глава 11
И вот он конец, не такой какой я себе представлял, но такой какой есть.
_______________________________________
Гарри начал терять себя по капле.
Сначала он просто замолкал. Долго, слишком долго — будто в горле поселилось что-то, что не даёт словам вырваться наружу. Он смотрел в одну точку, порой — целыми вечерами, не моргая. Сидел у окна, прижимая к животу ладони, как будто всё ещё верил, что сможет что-то почувствовать — движение, тепло, жизнь. Но внутри была только пустота. И тишина.
Каждый вечер он угасал понемногу. Не бурно — тихо, как умирает свеча, если задуть её пальцами. Без истерик, без рыданий. Просто — становился всё тише, всё дальше.
Геллерт наблюдал. Он не знал, как быть. Он, повелитель, властелин, тот, кто крушил империи, теперь сидел в изголовье постели и не мог ничего, кроме как держать Гарри за руку. И даже в этом он чувствовал себя жалким: потому что ладонь Гарри лежала безвольно, как у марионетки, у которой перерезали ниточки.
— Гарри… — иногда звал он. — Слышишь?
Тот поворачивал голову — и в его глазах не было ничего. Ни злобы, ни упрёка. Даже боли. Только — тишина. Мёртвая, как камень. Она жила в нём. Пропитала его до костей.
Гарри стал бояться ночи.
— Они зовут меня, — однажды прошептал он, лёжа под одеялом, скрутившись, как ребёнок. — Я слышу их, Геллерт. Все, кого я не смог удержать… Они шепчут. Ты слышишь?
Геллерт хотел обнять его, но Гарри отстранился. Его глаза сверкнули — почти истерично. Он заплакал. Но не громко, нет. Это были слёзы человека, который уже не верит, что когда-нибудь проснётся живым.
— Я не могу... спать. Я боюсь, что если закрою глаза, — он сглотнул, — я окажусь там, где был он. А он мне скажет, что я виноват. Что я не смог его сберечь. Он обхватил себя руксм пытаясь успокоиться.
Геллерт не знал, как говорить с ним. Его привычные слова — сила, воля, «я всё исправлю» — здесь были ничтожны. Бессильны. Он чувствовал, как растёт безысходность, как она сжимает горло. И вот они лежат в постели, он не знает чем может помочь.
---
Со временем Гарри стал говорить сам с собой. Шепотом. Иногда на него находило — он мог часами бродить по саду босиком, даже когда с неба на землю падал холодный, колючий дождь.
— Я слышал, как он смеялся, детский смех— сказал он однажды, стоя в мокрой ночной рубашке под навесом, — малыш. Я слышал… будто бы он здесь рядом.
И затем — замолкал.
---
Геллерт стал старше. Не физически — душой. Его лицо, ещё недавно суровое и надменное, теперь всё чаще хмурилось. Он стал молчалив. Он уводил стражу, запрещал слугам приближаться к их покоям. Он сам вытирал Гарри слёзы. Сам укрывал его пледом. Сам кормил, когда Гарри забывал есть. Одевал его.
Он бы продал душу, чтобы вернуть ему прежний взгляд.
Но даже любовь — не всегда способна оживить мёртвое.
---
А однажды, поздно вечером, Гарри неожиданно улыбнулся. Бледно. Почти невидимо.
— А знаешь, — сказал он, глядя в потолок, — я думаю, что если бы он родился… он бы смеялся, как ты. Пронзительно. Беззастенчиво. Словно весь мир принадлежал ему. И он бы сразу всех покорил. Он был бы похож на тебя, а глаза были бы мои.
Геллерт сжал его руку. И впервые — заплакал.
Тихо. По-настоящему. Он поцеловал костяшки пальцев Гарри.
Потому что в этой фразе Гарри — была боль. Но ещё — тень прежней жизни. Крохотная искра. — да ты прав, любовь моя —
Надежда.