, когда кто рождался. При этом любой из рода имеет тягу к предсказаниям, но у некоторых, как у меня, дар стабильный, хоть его и нельзя стимулировать. Род после этого стал тоже вороньим, как и наш замок. Род Рэйвен, который потом стали называть Равен или Ровен. Также появилось разделение, поскольку сам род стал птицей: есть Голова ворона — Глава рода; есть Перья рода — те, кто путешествуют; есть Тело рода — триумвират женщин, поддерживающих ядро замка и являющихся хранительницами. Есть Глас рода, есть его Глаза, есть его Крылья. В общем, разобрали тело птицы на составляющие. Я же — Коготь рода и его Крыло. — И что это значит? — А это значит, что я — оружие, если говорить совсем уж грубо, которое защищает род. Это от Когтя. Крылом рода я стала из-за своего дара предсказания; Глава посчитал, что я смогу направлять род, раз уж вижу будущее. Минуты три Салазар шипением объяснял рыжей, что он услышал от Ровены. Женщина вслушивалась в змеиный язык и её невольно пробирала дрожь. Ужасные звуки. — Но ты же путешествуешь, верно? — спросила девочка у Ровены, когда её патрон закончил. — Значит, ты ещё и Перо? — Являясь Крылом, я не могу быть Пером, — улыбнулась Ровена. — Из перьев состоит Крыло, понимаешь? Нельзя быть и меньшим, и большим одновременно. Рыжая на удивление серьёзно кивнула, и мгновенно потеряла интерес к собеседнице, зашипев с Салазаром. Как Ровена уже успела понять, у девочки были некоторые проблемы с общением: то ли она не понимала слов, то ли ещё просто не выучила язык в достаточной степени. Акцент и поведение выдавали из неё усердно учащуюся иностранку, да и не характерен тип её внешности был для местных. Даже такие же рыжие обитатели земель Скоттов были намного более развиты физически и банально шире в кости, а вот спутница Салазара не могла похвастать ни тем, ни другим. Говоря откровенно, девочка, по мнению Ровены, вообще выглядела довольно болезненно, но, принимая во внимание её путь некро, это могло быть нормальным. — А как тебя зовут? — Я Лили. Но Салазар зовёт Лилит. Упорно и глупо. Патрон Лили зашёлся шипящим снисходительным смехом, покачав головой. Они с девочкой были совершенно непохожи на родственников или на Мастера и Ученика. Любовники? Тоже нет. Возможно, просто попутчики, или старший маг заинтересовался младшей — не в плане любовных отношений, но в плане развития магических сил. Но почему тогда не ученичество? — Добро пожаловать в Хогвартс.

          Глава 9

То, что издалека казалось Ровене скелетом замка, вблизи смотрелось совершенно по-другому, несколько более полноценно. Основа Замка была готова, но ей не хватало башен, бойниц, украшений и всего прочего. Рядом со строительными лесами лежало множество материалов, изрезанных рунами: камней, дерева, железа и прочего. — Значит, они всё же хотят строить Костный замок? — спросила Ровена — Я точно не знаю, — отозвался Салазар, — но Гриффиндоры, владельцы земли, ищут сильных магов для того, чтобы довести эту кучу камней до приемлемого вида. Постройка явно будет магической, может, даже до родовой доведут, а в этом поучаствовать уже большая честь. И большой интерес, стоит признать. Но от жертвоприношения я всё же обезопасился, — хмыкнул маг, на мгновение вытаскивая из-за пазухи крошечный ониксовый кругляш на верёвке. — Доверие — доверием, но и поостеречься стоит.
- Эй, а мне почему не дал? — возмущенно воскликнула Лили. — Потому, что принести некроманта в жертву нереально не некроманту, даже такую глупую недоучку, как ты. А уж ввязавшись в ритуал, ты точно поставила себя перед магией в нишу смертного искусства, так что ты обезопасила себя от многих магических воздействий. Так, о чём я… замок, леди Равенкло, был построен без капли магии на его стенах, если не считать пока незаряженные вязи древних узоров на незаложенных кирпичах. Впрочем, без подпитки магией они всё равно что простые узоры. Магию использовали только на строителях, что, в принципе, не запрещается, но не очень одобряется здешней будущей Хранительницей, Розитой Гриффиндор. Отношение к простецам у неё довольно тёплое, как для мага. Годрик, правда, — её брат, — этих же простецов уводит в лес, где он прикармливал пару стай оборотней. К несчастью, больше оборотней в лесу нет, так что сам Мастер Гриффиндор сидит безвылазно в избушке на опушке леса и спешно создаёт жизнеспособных химер для защиты замка и дальнейшего разведения. Кажется, он уже скрестил келпи и единорога, но я не уверен. Розита же в этом самом лесу сейчас договаривается с духами и чертит руны, насколько я могу знать. Так что ни Хозяина, ни Хозяйку замка вы не увидите ближайшее время. Будете моим гостем, если кто спросит. — Вашим гостем? — удивилась Ровена. — Вы их родственник? Салазар отрицательно мотнул головой, пропуская женщину перед собой. Поднявшись по каменным ступеням к огромной арке, нетерпеливо ожидающей, когда же её прикроют тяжёлыми коваными воротами, Ровена замерла в нерешительности. Сама она была полна магии, её ребёнок тоже чуть ли не искрился, но замок, — о, этот замок был больше похож на огромную воронку прямиком посреди моря, которая втягивает в себя тысячи кораблей, не отдавая взамен ничего. Пустота, провал, за порогом не было ни капли магии. — Не родственник. Не волнуйся, леди, — насмешливо хмыкнул Салазар, — из тебя не выпьет. Вы теперь с рыжей повязаны договором, замок не станет тебя пить, пока ребёнка совсем не перекинешь на некроманта. Решившись, Ровена пересекла невидимую границу. Ей на секунду показалось, что что-то мешает ей дышать, но это ощущение почти сразу же прошло, стоило только и Лили перейти порог. Салазар был прав: прощупав её и её ребёнка, эта анти-магия успокоилась и больше не интересовалась ни Ровеной, ни Еленой, ни, к удивлению последней, Лили. — Меня не пьёт больше. Салазар? — Ты слушаешь меня? Ты повязана договором, у ребёнка леди на тебя, если так можно сказать, приоритет, — видя непонимание в глазах Лили, Салазар тяжело вздохнул и зашипел. — А. Тогда ясно. Изнутри замок был не более достроен, чем смотрелся снаружи. Ровена аккуратно шла по наполовину разобранному полу, стараясь одновременно и смотреть под ноги, и следить за потолком и стенами: ей всё казалось, что какая-нибудь плохо прикреплённая балка обязательно свалится ей на голову. Смеющийся над женскими страхами Салазар принялся уверять её, что ничего подобного не произойдёт ни в коем случае: остов замка был прочнее, чем будет законченная постройка; даже если простецы соберут все свои оружия, то и камушка отколупнуть от стены у них не получится. Воздействие же магии извне проглотится ненасытным замком, не пошатнув и пылинки. — Это всё равно смотрится довольно хрупко и ненадёжно. — Леди, ты, видно, не видела шатров и дворцов востока и юга. Вот там невесомость и хрупкость возведены в ранг искусства, и тебе то кажется, что ты паришь, то ты думаешь, что нагромождение украшений немедленно упадёт на тебя, раздавив неожиданной тяжестью. Одна мозаичная плитка чего стоит: я всё ждал, когда же на меня посыплется разноцветный дождь. Потом местный шах мне, правда, рассказал, что всё склеено магией так, что хоть небо падай, хоть слоны танцуй — ничего не будет. Как тут. Заклинание, я, кстати, выучил. Как будет можно — сделаю себе нормальную ванную комнату. Пожалуй, с русалкой на витраже или с нимфами, — задумчиво пожевал губами Салазар. — Да, это будет неплохо смотреться. И много кранов с различными отварами и зельями. — И пеной, — хихикнула Лили. — Розовой! — Что такое розовый? — Это как рассвет. Не красный, не жёлтый. Такой мягкий, приятный. Ещё пионы, вроде, розовые. Ну, я тебе покажу как-нибудь. — И с пеной, — согласился маг. — Насчет розовой я подумаю. Но голубую воду точно сделаю. Чтобы когда принимал ванную — будто в море был. Тогда точно надо русалку делать, нимфы уже не подойдут. Ровене оставалось только растерянно улыбаться, слушая столь странный диалог. Маги довели её до покоев Салазара, которые, если честно, до слова «покои» явно не дотягивали: крошечная комната едва вмещала в себя тумбу и небольшую кровать. — Мы живём в довольно сложных условиях, — пояснил Салазар. — Без магии сложно что-либо сделать нормально, уровень жизни простецов маленький. С туалетом вообще беда, приходится пользоваться горшками и всем таким. Благо, убирают зачарованные магглы. А на убранство комнаты не смотрите, я тут не очень давно, ещё даже не успел заказать у местных плотников кровать или хотя бы лавку. — Да врёт он всё, — проворчала Лили, недовольно оглядывая комнату. — «Некогда!», «Не мешай!», «Не сейчас!» Лень ему. — Ещё одну кровать тут ставить просто некуда, — прикинул Салазар, начисто игнорируя девочку, — а других комнат просто нет. Или не убраны, или завалены строительным мусором, или ещё что. Да и не стоит женщине с ребёнком спать в одиночестве тут, мало ли, что придёт куче мужиков-простецов в голову. Даром, что заколдованы — ночью шатаются без дела, как поднятые. На подобное заявление Ровена даже не нашлась, что ей ответить. Жить в одной комнате с мужчиной она не боялась — плавала же на корабле Скальда, а там пятьдесят три викинга, не знавших женщину месяцами. Да и приличия её тоже не особенно волновали, но та уверенность, с которой рассуждал Салазар, восхищала и обескураживала одновременно. Казалось, маг заранее всё сам для себя решил, и мнение остальных его совершенно не волновало. — Лили, спишь со мной, леди мы… нет, так не пойдёт. Насколько я помню, вам надо быть как можно больше рядом, пока ребёнка не передадут некроманту. Так что вы, наверное, ляжете на кровати, так будет лучше для ритуала. Я найду где-нибудь лавку. Возражения? Встретившись взглядом с Лили, Ровена не смогла сдержать улыбки: девочка так выразительно закатила глаза, что о её мнении насчёт мага сомневаться совсем не стоило. — Ну, раз все согласны, то я пошёл искать лавку. Располагайтесь. Увидеть Хозяина замка удалось спустя три дня, и, как поняла Ровена, не одна она лицезрела Годрика Гриффиндора впервые. Леди стояла вместе со своим личным некромантом, этой маленькой злой рыжей ведьмочкой, на смотровой площадке единственной отстроенной башни, когда Лили воскликнула что-то непонятное, одновременно указав пальцем в сторону леса.
Присмотревшись, Ровена смогла различить среди стволов деревьев фигуру, которую можно было бы принять ещё за одно дерево, такой громадной и грязной она была. Копна спутанных волос, напоминавших осеннюю листву, шапкой покрывала голову мужчины и смотрелась несколько искусственно. С ведьмочкой Лили Ровена была в крайне приятных отношениях, чего нельзя было сказать о Салазаре. Змеиный маг упорно продолжал считать себя благодетелем для леди Равенкло, что довольно сильно раздражало колдунью, выводя её из себя. Ответить Слизерину Ровена также ничего не могла: любые попытки сопротивления приводили к магической нестабильности из-за общего раздражённого настроения, а это, в свою очередь, могло серьёзно помешать ритуалу. Ровена клятвенно пообещала самой себе, что, едва освободившись от бремени маленького тельца, она тотчас как следует проклянёт самодовольного мага. — Это Годрик Гриффиндор? — Да, он, он! Точно по описанию! Только, — задумалась девочка, — что-то я его побольше представляла, что ли. Ровена, отвлёкшаяся от вышедшего из леса монстра, вернулась к его разглядыванию. К мужчине то и дело подбегали жеребята единорогов, и, примерно представляя их рост в холке, а также сопоставив этот рост с тем, что жеребята едва доставали Годрику до пояса, Равенкло пришла к однозначному выводу: — Думаю, это всё расстояние, а ближе он тебя удивит. Не удивлюсь, если он выше двух метров. — Да не. Нереально быть настолько большим. Хотя, — что-то вспомнила девочка, — если у него в роду были великаны — то всё может быть. — У тебя был знакомый великан? Пойдём, посмотрим на лорда Гриффиндора поближе. — Не то, чтобы знакомый, — пожала плечами Лили, — и не то, чтобы великан. Наполовину великан, по-моему. Высоченный. — Даже знать не хочу, о чём думал его родитель-человек. Лили слетела с лестницы, будто окрылённая, оставив Ровену далеко позади. Девочке не терпелось увидеться с одной из самых легендарных личностей. С самим Годриком Гриффиндором! Да, издалека он смотрелся довольно грязно, но, уж говоря откровенно, за последние дни Лили насмотрелась на такое количество грязных и пыльных людей, что, как ей казалось, ей уже ничего не страшно. Две прошлые «легендарные» личности, встреченные ею ранее, не особенно-то её впечатлили. Слизерин был больше похож на торгаша, чем на мага, чему способствовал его громкий голос и любовь к перебранкам. Одевался Салазар, правда, по последней моде своего времени — роба, подвязанная верёвкой, какая-то пародия на сапоги, и… всё, собственно. Ни маги, ни магглы этого времени нижнего белья не носили, а излишества в одежде действительно были излишествами. И где, спрашивается, множество украшений, артефактов, расшитых мантий и широкополых головных уборов? Где сокровищницы драконов и множество золотых монет? Высокие башни, глубокие рвы, крокодилы в воде — где всё это? Кажется, в истории магии что-то явно было не так. Рыцари — воняют. Лошади, кстати, тоже, и ещё неизвестно, кто из них сильнее, конь под мужиком или мужик на коне. Лили ещё узнала довольно неприятный факт: доспехи, единожды надевшись, снимались только посредством полного их раскурочивания. То есть, где-то через месяц или два, или даже дольше. То есть, все свои дела сэры и пэры делали прямиком в стальные штаны. Принцессы — страшные до одури. Прыщавые, вытянутые как палки, с лицами, лишь немного симпатичнее лошадиных. Одеты, конечно, в богатые одежды, но даже через тончайший шёлк или самый мягкий бархат было видно, что тела девушек не намного прекраснее их поистине ангельских ликов. Правда, принцесс Лили видела всего трёх, но из них — ни одной красивой! Так что и выражение «хочу быть принцессой» Лили тоже пересмотрела. Даром не надо такого. Вторая потенциально интересная персона, Коготь вороньего дома, тоже не была супер-умной. Больше всего Ровена напоминала Лили какую-то чокнутую мамашку, не спускавшую с рук своего ребёнка и поминутно проверяющую его благополучие. Нет, конечно, у Равенкло были причины так делать, тот же ритуал, к примеру, но Лили ожидала от неё каких-то вечных изысканий, поиска и изучения чего-то, километровых библиотек, опять же, килограммов артефактов и общей потусторонности. Но из необычного у Равенкло была только её дочь Елена, мёртвый ребёнок, которой предстоит лет через двадцать умереть, чтобы стать Серой леди, призраком факультета её матери. Петля замкнулась. Из неизведанных легендарных личностей оставались Годрик Гриффиндор и Хельга Хаффлпафф, и если последней не было в зоне досягаемости, то Гриффиндор ходил буквально рядышком. Годрик обитал в домике, очень похожим на лачужку Хагрида, да и стояло строение примерно там же. Однако сколько бы Лили ни кружила вокруг этой сторожки, Гриффиндор всё время ускользал от девочки: то он был на стройке, то гонял химер по лесу, то сам скрывался в чаще от чересчур требовательной сестрицы. Все три недели, что Лили прожила в недостроенном Хогвартсе, она не видела Годрика вблизи. Розита, конечно, тоже была интересной личностью. Её лицо было Лили отчего-то знакомо, однако, сколько бы Эванс ни напрягала память, но вспомнить леди Гриффиндор не могла. Вполне возможно, Лили когда-то видела её портрет в Хогвартсе или же в одной из исторических книжек. — Пойдём, попробуем его отловить? — предложила Лили Ровене. Та кивнула. С появлением Ровены жизнь Лили стала несколько более насыщенной, нежели была при Салазаре. Равенкло с мёртвым младенцем на руках ходила за девочкой, как приклеенная. Слизерин пытался что-то объяснить про ритуальную магию и положение звёзд на небе, но добился только мигрени у Эванс. Лили было всё равно, будет ли ходить за ней женщина или нет. Нужно — так пусть ходит, зачем пытаться по-змеиному рассказать про лунные фазы? Будто змеям есть дело до луны! Для спуска можно было использовать строительные леса с внешней стороны стен или же недостроенные лестницы. Но на улице слышалась злая перебранка работников-магглов, и Лили решила пойти более традиционным путём. Да и как леди с ребёнком будет по балкам прыгать? — Два с лишним — это всё-таки многовато для простого человека, — сказала Лили, чтобы не оставаться в молчании. — Может, он смесь с другим видом? Пусть Ровена мало говорила, однако рыжую это не смущало. Её брат точно был более молчаливым, нежели дама из средневековья. — Смесок, — поправила Равенкло, — или помесь, так тоже можно сказать, хоть и не слишком вежливо. Но нет, не думаю. Насколько я знаю, Гриффиндоры работают с химерами и потусторонними существами. Нужно быть сильным и выносливым, чтобы тебя не съели. — Потусторонние? — Высшие, пришлые, души умерших, астральные проекции. Вариантов много. Большинство из них христианство называет демонами. От последнего слова Лили даже споткнулась. — Гриффиндор-демонопоклонник? Вот уж не думала… — Скорее демонолог, хотя я и не знаю, насколько хороший. С другой стороны, плохих демонологов в таком возрасте уже не бывает.
Они спустились на первый этаж по недостроенной лестнице: в наличии была только половина, щерившаяся крупными кусками камня. Как однажды сказала Равенкло, доделывать проём не будут. Не-маги не умели делать достаточно широких лестниц для нужд магов, так что недостающую часть добавят после ритуала оживления замка. Магически, естественно. На улице осень стала более жестокой. Деревья практически скинули листву, от чего их голые скелеты чернели на фоне тусклого неба. Земля то размокала от мелкой мороси дождя, то застывала от ночных заморозок. Травы не было давно: даже жухлая жёлтая солома оказалась вытоптана сотней магглов-строителей. Лили не знала точно, сколько людей трудятся над созданием Хогвартса. Салазар называл цифру, граничащую с невозможным: пятьсот с лишним человек. Что такая орава ела и где спала, было непонятно. Хотя, если вспомнить слова оборотня из леса, то можно было предположить, что ни сна, ни еды люди не видели. Жесткая средневековая мораль… жизнь человека стоит меньше гнутой монеты. — Ровена, — позвала Лили, сцепив руки за спиной. — Да? — Если замок нельзя строить с магией, то можно применять силу на строителях? Гриффиндор в этот раз не собирался исчезать из поля зрения Лили, и девочка направилась к нему. Огромный кудлатый мужчина размахивал руками и что-то гневно выговаривал стоящим перед ним магглам. Те, кажется, его слов не понимали. — Конечно можно, — пожала плечами Равенкло. — Иначе как бы владельцы замка привели сюда столько людей? Гневный рык Гриффиндора достигал ушей Лили, с каждым шагом приближавшейся к основателю её факультета. Наконец, Годрик вышел из себя и наотмашь ударил ближайшего к нему маггла. Удар был такой силы, что голова мужика крутанулась, как у совы, на все сто восемьдесят. Ещё секунду тело простояло без движения, а затем у него подогнулись колени. Труп упал прямиком перед Гриффиндором, немного спустившим пар. Что примечательно, остальные магглы не пошевелились. Годрик, услышав шаги, обернулся. Из-под густых тёмных бровей сверкали яркие золотые глаза, чей цвет стал медленно затухать. Увидев Ровену, Гриффиндор окончательно усмирил свой гнев и даже улыбнулся: широко, обаятельно и явно в попытке извиниться за увиденное женщиной. Лили вздохнула. Средневековье, ничего удивительного. Хогвартс был построен на костях и крови.