Часть 1. «Северный ветер»

Ленинград — Ростов-на-Дону, август 1982 года

Московский вокзал в Ленинграде она не любила. Слишком много проводов, слишком много лживых поцелуев в щёку и обещаний «обязательно позвонить», которые никто не держит. Саша Деревянко стояла у распахнутой двери своей «Волги» ГАЗ-24, молочного цвета, которую пригнала сюда за час до отхода поезда. Не прощаться — забирать своё.

Три чемодана. Два — с вещами. Третий — с ксерокопиями дел, личным досье на троих генералов и фотороботами, которые ей так и не дали подписать в Питере. Начальство назвало это «временным переводом в Ростовскую область для усиления следственной группы по особо важным делам». Саша перевела с чиновничьего на человеческий: «Ты нам тут весь болото взбаламутила, убирайся на юг, там своих чертей хватает».

Она затушила сигарету о подошву высокого ботинка — лёгкая замша, кисточки сзади, прошлогодняя добыча у фарцовщиков на Невском. Сейчас на ней были свободные синие джинсы-клёш на низкой талии, такие, что при каждом шаге открывали полоску бледной кожи с краем татуировки. Сверху — рубашка песочного цвета, льняная, с коротким рукавом, расстёгнутая на две пуговицы. Сквозь вырез виднелась ласточка, чётко прорисованная чёрной тушью на правой ключице. Татуировку сделали в двадцать три, после первого раскрытого мокрушника. «Птица, которая возвращается домой», — объяснила она тогда матери. На самом деле ласточка означала «свобода».

Свободы не было. Была ссылка, приправленная бактерией служебного рвения.

— Деревянко, — окликнул её капитан Гребнев, её бывший стажёр, а теперь — единственный, кто приехал проводить. Молодой ещё совсем, с пушком над губой. Смотрел с восхищением и некоторым ужасом, как на ожившую легенду. — Может, не надо? Ну, напишешь жалобу в ЦК...

— В ЦК, капитан, сидят те же люди, которые целовали руки моему бывшему начальнику на банкете в честь 7 ноября, — Саша хлопнула дверцей «Волги», забрала из рук Гребнева синюю фанерную папку с зелёной тесёмкой. — Они меня закопают в архивах на десять лет. А там дети мрут. Так что — до свидания, Ленинград. Здравствуй, область великого тихого Дона.

Гребнев переступил с ноги на ногу. Хотел что-то сказать про её татуировки, про короткий ёжик волос белого льна, про пирсинг в брови — тонкое серебряное кольцо, которое она никогда не снимала, про три серьги в левом ухе и одну в правом. Промолчал. Такая женщина не терпела замечаний к внешности. Сама однажды на допросе убийцы сидела в одном бюстгальтере и джинсах, потому что тот плеснул в неё супом, а переодеться было не во что. И ничего. Признание получила.

— Поезд через двадцать минут, — сказал он.
— Я еду на машине, — Саша усмехнулась, открыла дверцу. Механика, значки на панели, запах бензина и табака. — Терпеть не могу плацкарт. К тому же, — она обернулась, ветер подул с залива, бросил в лицо мелкую водяную пыль, — на «Волге» я быстрее доеду. И по пути о деле подумаю.

Дела у неё не было. Пока. Только ориентировка на «особо опасного серийного убийцу, действующего на территории Ростовской области, предположительно в отношении несовершеннолетних обоего пола». Сухо, казённо, будто писал не следователь, а инструктор по технике безопасности. «Предположительно» — у Саши ныло под ложечкой. Она знала этот запах. Чем суше формулировка в официальной бумаге, тем больше крови на самом деле.

— Дай закурить напоследок, — попросила она. Гребнев протянул пачку «Союз-Аполло». Саша вытянула сигарету длинными пальцами с коротко остриженными ногтями, покрытыми бесцветным лаком — никакого красного, никакой женственности в профессиональном смысле. Только прозрачный защитный слой, чтобы не слоились. — Спасибо.

Она закурила, прищурив голубые глаза. В них отражалось серое небо Ленинграда и паровозный дым. Красивые глаза. Умные. Такие, которые видят ложь за три такта.

— Ты молодец, Гребнев. — она хлопнула его по плечу. — Вырастешь — станешь большим начальником. Только не забывай, зачем мы вообще эту форму носим.

— Забыл уже, — честно признался он.
— Затем, чтобы мёртвым отдавать долги. Живых никто не спасётся, кроме нас.

Она села в «Волгу». Двигатель завёлся с пол-оборота — Саша сама копалась в карбюраторе, сама меняла свечи, никому не доверяла железо. Мотор заурчал ровно, успокаивающе. Из выхлопной трубы повалил пар на холодном асфальте.

Гребнев отошёл. Саша выбросила окурок в окно — не глядя, в урну, попала. Она вообще всё делала не глядя, как будто прожила эту жизнь уже несколько раз.

Выехала с привокзальной площади под мелкий мороси дождь. «Волга» молочного цвета скользнула в поток машин, смешалась с «копейками», «двойками», редкими иномарками. Радио не работало — сломалась антенна. Саша ехала в тишине, только дворники скрипели по стеклу.

Она думала о Ростове. О тамошних коллегах. О деле.

Из скупой информации, которую удалось выудить из архива перед самым отъездом — спасибо старой знакомой в Главке, — следовало следующее. С 1978 года в Ростове-на-Дону и окрестностях пропадают дети. Точнее — двенадцать детей, официально, но знакомый эксперт шепнул на ухо, что на самом деле больше двадцати. Находят не всех. Тела в лесополосах, в карьерах, в придорожных канавах. У некоторых — выколоты глаза. У некоторых — следы удушения. У всех — множественные ножевые ранения. Почерк меняется, но почерк не меняется.

— Один, — пробормотала Саша, обгоняя фуру с капустой. — Один человек. Псих. Но живёт среди людей. Имеет семью, работу, может быть, даже уважение соседей. Скромный, тихий. Глаза — невыразительные. Рост — средний. Руки — сильные.

Она разговаривала сама с собой в дороге. Это была привычка, давняя, ещё со времён работы в питерском уголовном розыске. Если вслух проговаривать профиль, мозг работает быстрее.

— Он не умеет иначе. Он не может остановиться. Перерывы — до трёх месяцев, потом опять. Значит, либо ездит в командировки, либо его что-то триггерит. Время года? Он начал в 78-м, но активизировался после 80-го. Что случилось в 80-м? Ничего. Но что-то сломалось в нём.

Она хотела закурить, но вспомнила, что пачка осталась у Гребнева. Выругалась сквозь зубы — со вкусом, по-матросски, — и потянулась в бардачок. Там лежала мятая пачка «Ватры», зажигалка «Zippo» — подарок от отца, который умер, когда Саша заканчивала юридический, — и маленький пузырёк бесцветного лака для ногтей. Она вытащила сигарету, прикурила, открыла окно на три пальца.

Запахло сыростью и свободой.

Трасса М-4 была неласковой. Где-то под Воронежем началась жара, будто Саша переехала границу климатических поясов. Она сняла льняную рубашку, осталась в одной майке — белой, хлопковой, с надписью «Олимпиада-80», но буквы уже почти стёрлись. Татуировки выступили на свет: на правой руке, помимо ласточки, шла полоса-змейка от запястья к локтю — стилизованная река. На левой — компас, точно на внутренней стороне запястья. На животе — рысь в прыжке, наполовину скрытая поясом джинсов. Татуировка на ноге, штормовая волна, была пока под джинсами, но Саша чувствовала её кожей.

Она не делала татуировки для красоты. Каждая — отметка. Ласточка — первое убитое дело. Река — работа по маньяку-душителю в 79-м, когда она три недели жила в машине. Компас — чтобы никогда не сбиться с пути. Рысь — это она сама. Одиночка, которая слышит и видит то, что другие пропускают.

В пробку встали под Ростовом. Уже смеркалось, небо налилось тёплой южной синевой. Саша вышла из машины — просто так, размяться. Надела тёмные очки, хотя смотрела прямо на закат. Курила, опёршись на капот «Волги». Джинсы сидели как влитые, низкая талия подчёркивала узкие бёдра и плоский живот — никакого жира при том, что курила она пачки полторы в день и пила кофе с коньяком по ночам. Рубашку она накинула поверх майки, не застёгивая.

Рядом остановился грузовик. Водитель, дядька с лицом, похожим на печёную картошку, высунулся и присвистнул:

— Девушка, помочь? Или подвези, а?
Саша повернула голову — медленно, лениво. Скользнула взглядом по его лицу, по грязным рукам, по кресту на шее. Спросила чуть хрипловатым голосом:
— Из какого года у вас права? Из 75-го? С первого раза сдали, потому что дали взятку три рубля.
Водитель опешил.
— А вы... мент, что ли?
— Следователь, — поправила Саша. — Уберите руки с моего капота и катитесь, пока я не проверила ваши накладные на груз.
Грузовик уехал быстро.

Саша докурила. Смотрела на бесконечную вереницу машин, на южное небо, на пыльную траву у обочины. В голове крутились цифры — возрасты жертв, даты смертей, расстояния между местами находок. 1978. 1981. 1982. От семи до семнадцати. Мальчики. Девочки. Есть и те, и другие. Странно. Обычно маньяки выбирают один пол. А здесь — как перемешалось.

— Или он бисексуален, — сказала она вслух, — или ему всё равно. Ему важен процесс. Убийство. Само действие. Он получает удовольствие от того, что входит в тело ножом так же, как другие — в женщину. Клинический случай. Садист. И при этом — абсолютное хладнокровие. Он не пьёт. Не курит. Не привлекает внимания. Идеальный советский гражданин.

Она улыбнулась собственной мысли. Горько. Потому что идеальный советский гражданин режет детей в лесополосах, а система не может его поймать уже четыре года.

Пробка тронулась. Саша завела мотор, включила ближний свет. «Волга» мягко покатила в сторону Ростова, и вскоре впереди зажглись огни города — большого, шумного, хлебного, с запахом акации и портовой сырости.

Она въехала в Ростов-на-Дону около десяти вечера. Город гудел, как пчелиный улей, — курортные толпы, студенты с гитарами, очереди за шаурмой. Саша всё это видела краем глаза, но не останавливалась. Ей нужна была гостиница «Ростов» — назначенное место, центр, откуда её заберут завтра утром.

Перед гостиницей она вылезла из машины, потянулась — хрустнула спиной. На ней была всё та же майка с «Олимпиадой», рубашка нараспашку, джинсы на низкой талии, лёгкие замшевые сапожки. Чёлка, отросшая в дороге, падала на левый глаз. В ушах — маленькие серебряные гвоздики, три штуки, в брови — кольцо. Короткие ногти с бесцветным лаком. Худощавая, жилистая, с цепким взглядом.

Портье на входе, пожилой мужчина с усами, окинул её с головы до ног и спросил:
— Вы к кому, девушка? Номер только по брони.
Саша положила на стойку удостоверение — ленинградское, майор юстиции.
— Деревянко Александра Сергеевна. Командировка из Прокуратуры СССР. Мне забронирован одноместный.
Портье побледнел, потом покраснел, потом забормотал извинения. Саша не слушала. Взяла ключ, два чемодана (третий оставила в машине), поднялась на третий этаж.

Номер оказался просторным, с высоким потолком, с окнами во двор. Саша скинула сапоги, прошла босиком по ковролину. На левой ноге, над щиколоткой, чётко проступила штормовая волна — синяя, с белыми гребнями. Татуировку делала у себя в Питере, у мастера с уголовным прошлым, который работал иглой от швейной машинки. Саша берегла её, как напоминание о том, что самый сильный шторм всегда заканчивается штилем.

Она включила торшер, села на кровать. Закурила «Ватру», глядя в потолок. Вспомнила последние слова Гребнева: «Они вас там съедят, Александра Сергеевна. Вы же не как все. Татуировки эти, проколы... Вы же женщина, а ведёте себя как...»

«Как мужик», — мысленно закончила Саша. Да, она курит. Пьёт иногда водку, не морщась. Водит машину лучше любого шофёра. Имеет три татуировки, которые видны, и две, которые скрыты. Ногти стрижёт коротко, лаком не красит — ну, почти не красит, только бесцветным, чтобы не расслаивались. В ушах — серьги, в брови — пирсинг. И она никогда, ни за что не наденет платье или юбку. Даже на банкет. Даже под дулом пистолета.

Потому что юбка — это слабость. А слабость она позволить себе не могла. Не в этой профессии. Не с этим количеством мёртвых детей.

Она достала из чемодана первое дело — копию, «шапку» на серию убийств в Ростовской области. Полистала тонкие листы, машинопись, печати, подписи. Фотографии — чёрно-белые, плохого качества, но вполне читаемые. Девочка лет четырнадцать, разрез на шее, руки связаны. Мальчик, лет девять, глаза закрыты, нож в груди десяток раз.

Саша смотрела на эти фотографии без содрогания. Она давно перестала видеть мясо. Она видела улики: угол наклона раны (левая рука, удар сверху вниз), характер связывания (тугой морской узел, кто-то имел дело с верёвками), расстояние между проколами (неровные — спешил, но не очень, действовал в состоянии аффекта, но с элементами контроля).

— Он левша, — сказала она вслух, обводя пальцем край фотографии. Короткий ноготь, прозрачный лак блеснул в свете торшера. — Левша, с хорошей физической силой, не курит (нет ожогов на телах), не пьёт (нет запаха, ни разу не упоминался свидетелями). И... он не может кончить без ножа. Это парафилия. Психиатрия.

Она закрыла папку. Достала из сумки флакон бесцветного лака — «София», болгарский, дефицитный — и неторопливо, с хирургической точностью, покрыла ногти на правой руке. Левая уже была сделана. Ритуал. Перед боем.

В окно стучал южный ветер, пахло пылью и акацией. Саша лежала на кровати поверх одеяла, в джинсах и рубашке, курила. Телефон на тумбочке молчал — никто не встречал, никто не звонил. Ей было плевать.

Она думала о завтрашнем дне. О полковнике Нестерове, который, по слухам, терпеть не мог баб в уголовном розыске. О старшем опере Зайцеве — мужике, который всё ещё верил в советскую справедливость. О куче нераскрытых дел, которые ей предстояло поднять из пыли.

О детях, чьи фотографии лежали в папке.

— Я найду тебя, сука, — прошептала Саша в потолок. — Ты даже не представляешь, кто теперь на тебя вышел.

Пирсинг в брови блеснул. Глаза цвета балтийской волны сузились. Татуировка рыси на животе чуть сжалась от напряжения, когда она перевернулась на бок.

За окном проплыла патрульная машина — красный «Москвич». Где-то в городе гуляли пьяные. Кто-то в эту минуту убивал ребёнка. Но Саша Деревянко больше не была в Ленинграде.

Она была здесь.

И охота начиналась.
_____________________________________
Александра Деревянко Сергеевна