Часть 2. Принимающая сторона

Утро в Ростове-на-Дону началось не с кофе, а с запаха чужих нервов.

Саша проснулась в пять тридцать — привычка, выработанная ещё в Ленинграде, когда подъём в шесть означал, что ты уже проспала начало рабочего дня. Торшер горел всю ночь: она уснула с папкой в руках, и на щеке отпечатался край машинописного листа. Фотография мальчика, которого нашли в карьере под Аксаем, смотрела в потолок.

Она не стала умываться. Налила в стакан водопроводной воды, выпила залпом, достала из чемодана джинсы — те же, вчерашние, но мятые — и натянула их на узкие бёдра. Рубашка песочного цвета, льняная, снова расстёгнута на две пуговицы. Ласточка на ключице выглядывала ровно настолько, чтобы коллеги поняли: эта женщина не будет подшивать воротничок по уставу.

Пирсинг в брови она даже не пыталась скрывать. В конце концов, она майор юстиции, а не на конкурс красоты.

Восемь ноль-ноль. Управление внутренних дел Ростовского облисполкома, Большая Садовая, дом такой-то. Саша припарковала молочную «Волгу» прямо перед крыльцом, заблокировав служебную «Волгу» начальника. Сделала это специально, чтобы сразу обозначить: приехала не нянька, приехал хирург с острым скальпелем.

В вестибюле её встретил дежурный капитан — молодой, с прыщавым лицом и взглядом провинциала, который видит ленинградское удостоверение в первый раз.

— Вам к полковнику Нестерову, третий этаж, — сказал он, косясь на её бровь. — Только... вы бы пирсинг убрали, что ли. Он не любит.

— Я тоже не люблю, когда дети умирают, — Саша не сбавила шага. — Но мы как-то работаем.

Лестница пахла мастикой, табаком и бюджетом. Стены — портреты членов Политбюро, доски почёта с фамилиями, которые ничего ей не говорили. Третий этаж встретил дверью из тяжёлого дуба с табличкой «Полковник юстиции Нестеров И.И.». Саша толкнула дверь без стука.

Кабинет оказался большим, с высоченными потолками, но неуютным — как церковь, из которой вынесли иконы. Стол, два стула для посетителей, сейф в углу. На подоконнике — фикус в горшке, политый настолько усердно, что корни уже гнили. И полковник Нестеров, который сидел за столом с таким видом, будто ему сейчас предстояло не совещание, а удаление зуба без наркоза.

Он оказался нестарым — лет сорока пяти, крепким, с сединой на висках и тяжёлой челюстью, как у бульдога. Форма сидела на нём безупречно, на кителе — две звезды и орден Красной Звезды. Руки — крупные, с короткими ногтями. Без обручального кольца.

— Майор Деревянко, — Саша остановилась в трёх шагах от стола. Не села. Ждала.

Нестеров посмотрел на неё. Взгляд прошёлся: тату на ключице, пирсинг, стрижка «под ноль» на затылке и длинная чёлка на левом глазу. Джинсы на низкой талии, открытая полоска кожи с краем татуировки. «Рысь», — догадался он. Без одобрения.

— Вы опоздали на десять минут, — сказал он вместо приветствия.

— Вы не назначили точное время, — Саша не моргнула. — В командировочном предписании написано «явиться в распоряжение УВД РО в первой половине дня 25 августа». Сейчас восемь ноль пять. Первая половина дня.

Нестеров медленно выдохнул. Подвинул к ней стул — не жестом гостеприимства, а жестом «сядь и не мельтеши».

— Садитесь. Кофе?

— Чёрный. Без сахара. И сигареты у вас тут продаются?

Он щёлкнул кнопкой селектора: «Наташа, кофе. И пачку «Дона»». Помолчал. Потом сказал, глядя в окно:

— Вы, ленинградские, все такие?

— Какие? — Саша закинула ногу на ногу. Джинсовый шов скрипнул.

— Уверенные. Наглые. С пробитой бровью.

— Это пирсинг, товарищ полковник. И да, мы такие. Потому что на наши кресла не дуют реверансами. Мы тянем трупы из болот и копаемся в чужом белье, которое пропитано кровью. Знаете, сколько нераскрытых дел я оставила в Ленинграде?

— Знаю. — Нестеров вдруг посерьёзнел. — Мне звонили из Питера. Все в один голос: «Деревянко — лучшая. Но с ней невозможно работать».

— Это они от зависти.

Вошла секретарша — женщина за пятьдесят, с укладкой «хала» и запахом «Красной Москвы». Поставила перед Сашей гранёный стакан с кофе (жидким, с цикорием) и пачку сигарет. Саша вытянула одну, прикурила от своей Zippo, выпустила дым в потолок. На варварство никто не пожаловался — Нестеров курил сам.

— Давайте к делу, — сказала она, стряхивая пепел в коробку из-под скрепок. — У меня в чемодане двадцать три эпизода. Официально — двенадцать. Неофициально — больше. Ваши местные следователи давят на тормоза? Или просто не справляются?

Нестеров взял со стола тонкую папку — синюю, с потёртыми углами — и бросил её перед Сашей.

— Читайте. Это всё, что у нас есть. Двадцать девять жертв, начиная с сентября семьдесят восьмого. Официально по области проходит по статье 102 — умышленное убийство при отягчающих. Неофициально... — он поморщился, как от зубной боли, — неофициально у нас ЧП всесоюзного масштаба, о котором молчит ЦК.

Саша не стала открывать папку. Положила на неё руку — ладонью вниз, короткие ногти с бесцветным лаком. Спросила тихо:

— Сколько детей за последний месяц?

— Трое. Август — жаркий месяц. Родители отпускают гулять, дети теряются... мы находим их через неделю, иногда две.

— С одинаковым почерком?

— — — — — И да, и нет, — Нестеров потёр переносицу. — Кто-то из наших экспертов говорит, что работает один человек. Кто-то — что двое. А третий, самый старый, уже повесился в кабинете. От бессилия.

Саша кивнула. Она знала это состояние — когда плоть и кровь убитых детей въедается в поры так, что уже невозможно смотреть в глаза родителям.

— Покажите мне самое свежее дело, — попросила она. — Не то, что в папке. То, которое вы ещё не подшили. По которому сегодня работают оперы.

Нестеров открыл сейф, достал зелёную папку с тесёмками, перетянутую резинкой. Протянул осторожно, будто бомбу.

— 19 августа. Заявление гражданки Ярцевой. Её дочь, Люба, четырнадцати лет, ушла с дискотеки в парке Островского и не вернулась. Нашли в лесополосе у Шахт, через четыре дня.

— Состояние? — Саша раскрыла папку, не поднимая глаз.

— Разделили. Ножевые ранения в грудную клетку и область таза. Множественные. Глаза... выколоты.

— Вживую?

— Эксперт говорит — да. Посмертно, но с большой силой. Садист.

Саша пролистала протоколы осмотра места происшествия, показания свидетелей — какие-то дети, которые видели «дядю в очках», «мужчину с портфелем», но все разное, противоречивое. Фиброоптика тогда была только в космосе, а здесь — только глаза и руки. И запах формалина.

— У вас есть ориентировка на подозреваемых? — спросила она.

— Ни одного. Перебрали всех ранее судимых, всех психохроников, всех — никого. Чистые. Ни одной зацепки.

Саша захлопнула папку. Встала. Подошла к окну, спиной к Нестерову. Её татуировка компас на левом запястье блеснула под солнцем — южное солнце било в окна даже в восемь утра.

— Полковник, — сказала она, не оборачиваясь. — Я буду работать одна.

— Что?

— Не давайте мне напарников. Не приставляйте ко мне местных оперов. Они будут тормозить, спорить, жаловаться на мои татуировки и пытаться засунуть меня в юбку. Я приехала ловить убийцу, не учить ваших мужиков этикету.

Нестеров встал из-за стола — резко, стул отлетел к стене. Подошёл к ней вплотную. Сверху вниз (он был выше на голову) смотрел с такой смесью ярости и уважения, что Саша едва не улыбнулась.

— Вы, майор, в Ростовской области, а не на Невском. Здесь свои законы. Свои люди. Я не могу выделить вам штат, но... — он сделал паузу, — я могу дать вам одного человека. Самого лучшего. Того, кто видит то же, что и вы.

— И кто же это?

— Надежда Ильинична Петрова. Эксперт-криминалист. Работает в нашей лаборатории двадцать лет. Она... своеобразная. Вы поладите.

Саша наконец повернулась. Взгляды встретились — и что-то щёлкнуло. Не доверие, нет. Взаимное признание: ты — не дурак, я — не дура, давай попробуем.

— Хорошо, — сказала она. — Вашу Петрову. И ещё одно.

— Что?

— Я буду ездить на своей «Волге». И курить в кабинете.

— В моём кабинете — нет.

— Тогда дайте мне свой. С пепельницей.

Нестеров не выдержал — усмехнулся. Первый раз за утро.

— Вам выделяют рабочий стол в кабинете следственной группы. Комната 407. Пепельницу найдёте в сейфе Зайцева, он там самогон прячет. Не говорите, что я сказал.

Саша взяла зелёную папку, сунула под мышку. На выходе столкнулась в дверях с мужиком в штатском — лет сорока, в потёртом пиджаке, с мятым лицом человека, который не спал трое суток. Зайцев. Она узнала его по описанию: старший опер, классик советского сыска, верил только в «метод тыка» и допросы с пристрастием.

— Вы новая, что ли? — спросил он, окидывая её взглядом цепким и недобрым. — Из Ленинграда?

— Майор Деревянко. Да.

— А я — Зайцев. Будем знакомы. — Он не подал руки. — И сразу предупрежу: в наших делах не копаются чужие. Особенно бабы с серьгами в бровях.

Саша на секунду замерла. Потом — медленно, буднично, как если бы снимала перчатку перед ударом — сняла пирсинг. Положила ему на ладонь.

— Держите, товарищ Зайцев. Это «чужая баба с серьгой в брови». А теперь идите вон, пока я не попросила полковника перевести вас в патрульно-постовую службу на неделю. За систематическое превышение должностных полномочий.

Зайцев побледнел. Пирсинг на его потной ладони выглядел как трофей, но победителем он себя не чувствовал.

— Вы не имеете права... — начал было он.

— Имею. — Саша шагнула в коридор, оставляя его за спиной. — Я майор юстиции с правом вынесения представлений. И я здесь потому, что вы уже четыре года не можете поймать человека, который режет детей. Так что — кыш.

Дверь кабинета Нестерова закрылась за ней. Зайцев остался стоять с пирсингом в руке, глядя на дверь с выражением человека, которого только что переехал поезд.

---

Комната 407

Это была не комната, а предбанник ада. Длинный стол на восемь мест, заваленный папками, пустыми стаканами, окурками и газетами «Вечерний Ростов» за полгода. Стены — выкрашены масляной краской цвета больничной тоски. Окно выходило во двор, где стоял контейнер с мусором. И запах — табак, перегар, отчаяние и машинописная лента.

Саша села на свободный стул — сломанный, с торчащей пружиной — и открыла зелёную папку.

Первые два часа она просто читала. Без суеты, без вопросов, только шелест страниц и скрип её ручки. Она делала пометки на полях: «левая рука», «узел — не морской, флотский», «не курит», «следы спермы — группа крови II, резус отрицательный». Выписала в столбик даты, места находок, дни недели, погоду. Аккуратно, почерком хирурга — никаких завитушек, только буквы-лезвия.

В одиннадцать утра дверь открылась, и вошла Надежда Ильинична Петрова.

Саша ожидала увидеть сутулую старушку в очках с толстыми линзами. Реальность оказалась жёстче: перед ней стояла женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой «под ежик», без грамма косметики, в белом халате поверх чёрной водолазки. Под халатом угадывалась жилистая фигура спортсменки. На шее — стальной кулон в виде скальпеля, небрежно, почти вызывающе.

— Петрова, — представилась она, не протягивая руки. — Я смотрю, вы уже влезли в мои протоколы.

— Ваши? — Саша приподняла бровь (ту самую, с пирсингом, который она уже вставила обратно на выходе из кабинета Нестерова).

— Да. Я вскрывала последних трёх. И беседовала с лесопатологами, и фотографировала. — Петрова села напротив, сгребла в кучу газеты, положила локти на стол. — Вы, ленинградские, думаете, что у нас тут медведи с балалайками ходят, да?

— Нет, — Саша подвинула к ней блокнот. — Я думаю, что вы единственный человек в этом здании, который действительно смотрит на тела, а не в инструкцию. Поэтому я хочу знать одно.

— Что?

— Почему вы до сих пор не сказали Нестерову, что убийца — левша?

Петрова замерла. Потом достала из кармана халата пачку «Беломора», спички, закурила не спрашивая. Выдохнула дым в потолок — мощно, как паровоз.

— Я говорила. Три раза. Он не поверил. Сказал: «Не может быть, чтобы мужик резал левой рукой, это нетипично».

— А я говорю — может. — Саша раскрыла папку, ткнула пальцем в фото раны на груди мальчика. — Смотрите. Каждый удар идёт сверху вниз и слева направо. Если бы он был правшой, направление было бы другим. А здесь — мышечная память левой руки. Он не просто левша, он — тренированный левша. Может, занимался спортом. Или служил в армии.

— Я тоже так думаю, — Петрова склонилась над столом, её кулон-скальпель качнулся. — Но есть ещё кое-что, о чём я не написала в протоколе.

Саша подняла глаза. Взгляд у Петровой был тяжёлым, болотным, как у человека, который видел слишком много расчленёнки, чтобы удивляться ещё чему-то.

— На четвёртой жертве — мальчик, 1980 год — была татуировка. Не его. Чужая. Клочок кожи с чужого тела, который убийца подложил в карман.

— Что за татуировка?

— Якорь. Старый, наколотый зэковским способом — иглой от швейной машинки. Но якорь был перечёркнут. — Петрова помолчала. — Знаете, что это значит?

— «Свобода потеряна», — тихо сказала Саша. По её левой руке прошла волна — татуировка компаса чуть заметно подрагивала от пульса. — Это тюремная символика. Убийца мог сидеть? Или работал в МВД, в тюрьме, в зоне.

— Или и то, и другое, — Петрова затушила «Беломор» о край пепельницы, которую Саша нашла в сейфе Зайцева. — У нас в Ростовской области пять колоний строгого режима. И куча бывших заключённых, которые устроились на заводы, в охрану, в милицию.

Саша записала это в блокнот. Жирно, с подчёркиванием.

— Мне нужно ваше заключение по этому поводу. Неформальное. Для себя.

— Сделаю. — Петрова встала, поправила воротник халата. Перед уходом обернулась, окинула Сашу взглядом — с ног до головы. Остановилась на татуировке ласточки, на пирсинге, на бесцветном лаке на ногтях. — Знаете, Деревянко, я думала, что новая ленинградская будет куклой с наращёнными ресницами. А вы... вы как скальпель. Тонкий, острый и безжалостный. Мне нравится.

— Взаимно, — ответила Саша, уже роясь в папке.

За окном громыхала машина — коронёрская, наверное. Кабинет постепенно наполнялся людьми: молодые оперы с красными глазами, старый эксперт с дрожащими руками, женщина-инспектор, которая смотрела на Сашу с откровенной завистью (не к татуировкам, к свободе). Никто не подошёл, не представился. Её игнорировали. Она не обращала внимания.

К обеду она поняла одну важную вещь.

Убийца — не дурак. Он знает, что его ищут. Он меняет маршруты, пересаживается с поезда на автобус, с автобуса на попутку. Он не оставляет биологических следов — ни слюны, ни волос, ни спермы, кроме тех случаев, когда намеренно оставляет, чтобы запутать. И, судя по географии преступлений (Шахты, Новочеркасск, Аксай, левый берег Дона), он прекрасно знает местность. Живёт в Ростове или пригороде. Имеет семью и работу с ненормированным графиком — чтобы отпрашиваться «по делам».

— Он учитель? — спросила она Петрову, когда та зашла с пачкой новых снимков.

— Думали. Проверяли всех учителей-одиночек. Никого.

— Врач?

— Тоже нет.

— Тогда кто?

Петрова развела руками. Саша взяла снимок — крупный план, шея жертвы, следы удушения пальцами. Отпечатки нечёткие, но видны крупные суставы — руки убийцы сильные, но не грубые, скорее тонкие, даже изящные.

— У него красивые руки, — сказала Саша вслух. — Женщины могли бы назвать их аристократическими. Длинные пальцы, возможно, музыкальные способности. Но при этом — железная хватка.

— Откуда вы знаете?

— У него нет омозолелостей. Он не работал физически. Интеллигент, инженер, снабженец, чиновник — но не грузчик. А руки сильные от природы или от тренировок. Спорт. Может быть, лёгкая атлетика, бег. Он подвижен, может догнать ребёнка, даже если тот побежит.

Она отложила снимок, вытерла пальцы влажной салфеткой — отпечатки убийцы остались только на фотографии, но ей казалось, что они липнут к коже.

В два часа дня в комнату ворвался Зайцев. Без пиджака, расстёгнутый, злой.

— Деревянко, на выезд. Труп. Только что нашли у лесополосы под Каменском-Шахтинским.

Саша вскочила так резко, что стул упал. Пирсинг в брови сверкнул.

— Кто?

— Мальчик. Лет двенадцати. Похож на нашего. — Зайцев помялся, не глядя на неё. — Нестеров сказал, чтобы вы ехали. И Петрова с вами. — он бросил на стол ключи от УАЗика. — Выезжаем через пять минут.

Саша посмотрела на ключи, потом на Зайцева. Взяла свои, от «Волги».

— Я на своей. Догоняйте.

— Вы что, с ума сошли? Там грунтовка, лес, ваша «Волга» сядет на брюхо!

— Не сядет. Я водитель первого класса. — Она уже была в дверях. Через плечо, не оборачиваясь: — Петрова, вы ко мне. Покажете дорогу.

---

Лесополоса под Каменском-Шахтинским

Дорога заняла два часа. Саша гнала «Волгу» по трассе, потом свернула на просёлок — и машина, как будто только этого и ждала, мягко покатила по ямам, не цепляя днищем. Петрова сидела рядом, молчала, только иногда комментировала повороты: «налево, теперь направо, через мост».

Лесополоса оказалась именно такой, как её описывали в делах: берёзы, осины, густой подлесок, запах прелых листьев и тишина. На месте работали уже человек десять — оперы, понятые, эксперт из райотдела. УАЗик Зайцева стоял у обочины, из него доносился мат.

Саша вышла из машины, не глуша мотор. На ней были всё те же джинсы на низкой талии, майка с «Олимпиадой» (сегодня — сиреневая, с выцветшим Мишкой), лёгкие замшевые сапожки, уже пыльные. Рубашку она накинула на плечи — не застёгивала. Ветер трепал чёлку.

— Где? — спросила она у первого попавшегося опера.

Тот показал вглубь леса. Саша пошла, не оглядываясь. За ней — Петрова с чемоданчиком.

Тело лежало в овражке, присыпанное ветками. Мальчик, худой, светловолосый, в растянутом свитере и спортивных штанах. Лицо — чистое, спокойное, как у спящего. Но глаза — открытые, мёртвые. И на шее — полоса удавки. Не верёвка. Ремень.

— Ремень, — сказала Саша, присев на корточки. Джинсы обтянули бёдра, ветер задрал край майки — полоска бледной кожи с татуировкой рыси. — Не кожаный. Брезентовый, армейский. С характерной пряжкой. Обычно такие ремни продают в военторгах.

Петрова уже натягивала перчатки.

— Он не успел, — тихо сказала она. — Ножевых нет. Только удушение. Похоже, испугался, что его услышат.

— Или торопился, — Саша наклонилась ближе, не касаясь. Рассматривала руки мальчика — под ногтями грязь, но не земля, что-то тёмное, маслянистое. — Смазка? Он работал на заводе? Или... убийца принёс что-то с собой.

— Здесь недалеко железная дорога, — сказал кто-то из оперов. — Товарняки ходят.

Саша встала, выпрямилась. Поясницу ломило — сказалась дорога. Она обвела взглядом лес, отметила тропинки, сломанные ветки, окурки — не свежие. И вдруг заметила то, чего никто не замечал: в трёх метрах от тела, под кустом, лежал школьный портфель. Чёрный, дерматиновый, с потёртым углом.

— Это его? — спросила она.

Опера переглянулись.

— Мы не смотрели, ждали эксперта.

Саша шагнула к портфелю, не дожидаясь разрешения. Натянула перчатки — тонкие, латексные, всегда были в кармане джинсов, — открыла пряжку. Внутри: тетради, пенал, яблоко (уже коричневое на срезе), машинка «Жигули» на верёвочке. И — фотография. Чёрно-белая, с неровными краями. Женщина, мужчина, мальчик. Семья.

— Зайцев, — позвала она спокойно, но так, что голос резанул по ушам. — Кто опрашивал родителей? Эта семья уже давала показания?

Зайцев подошёл, глянул на фото. Побледнел.

— Боже, — выдохнул он. — Это... это Ярцевы? Нет, не Ярцевы. — он перевернул фото. На обороте было написано шариковой ручкой: «Люба, папа, мама. Ростов, 1981».

— Так это не его портфель, — сказала Петрова тихо. — Это портфель убитого раньше. Люба Ярцева, 14 лет, убита 19 августа. Портфель не нашли на месте преступления.

Саша медленно выпрямилась. Сжала фотографию в перчатке, чувствуя, как бесцветный лак на ногтях скользит по глянцу. Татуировка компаса на левом запястье впилась в кожу холодом.

— Он хранит трофеи, — сказала она, глядя в лицо убитого мальчика. — Он берёт вещи с прошлых убийств и подбрасывает на новые. Играет с нами. Оставляет нам послания.

— Какие послания? — не понял Зайцев.

Саша поднялась на ноги. Смерила его взглядом холодным, как Балтийское море.

— «Вы меня не поймаете. Я умнее вас. И я только начинаю».

Пирсинг в брови блеснул в лучах низкого солнца. Петрова замерла с пинцетом в руке. Даже оперы перестали материться.

— Деревянко, — сказал Зайцев после паузы. — Вы... вы уверены?

— Абсолютно.

Она отошла в сторону, закурила. Смотрела на лес, на багровое солнце, которое садилось за верхушки сосен. В голове щёлкали шестерёнки: «28 жертв. Трофеи. Послания. Он хочет, чтобы мы знали — он не просто убивает, он творит ритуал. Для него это спектакль. А мы — зрители».

«Но я не зритель», — подумала Саша, стряхивая пепел в пыльную траву.

Сзади подошла Петрова. Встала рядом — женщина-скальпель и женщина-буря. Молчали минуту. Потом Петрова сказала:

— В деле Любы Ярцевой есть протокол осмотра одежды. На куртке были нитки — синие, хлопчатобумажные. Не с её одежды. Чужие.

— Где нитки сейчас?

— В вещдоках. Я их не отдавала.

— Молодец. — Саша бросила окурок, раздавила каблуком. — Завтра с утра смотрим под микроскопом. А сегодня... сегодня я хочу увидеть родителей этого мальчика.

— Его зовут Витя. Витя Козлов. Мать уже едет в морг.

Саша кивнула. Пошла к машине, но на полпути остановилась. Обернулась к Зайцеву.

— Организуйте оцепление. Никого не пускать в радиус ста метров. Петрова, найдёте все окурки в округе — если убийца курит на месте, это наш шанс. И ещё...

Она помолчала, глядя на тело в овражке. Мальчик лежал на боку, как котёнок, свитер задрался, и на спине, на бледной коже, виднелась родинка — маленькая, круглая, похожая на пулю.

— Он улыбался, когда убивал, — сказала Саша тихо, почти про себя. — Я чувствую это. Можешь не верить, Зайцев, но я чувствую запах удовлетворения. Он получил то, зачем пришёл. И он вернётся. Через неделю. Или через две.

— Откуда знаете? — спросил он с вызовом.

Саша повернулась к нему, и он увидел её глаза — цвета балтийской волны, ледяные, навыкат.

— Потому что он не может остановиться. Как наркоман. Ему нужна доза. И он будет её получать, пока мы не перережем вену.

Она села в «Волгу», хлопнула дверцей. Мотор завёлся с полуоборота. Петрова села рядом, молча застегнула ремень.

— Деревянко, — сказала она уже в дороге. — А у вас есть семья?

— Нет.

— Дети?

— Нет. — Саша вывернула на трассу, вдавила педаль газа в пол. — И не будет. Мёртвых детей мне хватает.

Они ехали в Ростов, а сзади, в пыльном зеркале заднего вида, тонула в сумерках лесополоса — очередная братская могила без креста и имени. Витя Козлов. Двенадцать лет. Любил машинки, собирал марки и, наверное, боялся темноты. Теперь темнота была везде.

Саша вела машину одной рукой, курила второй, и в её голове уже созревал план. Нестеров, Петрова, Зайцев — неважно, кто с ней, кто против. Важно, что на этой трассе, в этой лесополосе, в этом городе есть один человек, который спит сегодня спокойно, умывшись чужой кровью.

А она не спала уже третьи сутки. И не собиралась.

Потому что охота — это когда хищник и жертва меняются местами. И она только что почувствовала его дыхание на своей шее.

Очень близко.