Глава 5. Слепая зона.

💿Песня:
Vanished — Crystal Castles

Sylvia's POV:

Вороны за окном своим карканьем потихоньку вытаскивали меня из сна. Кожей я ощущала обволакивающее тепло, исходившее от кого-то рядом. Моя голова мерно поднималась и опускалась в такт чужому дыханию, упираясь во что-то твёрдое и надёжное, от чего становилось только непонятнее, где я вообще нахожусь. Шевелиться не хотелось совершенно. Тело ломило неприятной тяжестью, а в висках стучало так, будто голова вот-вот треснет пополам.

— Просыпайся, Сильвия, — услышала я сквозь сон хриплый голос моего дьявола прямо у себя над головой.

И только когда его рука скользнула по моим волосам, я наконец начала медленно приходить в себя и открывать глаза.

Только не это...

Я поняла, что лежу вплотную к нему. Моя щека тесно прижималась к его обнажённой груди, улавливая ритмичный стук сердца, нога каким-то образом оказалась закинута на его бедро, а ладонь замерла на кубиках пресса.

Сначала я решила, что это просто липкий, дурной сон, который никак не хотел отпускать меня даже после пробуждения. Но стоило мне опустить взгляд ниже, как сонливость слетела с меня в ту же секунду. По спине пробежал холод, когда я заметила этот чёртов контраст: на нём — только свободные джинсы, а на мне... вообще ничего.

Я лежала рядом с ним совершенно голая. Ощущение было такое, будто мне в горло насыпали сухого песка. Я с усилием сглотнула, намереваясь сказать хоть что-то нормально, но вместо слов из меня вырвалось только хриплое, тихое сипение.

— Бедняжка, — передразнил Каулитц.

Я шарахнулась от него, а он просто лежал и смотрел, как я панически пытаюсь отползти подальше, и на его губах при этом застыла гадкая ухмылка.

— Язык проглотила? — он лениво облокотился на подушку.

— Как?! — просипела я, прижимаясь спиной к изголовью и закрываясь другой подушкой. — Я... К-как я здесь очутилась?!

— А вот сейчас мне прям... грустно стало, — Том медленно уронил голову в мою сторону, сканируя каждую мою болезненную судорогу своими сраными глазищами. — Головка отключилась, а ты даже плёночку не сохранила...

Во мне столько всего намешалось, что казалось, буддто я с минуты на минуту просто взорвусь. Мысленно сама себе уже надавала тумаков за то, что ничего, совсем ничего не помню. А больше всего бесило то, что я нахожусь в его спальне, с ним в одной постели, голая, всё тело ломает — и всё это складывалось в одну и ту же мерзкую картину.

— Ты меня напоил в хлам и затащил в кровать?! — сорвалась я, вжимая подушку в грудь, но слёз это не останавливало.

Я даже не пыталась ничего вспоминать. Потому что мысль, что меня снова изнасиловали, просто раздавливала меня. Мне было так стыдно. Безумно стыдно перед собой. Как я до такого докатилась? Куда подевалась моя гордость?

Моё тело было в отпечатках его пальцев, на ключицах и груди красовались его засосы. Мне было больно сидеть, но ещё больнее было понимать, что я позволила воспользоваться мной во второй раз.

— Не корчи из себя оскорблённую принцессу, — промурлыкал он, царапая кожу моей ноги грубыми пальцами и посылая импульс прямо в измученное нутро. — Мы с тобой прошлой ночью знатно поразвлеклись.

— Завались! — я скинула его руку. — Ты чудовище... Ненавижу! Ненавижу тебя!

Я не думая выхватила ещё одну подушку из-за спины и влепила ею по нему, а он уже перехватил её и отбросил.

— Прочь! — всхлипнула я, закатив ему звонкую оплеуху.

— Наглая сука... — прорычал урод, вырывая подушку из моих скрюченных пальцев и швырнул её в угол.
— Нарываешься сознательно?!

Моё голое тело мгновенно покрылась гусиной кожей под его убийственным взглядом.

— Нет! — хрипло выдавила я, когда он сграбастал меня за ноги и рванул на себя, а я машинально прикрыла грудь руками.

— Что я только не видел, — он быстро оседлал мои бёдра, перехватил мои дёргающиеся руки и прижал их к матрасу над головой.

— Отпусти! — я всё ещё ревела, меня буквально душило это поганое чувство — я опять перед ним нараспашку, опять беззащитна, и даже пошевелиться не могу, чтобы это прекратить.

— Всё неймётся, любимая? — он склонил голову набок. — До сих пор не веришь, что сама напрашивалась, чтобы я тебя выдрал как следует? Может, перестанешь строить из себя святую недотрогу? Ты орала, царапалась и просила ещё, так что сейчас либо признай, что тебя раздирает от стыда за собственные желания, либо я заткну тебе рот собственным членом, и ты всё вспомнишь. Договорились?

Верить в этот бред не хотелось — ну не могла же я так позорно сорваться с катушек и вытворять чёрт-те что! Но стоило мне опустить взгляд на его шею, всю усыпанную багровыми пятнами, как в груди спёрло намертво. Воздуха в легких резко стало не хватать, а по спине продрал мороз.

Это что, правда сделала я?..

— Слушай, а ты неплохо так меня заклеймила, — Каулитц хмыкнул, отпустил мои руки и отстранился, но даже не подумал слезать с меня.
— Теперь любая тёлка сразу просечёт, что я официально занят одной конкретно безбашенной дамой.

Всё подтверждает мой позор.

— А чего это мы так резко заалели, а, дорогуша? — Том усмехнулся, наконец-то соизволив встать и освободить меня из-под своего веса. Он сделал вальяжный шаг в сторону от кровати, любуясь моим замешательством. — Что, краска в голову ударила? Так ты погоди смущаться, это ж только верхушка айсберга.

Я вжалась в матрас, инстинктивно вцепившись в подушку и пытаясь прикрыться снова. Том лишь усмехнулся, медленно развернулся ко мне спиной и ленивым жестом закинул руку за плечо, указывая большим пальцем на свою лопатку.

— Посмотри, что ты натворила, — прошептал он с какой-то порочной гордостью.

Его широкая, крепкая спина была буквально истерзана. Длинные, глубокие полосы от моих ногтей тянулись сверху вниз, местами пересекаясь и превращаясь в багровое месиво.

— Наконец-то ты меня расписала, — Том обернулся в пол-оборота, и в его тёмный глазах плясали по-настоящему грешные, довольные искры. — Кто бы мог подумать, розочка, что в постели ты становишься такой дикой кошечкой.

Так вот, значит, чего он добивался? Чтобы меня теперь тошнило от самой себя? Чтобы я даже глаза поднять не смела, когда он рядом? Сволочь.

За эти два года я не занималась сексом ни с одним другим мужчиной. Да, бывало, нажиралась в хлам. Ночевала у Марли, чтобы моя семья не пронюхала про перегар и сигаретный шлейф, вешала им на уши лапшу про «пижамные вечеринки»... Но даже тогда, в самом свинском состоянии, у меня даже мыслишки поганой не мелькнуло с кем-то завалиться в постель. Будто внутри стоял железный блок.

А тут... почему именно Том? Почему я вела себя с ним в том клубе так, как ни за что не позволила бы себе ни с одним другим мужиком? Тем более в таком состоянии, когда мозги были в полной отключке!

Перед глазами просто какой-то дикий калейдоскоп из вчерашней ночи. Вот я, в стельку пьяная, вешаюсь на него, смеюсь как ненормальная... Мы танцуем, я реву у него на плече, вцепившись в него, а потом — этот полный сюр. Я вижу, как мы, с какими-то дикими улыбками на лицах, начинаем просто разносить в хлам чужие тачки на парковке...

Что это было? Какого хрена с ним сорвало все тормоза? Почему с ним я превращаюсь в какую-то сумасшедшую, которую я сама не узнаю?

Прямо сейчас мне хочется только одного — провалиться сквозь землю.

Я осторожно, чтобы он не заметил моего мандража, покосилась на прикроватную тумбочку. Кувшин с водой, пустой стакан, пачка его сигарет, пепельница, забитая окурками, и на электронных часах мигало 12:30.

Там не было того, что я так отчаянно надеялась увидеть. Меня накрыло такой волной леденящей жути, что ладони вмиг стали холодными.

— Только попробуй сказать... — процедила я, медленно вскидывая глаза на этого самодовольного дьявола, — что ты не использовал презерватив.

— Эта резина мне нахрен не сдалась, — с полнейшим пофигизмом бросил он.

Этот ублюдок вальяжно зашагал к окну, распахнул створку, впуская в душную комнату резкий поток утренней прохлады, и замер, подставляя свои горящие раны сквозняку.

— Я люблю чувствовать всё до предела, особенно когда ты так сходишь по мне с ума. А эта хрень только портит кайф.

— Ты... — я сильнее прижала подушку к груди. — Ты вообще хоть о чём-то думаешь, кроме своих сиюминутных хотелок? Вечно прёшь напролом, ставя себя выше любых правил и остатков здравого смысла. Тебе было плевать на последствия — а разгребать это дерьмо теперь мне! Мне, подонок ты конченый! У тебя в больной башке хоть на секунду мелькнуло, во что всё это может вылиться?

— Твой скулёж уже в печёнках у меня сидит, — выдохнул он сквозь зубы, с силой надавливая на переносицу.

Мои слова влетают ему в одно ухо и вылетают из другого, даже не поздоровавшись с мозгами по пути.

В тот первый, кошмарный раз я каким-то чудом не залетела. Будто кто-то там, наверху, сжалился и решил дать мне шанс.

Но сейчас?

Какая гарантия, что это чудо решит повториться? Нельзя дважды вляпаться в одно и то же дерьмо и выйти чистенькой, когда ты уже по самые уши в этой жиже. Это тебе не лотерея, где джекпот отсыплют из жалости за то, что ты бедняжка. Гарантий — ни хрена. А вот вероятность, что внутри меня прямо сейчас тикает часовой механизм, который через пару недель окончательно превратит мою жизнь в кромешный ад — почти стопроцентная.

Каулитц довёл меня до ручки. Всё. Точка кипения пробита, нервы сгорели дотла.

— Чудовище! — я резко схватила с тумбочки первое, что под руку подвернулось — стакан — и запустила в его сторону. — Сдохни! Видеть тебя больше не желаю! Исчезни из моей жизни навсегда!

— Решила устроить мне проверку на прочность?! — его перемкнуло, и он широкими шагами надвигался прямо на меня.

— Не смей приближаться! — очередная подушка полетела в его сторону, но Каулитц даже бровью не повёл, когда она отрикошетила от его плеча.

С мрачным видом этот гад нагнулся и рывком выдернул последний ящик прокроватной тумбочки.

— Нравится играть с огнём?! — выпрямившись, он быстро упёрся коленом в матрас. — Продолжай в том же духе, и точно сгоришь к чертям.

Боковым зрением я засекла, что этот урод что-то прячет за спиной, но мозг даже не успел послать сигнал телу. Потому что в ту же секунду мразотный отброс сгрёб меня за волосы стальной хваткой и потащил на себя.

— Больно... ты, у-ублюдок! — сорванным голосом взвыла я, сама того не желая придвигаясь к нему ближе.

Вцепившись в его предплечье руками, я отчаянно пыталась освободиться.

— И вот это, значит, твоя «благодарность», чертовка?! — глаза Каулитца потемнели от бешенства. — За то, что я подарил тебе лучшую ночь в твоей никчёмной жизни, а?!

Он рванул меня за волосы на затылке с такой звериной яростью, что перед глазами вспыхнуло белым, а кожа на черепе, казалось, вот-вот треснет по швам. Эта тварь выгнула меня в спине дугой, задирая подбородок к потолку, пока я, задыхаясь, захлёбывалась истошным воплем.

Только я успела судорожно вдохнуть, как Каулитц воспользовался этим, и грубо вдавил мне в рот холодный металл. Сталь ударила по зубам, вкус оружейной смазки мгновенно заполнил язык, вызывая спазм и рвотный позыв. Ствол больно упёрся в небо, заставляя меня замереть и почти не дышать.

— Ещё хоть один грёбаный звук или рывок, — прохрипел он, и ствол пистолета ещё сильнее надавил на нёбо, выбивая из глаз слёзы. — Шелохнёшься без команды — и я в ту же секунду разнесу твою симпатичную башку на куски по всей этой чёртовой спальне. Поняла меня?

Мой пульс споткнулся и полетел в тартарары. Я не могла отодрать взгляд от его указательного пальца, который едва заметно напрягся на спусковом крючке. Казалось бы, хрень какая — почти незаметное движение, а меня с головы до пят прошибло ледяной волной.

— У меня было просто охеренное настроение с самого утра, — вкрадчиво прошипел Каулитц, и чуть качнул стволом во рту, заставляя меня издать невнятный звук. — А ты обломала мне его своим голимым поведением.

Он на мгновение ослабил хватку на моих волосах, но взгляд его стал ещё тяжелее. Том выразительно кивнул на мои руки, которыми я всё ещё пыталась освободиться, приказывая немедленно их убрать от его предплечья.

— И теперь, раз уж ты так накосячила, тебе придётся очень постараться, чтобы я тебя не пристрелил. — этот садист сделал паузу, издевательски усмехаясь глазами.

Неужели ему мало того, что он превратил моё тело в один сплошной очаг пульсирующей боли?! Мало этого унижения?!

— Ты ведь посидишь сейчас тихо и смирно?

Да этот дьявол прекрасно знал, что с этой железякой во рту я рыпнуться не могу при всём желании. Одно неверное движение, и эта холодная дрянь разнесёт мой череп на куски. Но ему жизненно необходимо наблюдать, как я прогибаюсь в очередной его дурацкой мелочной проверке.

— Умница, — моё задушенное, невнятное мычание, вырвавшееся мимо ствола пистолета, он милостиво принял за согласие.

Том выпустил мои волосы, а потом похлопал меня по мокрой щеке, словно дрессированную зверушку, которая наконец-то выучила команду.

Я сделала резкий вдох, содрогаясь от омерзения, и попыталась сплюнуть эту металлическую горечь, оставленную пистолетом. Он хоть и убрал оружие из моего рта, но чёрный зрачок дула всё так же гипнотизировал меня. Хладнокровно удерживая прицел на моём лице, он вернулся к тумбочке и стал на ощупь рыться уже во втором ящике.

А я так и сидела на коленях у самого края матраса, изображая послушную овечку. Если бы я только могла, я бы вырвала этот сраный ствол из его руки и разрядила всю обойму ему в грудь. Только сил не было даже встать, а низ живота противно тянуло.

Какого лешего он швырнул мне на бёдра чёрную повязку?

— Живо повязку нацепи, — велел он, снова приближаясь ко мне, вальяжно вращая стволом. — Да потуже.

Недоброе предчувствие комом застряло у меня в глотке. Я взяла повязку и занесла руки за голову, чтобы закрыть глаза. Тем временем он стоял вплотную, молча наблюдая за тем, как я собственноручно ослепляю себя.

Лишившись зрения, я стала болезненно воспринимать каждый звук. Глухой стук металла о матрас подсказал, что Том бросил пистолет где-то рядом, затем из тумбочки снова донёсся шорох и сухой стук перекладываемых вещей.

— Руки перед собой, — Каулитц вернулся, позвякивая железками.

Это что... наручники?!

Запястья жгучей болью отозвались на резкую фиксацию. Теперь, когда мои руки были бесполезны, он собственнически сжал мои плечи. Я ощутила исходящий от него жар и тяжёлое, хриплое дыхание прямо у своего лица, когда он склонился ко мне.

— Вчера я позволил тебе думать, что ты соскочила с крючка, — вкрадчиво прошептал Том, пока его ладони медленно изучали изгибы моего обнажённого тела. — Но сегодня лимит твоего везения исчерпан.

Снова эта унизительная боль в корнях волос. Этот паскуда тянул меня вверх, заставляя встать с кровати. Я хрипела, глотая воздух пополам с ругательствами, и пыталась удержать равновесие, но ноги подкашивались при каждой попытке сделать хоть шаг.

— От-пусти меня! — огрызнулась я, хоть толку от этого было ровно ноль. Он всё равно пёр меня за собой, пока резко не остановился в самом центре спальни.

— Приступим к твоим прямым обязанностям, — даже не видя его физиономии, я буквально чувствовала, как он пялится — сначала на бёдра, потом выше, на грудь, а после задерживается на губах. — Возьмёшь в рот мой член, как милая маленькая сучка.

— Ни за что!

— М-м? — промычал Каулитц прямо в раковину уха, пока я беспомощно вдыхала аромат его чистого тела, прижатая к каменной груди. — Не расслышал твой скулёж, сладкая. Дубль два. На этот раз — без этих дрожащих соплей, стальным голосом. Ну?

— Я не собираюсь этого делать! — просипела я, уже наперёд зная, какое ведро помоев сейчас выльется мне на голову.

— Долго же ты будешь привыкать к поводку, — хмыкнул Том, опять дёргая меня за собой, а затем резко впечатал лицом в холодную стену. — Но сегодня ты научишься хотя бы стоять смирно.

— Козёл! — просипела я, зажмурившись под повязкой от прострелившей меня агонии и от того, как нагло он прижимался ко мне сзади.

— Проясним кое-что, — процедил он, впечатываясь скулой в мою скулу. — С какого перепуга дикий ужас затопил эти смазливые глазёнки, едва до тебя дошло, что я кончил в тебя без резинки? Боишься вынашивать отродье мужчины, которому ты грезишь всадить нож в сердце? Это же особый круг ада, так ведь, любимая? Носить под сердцем плод того, кого ненавидишь каждой клеткой своего тела.

— Не жди от меня детей, ублюдок, — я горько усмехнулась сквозь боль, плотнее прижимаясь лицом к стене под его натиском. — Если это случится... я сделаю аборт, чего бы мне это ни стоило!

— Решила, что сможешь просто избавиться от него? — он коротко усмехнулся, а затем присосался к моей шее.

— Отбитый на всю башку дегенерат... — я судорожно стискивала зубы, сгорая от омерзения, пока этот кусок мусора продолжал осыпать мою шею своими мерзкими поцелуями. — Какого чёрта тебе нужен этот ребёнок? Ты ведь не просто так это делаешь! Что ты задумал, скотина? Отвечай!

— Язык побереги, — Каулитц отстранился от меня лишь для того, чтобы ещё крепче вцепиться в мои бёдра и рвануть на себя. — Мне нужен тот, кто однажды станет лучше меня во всём. Опаснее. Умнее. Сильнее. Кто подхватит моё влияние и раздует его до чёртовых масштабов.

— Ты же превратишь жизнь собственного ребёнка в такой же ад, как и мою! — я пыталась оттолкнуться от стены, но только сильнее вжималась ягодицами в его пах.

— Мы отвлеклись. Пора продолжить твоё наказание.

Разумеется, этот ублюдок мигом скомкал разговор о наследнике и опять решил ткнуть меня носом в моё же дерьмовое положение — залепил звонкий шлепок по и без того горящей заднице, которая всё ещё саднила.

— Раз уж у тебя так чешутся инстинкты, — прошипела я, впиваясь пальцами в стену, чтобы не рухнуть от грёбаного саднения между ног. — Найди ту, что мечтает забеременеть от такого дьявола. Трахай их, кончай в них, делай что хочешь — но отвали от меня! Ты мне противен!

— Напомнить, как ты прошлой ночью подо мной выстанывала обратное? — хмыкнул Том, вжимаясь сзади, снова притираясь пахом к моей заднице и лениво уронив подбородок мне на плечо. — Кому ты там ещё нужна, и кто нужен мне, кроме тебя? Никому, Сильвия. Я свой выбор сделал, и он, блять, окончательный. Ты — та самая женщина, от которой у меня сносит крышу, моя любимая стерва, и будущая мать моего пацана. Я сказал — значит, так и будет. А все твои капризы и истерики — это просто милые прелюдии к нашей семейной жизни. Ты уже моя, официально станешь ею совсем скоро. Смирись уже с этим и просто дай мне сделать тебя счастливой.

Бесстыжий гад!

— Убери… — выдохнула я сквозь сбитое дыхание, еле стоя на подгибающихся ногах.

Крепко зафиксировав моё обмякшее тело другой рукой, Каулитц усилил напор.

— Я сказала убери, кретин! — я из последних сил попыталась перехватить его запястье.

— Ты только попусту сжигаешь жалкие остатки сил, — хрипло выдохнул он мне в плечо, растирая клитор в том же темпе. — Твоя киска, твоя задница, твои сиськи — я знаю, как заставить тебя течь.

Я задыхалась, впиваясь ногтями в стену.

— Две минуты — и ты у меня захлебнёшься мольбами о пощаде, — его издёвка хлестнула по моему самолюбию пощёчиной, пока он продолжал лапать моё тело. — Ну, отсосёшь мне, как примерная дрянь? Будешь снова той развратной Сильвией, которую я трахал вчера, или мне поставить тебя на колени силой?

— Да п-пошёл ты… — вытолкнула я вместе с рваным выдохом.

Отстранившись, он рывком развернул меня и, заломив руки вверх, одной хваткой прижал их к стене.

— Как же я тебя ненавижу, тварь! — прошипела я, когда его губы оказались в миллиметре от моих.

— А я-то как люблю тебя, дьяволица.

Том грубо целовал меня, намеренно раздирая языком запёкшиеся ранки на губах, которые сам же и оставил за ночь. Я почувствовала металлический привкус крови, смешанной со слюной, и он всосал мою нижнюю губу, слушая, как я мычу и всхлипываю прямо в его пасть. Второй рукой он обхватил мою ноющую грудь, сильно сминая её. Большой палец медленно обводил чувствительный сосок, вдавливая его в плоть, а затем внезапно поддевал ногтем, вынуждая меня прогибаться в пояснице и скулить ещё отчаяннее.

Этот оголодавший кобель и не думал останавливаться, даже когда я выкручивалась и уворачивалась от его поганого поцелуя. Рыпалась — бесполезно. Он тут же притягивал меня обратно и ещё грубее терзал мою промежность.

— Я... — как только он разорвал поцелуй, я бессильно уронила голову, пытаясь набрать в легкие хоть немного воздуха, — больше не выдержу! Остановись, хватит!

— Заткнись и терпи, — сипло бросил Том, вбивая в меня сразу два пальца.

Том резко развёл мои бёдра коленом, и я хныкала от напора, когда он засадил пальцы до самого основания.

— Всё… — я вжалась дрожащими ладонями в его горяченный торс, пыталась толкнуть, а получалось только беспомощно оглаживать его шкуру, не в силах сдвинуть этот живой камень ни на миллиметр. — П-пожалуйста… чёрт возьми, прекрати уже!

— Твой рот создан только для одного, и ты всё ещё смеешь мне отказывать?! — он сдавил моё горло свободной рукой, только так и держал на ногах, пока пальцы без жалости трахали меня.

— Повторять не буду! — я дёрнулась, но хватка на шее только ужесточилась, лишая возможности не то что спорить, а просто дышать.

— Упёртая стерва, — прорычал он, наконец прекратив терзать меня и вытаскивая мокрые пальцы.

Каулитц вновь утащил меня в центр комнаты и заставил опуститься перед ним на колени. По телу прошла новая вспышка боли, и я не удержала стон.

— Пришло время сказать «спасибо», — он резко задрал моё лицо вверх, сжав подбородок так, что я взвизгнула. — Губы в ход, язык — во всю длину. А если хоть раз почувствую твои зубки, будешь потом выплёвывать осколки. Поняла меня?

Моё собственное тело превратилось в чёртову камеру пыток. Повязка вырубила весь контроль напрочь, а руки в наручниках сделали меня жалкой марионеткой в его лапах. От одной мысли, что придётся заглотнуть его член, к горлу подкатывала желчь.

Я не удостоила его ответом, и тут же мою голову дёрнуло в сторону от хлёсткой пощёчины. Щёку обожгло огнём, в ушах зазвенело, а Каулитц уже снова сжал моё лицо, разворачивая к себе:

— Я задал вопрос, мелкая дрянь. Или тебе повторить погромче?

У меня не было выбора, кроме как подчиниться его воле.

— Поняла, — выдавила я сквозь горький ком, стоящий в горле.

— Кого. Ты. Поняла? — каждое слово он вбивал, усиливая давление на челюсть, пока боль не прострелила в виски до новых слёз. — Похоже, моя девочка заигралась и забыла правила. Как ты должна обращаться ко мне, когда сидишь тут на коленях, полностью в моей власти, игрушка, с которой я делаю что захочу?

— Я поняла, хозяин... — поправилась я против воли, вонзая ногти в собственные бёдра в надежде, что вспышка физической боли перешибёт это тошнотворное чувство унижения.

— Хорошая девочка, — этот дьявол снисходительно похлопал меня по саднящей щеке, отчего кожу снова обожгло. — Сразу мозги на место встали.

Я услышала характерный щелчок, а следом это тяжёлое шуршание кожи о джинсовую ткань, пока он вытягивал ремень.

— А теперь, когда ты вспомнила манеры, — этот чёртов паразит провёл тёплой головкой члена по моим сжатым губам, размазывая выступившую смазку по нижней, — займи свой грязный ротик настоящим делом.

Я и так себя за ту пьяную вакханалию каждой клеткой ненавижу. А теперь ко всему этому дерьму ещё и минет? По собственной воле обслужить его ртом?!

— Не можешь по-хорошему?! — он окончательно сорвался с поводка собственного терпения, и стоило мне послушно приоткрыть рот, как член грубо ворвался внутрь.

Я захлёбывалась хрипами, так и не сумев принять его грёбаный размер, а он уже сжимал мои волосы в кулак, навязывая свой темп.

— Вот так... — глухо простонал Том, пока я давилась им.

Кулак в моих волосах дёргал меня, как тупую марионетку: глубже, резвее, замри, прими до самого горла. Каждый раз, достаточно было мне попытаться отпрянуть или ослабить давление, он вколачивался жёстче, и я захлёбывалась, судорожно царапая его бедро в тщетной мольбе хоть немного притормозить эту сволочь.

— Руки на колени. Я не разрешал тебе трогать меня.

Повязка на глазах наверняка насквозь промокла от моих слёз. Я подчинилась, и он одобрительно погладил меня по голове, не сбавляя темпа. По моему подбородку текла слюна, смешанная с его смазкой и капала на грудь.

— Слушай меня внимательно, чертовка, — Том вышел из меня лишь для того, чтобы хлопнуть головкой по щеке. — Втягивай щёки. Усерднее работай языком. И лучше тебе меня не разочаровывать.

Каулитц сбавил темп до тягучего, давая мне время приноровиться, провёл головкой по внутренней стороне щеки, по нёбу, определённо наблюдаю сверху, как я, давясь, стараюсь угодить.

— Бля-я-ять... — протянул он с грязным стоном. — Глубже. Хорошая девочка... Сожми губы сильнее. Да, детка, да...

Через несколько минут безжалостной долбёжки этот ублюдок с глухим рыком излился мне прямо в горло. Не отпуская, держал, пока не спустил всё до последней капли, и только потом, тяжело дыша, ослабил хватку на волосах и медленно выскользнул из моих распухших губ.

— Покажи. — потребовал он, задирая мой подбородок, и я послушно открыла рот, демонстрируя пустой язык. Удовлетворённо хмыкнув, он вытер большой палец о мою нижнюю губу и сунул его мне в рот, вынуждая обсосать. — Вот теперь ты действительно меня отблагодарила.

Наконец отпустив меня, он отошёл, застёгивая ремень. Я уронила голову, волосы упали грязной завесой на лицо, и вцепилась зубами в дрожащую нижнюю губу.

За что мне это?! Почему я? С какой стати из всех людей на этой чёртовой планете именно я стала игрушкой для этого монстра? Я что, в прошлой жизни сотворила нечто настолько непростительное, что теперь обязана расплачиваться собственным телом и душой?

— Ну-ну, малышка, — раздался его голос сверху, пока я душила в себе рыдания, стиснув зубы до скрежета.
— Что за траур? Ты отлично справилась. В следующий раз будет легче.

Он издевательски погладил меня по макушке, а я даже отпрянуть не могла, сидела и глотала это дерьмо. Потом Каулитц опустился рядом со мной на корточки, и я вся внутренне сжалась. Но он лишь аккуратно нащупал узел повязки на моём затылке.

С грубостью я уже смирилась, а вот с этой показной нежностью — нет.

Я заморгала, разлепляя мокрые ресницы, и непроизвольно подняла на него заплаканный взгляд. Лучше бы не поднимала.

— Ну вот, — пробормотал Том, комкая повязку в ладони, — теперь ты снова можешь видеть своего хозяина. А глазёнки-то и впрямь блестят, как после дождя. Разве послушные девочки распускают нюни, когда их хвалят? По-моему, я тебя этому не учил.

Том наконец-то расстегнул на мне эти проклятые наручники и стянул их с покрасневших запястий.

Внутри в этот момент кипело всё и сразу — невыплеснутые эмоции накрывали с головой так, что и без того было больно дышать, а теперь стало ещё хреновей. Меня раздирало от ненависти к себе и к нему. Она росла, пухла снежным комом, пока я окончательно не потеряла контроль. Сжав руку в кулак, я со всей дури, на какую только ещё была способна, зарядила ему прямо по наглой морде.

Кулак врезался в его скулу, и на секунду я сама испугалась того, что натворила. На коже тут же расцвёл красный след. Том ненадолго замер, а затем расплылся в ухмылке, лениво зацепив зубами нижнюю разбитую губу.

Ему реально это в удовольствие?! Стоило мне отвесить пощёчину — и он тут же сорвался с цепи. Выходит, кулаками от меня получать больше любит?

Вот же долбаный мазохист...

Он неспешно слизнул кровь с губы и уставился на меня с каким-то извращённым восхищением.

— Ого, а в моей кукле ещё теплится огонёк.

Меня замутило от осознания, насколько жалкой он считает мою попытку сопротивляться. Этот удар выжал из меня последние силы. Как только Том начал выпрямляться, я поползла назад на ватных ногах и трясущихся руках.

— Ударь меня ещё раз. — провоцировал он, медленно следуя за мной по пятам.

— Стой там! — прохрипела я, вжимаясь спиной в стену. — Не подходи ко мне!

— Ну же, смелее, детка. Я разрешаю. Более того — я настаиваю.

— Оставь меня, псих! — я сжалась в комок, обхватила голени трясущимися руками и уткнулась лицом в колени.

Я всхлипывала в свои колени, и до усрачки боялась, что этот псих снова вытворит что-то со мной. Но вместо этого услышала лишь глухой удар его ладони о стену прямо над моей головой, а следом почувствовала, как он наклонился ко мне.

— Подними. Не прячь от меня своё лицо.

— Я не хочу тебя видеть! — шмыгнула я носом, так и не подчинившись.

— Плевать, — процедил Каулитц, сгребая мои волосы в горсть и оттягивая голову назад так, что шея заныла. — Я, блять, хочу тебя видеть.

Я опустила глаза, отказываясь играть с ним в гляделки.

— Помнишь, ты имела наглость заявить, что я превращу жизнь нашего будущего ребёнка в такой же кошмар, в какой превратил твою? — от этой нехилой мысленной пощёчины я машинально вскинула на него глаза. — Допустим, папаша из меня выйдет паршивый. Буду забывать его дни рождения, учить его только жестокости и сделаю его маленькую жизнь такой же невыносимой. Но ты... — он вплотную приблизился к моему заплакавшему навзрыд лицу, —  у нас будешь мамочкой что надо.

— С чего ты вообще взял, что я... не стану смотреть на него как на досадное недоразумение? — с моих губ сорвался полный яда смех. — Ты, видимо, решил... что я тут же проникнусь великой материнской любовью, стоит тебе только пальцами щёлкнуть? Ошибаешься.

— Я знаю тебя как свои пять пальцев, любимая, — тихо прошептал Том, убирая с моего лица прилипшие пряди волос. — Ты можешь сколько угодно разбрасываться этими угрозами про аборт, но у тебя кишка тонка это сделать. Да и дело даже не в морали, к чёрту мораль. Я о том, что в нашем будущем малыше будет кипеть моя кровь, смешанная с твоей. Это буквально твоё же продолжение, которое ты сейчас так легко грозишься стереть. Думаешь, у тебя правда рука поднимется выдрать из себя собственные плоть и кровь, зная, что внутри бьётся ровно половина всего, из чего ты состоишь? Не смеши меня.

— Я сделаю это!.. — я должна была солгать, чтобы он не заметил, как больно его слова ударили в самую цель. — Я избавлюсь от него! Понял меня?! Никакого ребёнка не будет!

И что же я вызвала своей дерзостью? Только проклятую улыбку. Вот только в ответ я не услышала ни слова. Том улыбнулся так, будто я не угрожала, а позабавила его. Я сдерживалась от новой волны слёз, а этот гадкий, самоуверенный ублюдок молча отодвинулся от меня, и неспешно направился к выходу.

— Решила в Офелию поиграть? — неожиданно бросил он это через плечо, уже нажимая на дверную ручку.
— Ну давай, дерзай. Сделай с нашим будущим сыном то же самое. Дай ему на собственной шкуре прочувствовать всё то дерьмо, через которое тебя протащила твоя стерво-мамаша. Ты ведь для неё тоже была не любимой дочуркой, а просто грёбаной ошибкой, досадным недоразумением, которое испортило ей жизнь. Хочешь стать таким же монстром, каким была она для тебя? Вперёд. У тебя отлично получается идти по её стопам.

Я не успела ничего ему ответить. Да и не могла — в тот момент у меня попросту отнялся дар речи. Том вышел, закрыв за собой дверь, и я осталась одна в его мрачной спальне. А за окнами сгущалась пасмурная хмарь. Я вслушивалась в эти удаляющиеся шаги, считала каждый, пока они совсем не стихли. И вот тогда меня отпустило. Я больше не могла держать эту пружину внутри, просто сломалась, уткнулась носом в колени и зарыдала так, будто меня режут.

Нахрена он это творит?! С какого перепуга Каулитц взвалил на меня эту неподъёмную ношу? Как у него вообще язык поворачивается выдавать мне такое? У него что, глаза на себя отсутствуют? Почему он в упор не видит, какое он чудовище?!

Он же сам был тем самым недолюбленным щенком в своей семейке. Я вчера отлично поняла это — особенно по тому, как яростно он начал от всего открещиваться. Он-то знает, каково это, на собственной шкуре прочувствовал. Билл, скорее всего, купался во внимании и обожании родителей, а Тому достались огрызки со стола — поэтому они, хоть и близнецы, и вышли такими разными.

И что же, он искренне хочет, чтобы его собственный ребёнок проглотил ту же самую порцию дерьма, что и он когда-то?!

Да не просто хочет — он спит и видит, как вылепит из него свою миниатюрную копию, послушного клона. Это чёртова месть миру и зеркальное отражение его собственных детских травм, которые он, вместо того чтобы залечить, планирует старательно воспроизвести. Замкнутый круг ублюдочной эстафеты: «Меня не любили — и я не буду, я выжил таким — и его таким сделаю».

Том не просто психопат, он ещё и жалкий трус, который собственную боль перекинет на своего же беззащитного малыша!

А ещё меня вымораживает его талант сканировать меня насквозь. Он вызубрил меня наизусть и теперь цинично бьёт по самым болевым точкам. Том железобетонно уверен, что я не пойду на аборт, потому что вскрыл мою суть: я просто не выживу, задохнусь от факта, что убила свою же плоть и кровь.

Он использует моё сердце как оружие против меня самой.

Но как мне теперь жить с этим дерьмом? Как я смогу взглянуть на этого ребёнка, если он всё-таки появится на свет? Я не представляю, как воспринимать отродье Тома иначе, кроме как с животным ужасом и брезгливостью. Он будет его маленькой копией, потащит его проклятую фамилию...

В итоге я своими же руками выращу ещё одного безбашенного Тома, который пойдёт по его чудовищным стопам.

Этот дьявол заранее, с полным осознанием, обрекает и меня, и будущего ребёнка на этот бесконечный ад.

— Жоэль... Офелия... — я подняла голову к потолку и стала перечислять их вслух, просто чтобы не сойти с ума от одиночества. — Алекс, Чарли, Олли... Где же вы все? Когда вы наконец придёте за мной? Мне так холодно и одиноко в этой клетке, куда он меня загнал... Я вспоминаю наш тёплый дом и... и не могу дождаться того момента, когда вы заберёте меня отсюда обратно. Я просто хочу домой... Пожалуйста, заберите меня скорее!

В определённый момент сквозь солёную пелену слёз и судорожные всхлипы меня вдруг накрыла резкая волна тошноты. Сначала я попыталась сглотнуть, зажать рот ладонью, но грёбаный спазм лишь усилился.

Еле-еле я сумела подняться. Одной рукой я цеплялась за стену, а второй намертво зажимала рот, боясь, что меня вывернет прямо здесь, на пол.

Скрючившись пополам от боли, я шатаясь поплелась к ванной. Я чудом доковыляла до унитаза и обессиленно рухнула коленями на холодный кафель. Меня рвало до тех пор, пока внутри не осталось совсем ничего, только пустота и горечь. Желудок сжимался в сухих спазмах, а перед глазами всё дрожало и плыло сквозь пелену слёз и дикого напряжения.

Врачи ведь категорически запретили мне не только курить, но и пить. А я? Что делала я?

Столько выпила... дура.

Я отдышалась пару минут, приходя в себя и противная дрожь постепенно отпускала. В ушах ещё стоял гул, во рту — отвратительный привкус, но хотя бы тошнота ненадолго отступила. Я слабо ухватилась за край унитаза и, кряхтя, кое-как поднялась на ноги. Голова закружилась, пришлось на мгновение замереть, пережидая приступ дурноты. После этого я дотянулась до кнопки слива и, не глядя вниз, нажала на неё.

Я осторожно передвигая ноги, добралась до раковины и повернула кран. Зачерпнув полные ладони студёной воды, я брызнула ею в лицо и судорожно вцепилась в край столешницы. Подняв голову, я встретилась взглядом со своим отражением.

Из зеркала смотрело бледное, опухшее от долгого плача лицо с красными прожилками в белках глаз, с распухшими, искусанными в кровь губами и тёмными мокрыми разводами туши на щеках.

Впрочем, в свои опустошённые глаза я смотрела недолго. Очень быстро взгляд упал ниже, и в горле мгновенно встал тугой ком. Шея, плечи, грудь — вся кожа была густо усеяна багровыми и лиловыми пятнами засосов, а кое-где проступали совершенно отчётливые следы от его зубов.

Отвратительно... Он в постели просто дикарь.

Я подалась ближе к зеркалу и осторожно коснулась одной из отметин на шее. Кожа под подушечками оказалась болезненно чувствительной, горячей и чуть припухшей.

Ну как я вообще всё это скрою?.. Чем я могу замазать эти синяки и укусы? Как объяснить, откуда они взялись?

Да никак, блять! Все сразу поймут...

Я отодвинулась от раковины, медленно обернулась через плечо и увидела отражение своей задницы — та и вовсе была покрыта тёмными пятнами от его ладоней.

Мерзость... просто мерзость.

От меня пахло Томом — пришлось мыться его средствами, других, как на зло, не нашлось. Одно пушистое полотенце кое-как прикрывало тело, а второе, поменьше, тюрбаном сидело на влажных волосах. Я вышла из ванной и застыла на пороге, удерживаясь за ручку.

Пока я бесконечно долго стояла под душем, забыв о времени, Ивона уже сделала своё дело. Спальня сияла идеальной чистотой, кровать была заправлена с новым постельным бельём. Но...

Но что это, чёрт возьми?!

Откуда только взялись посреди спальни эти здоровенные корзины с розами? Шикарные, прямо до краёв забитые и тёмно-красными, и нежно-розовыми, и белыми... Запах от них был такой плотный, сладкий, что уже вся комната пропахла. Но это ещё цветочки, в прямом смысле. Я снова глянула на кровать — а там ещё аккуратно расставлены фирменные пакеты и коробки люксовых брендов — Gucci, Chanel, Dior, Louis Vuitton, Cartier.

То есть сначала Каулитц меня ломает, а потом швыряет в лицо роскошью, будто кость собаке?! И что я должна сделать? Взять и забыть всё дерьмо только потому, что у него толстый кошелёк?!

Пусть засунет свои подачки себе в задницу!

И в этот момент в дверь постучались.

— Мэм, это Ивона, — раздался за дверью аккуратный голос горничной. — Вы уже вышли из ванной? Позволите войти?

— Да, можешь входить, — прохрипела я, отворачиваясь к окну, чтобы она не видела этих проклятых меток.

Дверь позади меня тихо отворилась.

— Уже половина пятого, — деликатно напомнила горничная, переступая порог. — Я принесла вам обед. Вы сегодня совсем ничего не ели. Можно поставить здесь?

Я молча кивнула, даже не оборачиваясь, и тут же услышала, как она поставила поднос на прикроватную тумбочку.

— Мэм, — неловко начала Ивона.
— Пожалуйста, поешьте. Вам нужно восстановить силы.

— Я не голодна, — отрезала я резче, чем собиралась, и всё же не удержалась — кинула короткий взгляд через плечо на её смуглую фигуру в строгой чёрно-белой форме. — Поем позже, когда захочу.

Возникла заминка. Ивона колебалась, зажатая в тиски между приказами Тома и нежеланием вступать со мной в пререкания.

— Прошу понять меня, мисс Рауш, я вовсе не пытаюсь вам перечить... — она переступила с ноги на ногу, опустив взгляд. На мгновение её внимание, кажется, всё же зацепилось за краешек багрового синяка, выглядывающего из-под полотенца, но она тут же тактично отвела глаза, будто ничего не заметила. — Но мистер Каулитц поручил мне заботу о вас на время своего отсутствия. Я обязана следить за вашим питанием, отдыхом и приёмом препаратов, назначенных врачом после аварии. Боюсь, если я не выполню его распоряжений… меня уволят.

С чего бы ему стало важно, как я себя чувствую? Какая этому ублюдку разница, ем я вовремя, сплю или принимаю лекарства? Тут точно есть какой-то подвох. Не верю я в его внезапное великодушие. Наверняка просто контролирует каждый мой шаг, чтобы я и дальше плясала под его дудку.

Ненормальный хрен.

Да и почему Ивона так цепляется за эту грёбаную работу? Я чего-то не понимаю? Он же буквально держит её здесь насильно, разве нет? Или ей реально  хочется пахать на этого недоумка?

Бред же…

Но как бы там ни было, какие бы у неё ни были мотивы, я точно не хочу становиться причиной её проблем. Меньше всего мне нужно, чтобы этот бешеный пёс сорвался на неё из-за моих капризов, наговорил всякого дерьма и в итоге вышвырнул на улицу. Лишаться работы из-за меня она точно не должна.

— Не бойся. Я всё сделаю,— я наконец повернулась к ней лицом.

Глупо было скрываться — после вчерашнего она и так видела меня в самом жалком виде.

— Благодарю вас... — она натянуто улыбнулась, но в её ореховых глазах застыло совсем другое чувство. Жалость. Ей было невыносимо смотреть на то, во что превратил меня Том. — Также сэр велел передать, что конверт на столе ждёт вашего внимания.

Пошатываясь, я добралась до кофейного столика у окна. Дрожащими пальцами сорвала край бордового конверта, достала сложенный листок и принялась вчитываться в написанное:

«Моя дорогая Сильвия, мне пришлось сорваться по делам и оставить тебя одну, хотя, поверь, меня это нихрена не радует. Но есть дерьмо, которое само себя не разгребёт. 

Буду поздно, сладкая. Сегодня особенная ночь — я возвращаюсь на ринг. Этот бой будет моим, и я заберу тебя с собой, чтобы ты своими глазами видела мою победу.

Не отблагодарить любимую женщину после того, как она позволила трахнуть себя в самых грязных фантазиях? Да, я монстр, но не неблагодарная скотина. Осваивайся тут, чувствуй себя полноправной хозяйкой. В конце концов, глупо бояться собственной золотой клетки.

Твой любимый и единственный, Том.»

— Кусок дерьма. — прохрипела я, до побелевших костяшек сжав записку.

Его здесь нет — и вроде бы можно было бы убедить себя, что я свободна. Только вот какой в этом вообще толк? Даже мысли нормально не возникает — сорваться и свалить. Потому что его люди тут везде, как тараканы, которых не выведешь.

Да и куда бежать, если весь мир — это карта, которую он знает наизусть? Куда бы я ни подалась, в какой бы город или глушь ни забилась, Том достанет меня из-под земли. Этот отбитый псих всегда выигрывал в эту жестокую игру в кошки-мышки.

Всегда.

Он знает меня лучше, чем я сама.

— Ивона, — смятая записка полетела в угол, а я бросила короткий взгляд на неё из-за плеча. — Позвонить-то мне можно?

— Можете, — горничная замялась. — Однако все ваши звонки будут отслеживаться. А покидать вы вправе только территорию особняка — за его пределы выходить не разрешается.

Ничего другого услышать и не рассчитывала. Но как мне теперь узнать, что с моей семьёй? Как они там, в порядке ли?

Меня съедает неизвестность. А мама? Офелия ведь уже совсем не та, что прежде. Теперь она места себе не находит из-за меня, я знаю. Она тревожится, по-настоящему за меня переживает, и это при её-то больном сердце... С ней всё хорошо.

Ведь так?..

Да и стоило мне только подумать о ней, как внутри тут же поселилось дурное предчувствие...

Нет, Сильвия, немедленно гони эти мысли прочь.

— Ивона, послушай... — поморщившись, я ухватилась за ноющую поясницу и скованно обернулась к ней. — У тебя не найдётся какой-нибудь одежды для меня? Любой, хоть самой простой. Все мои вещи остались в другой стране... у меня буквально ничего своего нет.

— Ничего своего? — она непонимающе моргнула, а затем чуть нахмурилась. — Мэм… разве мистер Каулитц вам не объяснил?

— И что этот мерзкий потаскун забыл мне сказать?

— Моя одежда вам не понадобится, — горничная сцепила руки перед собой.
— Сэр распорядился подготовить для вас гардеробную.

— Что? — выдохнула я, пятясь от столика медленным, неровным шагом.

— Если вы не против, я с удовольствием покажу вам вашу гардеробную.

— Ладно, — выдохнула я и, чуть замешкавшись, всё же последовала за ней.

Ивона остановилась у неприметной на первый взгляд дальней стены рядом с массивной дверью гардеробной Каулитца. Я сначала даже не поняла, что это тоже вход — пока она не провела рукой по гладкой панели, и часть стены мягко отъехала в сторону.

— Ваша гардеробная.

Передо мной открылось отдельное пространство — практически зеркалка его гардеробной, только посветлее и помягче. Да и больше смахивающая не на гардеробную, а на люксовый бутик, который этот ублюдок спрятал прямо в спальне.

Высокие зеркала от пола до потолка. Ряды встроенных шкафов с подсветкой, которая включалась автоматически, реагируя на движение. Мягкий приглушённый свет, стеклянные витрины для украшений и обуви. У дальней стены высился здоровенный островной стол с мраморной столешницей, а чуть поодаль пристроились туалетный столик и мягкий кремовый диван.

Охренеть...

Я осторожно переступила порог, и босые ступни сразу утонули в мягком, пушистом ковре.

— Она… с его по соседству, — тихо отметила я, не отрывая взгляда от стен.

— Да, — подтвердила Ивона с лёгким кивком. — Мистер Каулитц лично распорядился, чтобы гардеробные были соединены. Так удобнее — они фактически переходят одна в другую.

И ведь правда — через тонкую стеклянную перегородку и полуоткрытый проход отлично просматривалась его сторона. Его гардеробная выглядела темнее, строже, вся в чёрных линиях и холодном металле.

— А то, что здесь лежит... — медленно проговорила я, обходя остров по дуге и вглядываясь в богатство, разложенное передо мной. — Вещи, будто сшитые на заказ специально для моей фигуры, и эти роскошные украшения, на которые мне вечно было жалко тратить деньги, хотя я всегда тайком на них засматривалась, — всё, абсолютно всё в моём вкусе... И это, полагаю, тоже по его указке?

— Да, — опять кивнула горничная, слегка поправив складки на униформе. — Сэр был на сто процентов уверен, что вам всё здесь придётся по душе.

Был полностью в этом уверен, значит? Эта гардеробная даже больше и шикарнее той, что мне выделили в доме у Ферра...

Этот Каулитц что, решил меня так баловать, чтобы ни один другой мужик просто не дотянул до его уровня? Чтобы любой следующий на его фоне выглядел жалким нищебродом?

Хитрый, расчётливый ублюдок.

— А теперь я оставлю вас, мэм, чтобы вы могли спокойно переодеться.

Я молча кивнула ей, и горничная тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Скользнув взглядом по аккуратно развешанным шмоткам, я непроизвольно стиснула зубы до скрежета.

Всё это — от него.

Тем не менее, я обязана всё это на себя напяливать. Разве у меня есть выбор?

Я подошла ближе к одному из шкафов и, даже не вглядываясь особо, выдернула оттуда первый попавшийся комплект светлого белья. Потом двинулась дальше, перебирая вешалки одну за другой.

Слишком вычурно. Слишком откровенно. Слишком «под него».

Наконец, в самой глубине шкафа я нашарила что-то более-менее свободное — длинную тёмную футболку с рукавами чуть не до самых ладоней и мягкие штаны свободного кроя.

Хоть что-то нормальное.

Всё же одеваться, когда всё тело ныло и отзывалось тупой болью при каждом движении, оказалось непросто. Но, как бы тяжело ни было, я всё-таки справилась. С волосами возиться не хотелось совершенно. Да и сил на это не было.

Схватив с ближайшей полки полотенце, я принялась тщательно вытирать влажные волосы. Неуверенно держась на ногах, двинулась к выходу из гардеробной. Я вышла обратно в огромную спальню, всё ещё машинально промакивая волосы полотенцем.

— О, вы уже вышли, — заметила Ивона, мягко улыбнувшись, пока ставила кружку на прикроватную тумбочку рядом с подносом с едой. — Я как раз принесла вам ваш любимый чёрный кофе.

— Ивона, откуда ты знаешь, что я люблю кофе, а не, скажем, чай? — меня невольно разобрала усмешка от того, как лихо она попала в точку с моими вкусами.

— Мисс Рауш, — начала Ивона, отступив от кровати и сцепив пальцы перед собой, — думаю, вам не стоит удивляться, что я теперь знаю о вас довольно многое. Мистер Каулитц перечислил, что вы любите, а чего предпочитаете избегать.

Стоило ей упомянуть его — и улыбку с моего лица как ветром сдуло. Этот подонок уже давно просветил своих людишек обо мне от и до.

— Ты права, — выдохнула я и двинулась к кровати. — А чего я, собственно, удивляюсь...

Нормально усидеть на краю кровати я не могла из-за долбаной боли и скрючилась как столетняя старуха, но терпела. Схватила с подноса тарелку и принялась лениво тыкать вилкой в пюре. Есть не хотелось от слова совсем, но чтобы Ивоне не влетело от этого тирана, я всё-таки отправила кусок в рот.

— Приятного аппетита, мэм, — горничная учтиво склонила голову. — С вашего позволения, я перенесу подарки от сэра в вашу гардеробную. Так вам будет гораздо удобнее.

— Спасибо большое, Ивона, — я слабо улыбнулась и сгребла вилкой следующий кусок.

Я пялилась в одну точку на полу, пока Ивона перетаскивала его дурацкие подарки, и машинально запихивала в рот еду.

Я понятия не имею, что мне теперь делать... Раз он специально потащил меня в клуб, чтобы накачать до беспамятства и трахнуть, — то что, мать его, будет дальше?! Он же прекрасно знает, что по-хорошему я ему не дамся. Значит, и дальше будет либо брать силой, либо снова заливать в меня алкоголь, пока я не превращусь в сумасшедшую дуру.

Вспоминая, как я изуродовала его шею засосами, а спину ногтями... Я невольно зажмурилась и крепче сжала вилку.

До чего же, блять, мерзко от самой себя...

— Мисс Рауш, а почему вы перестали есть? — тихо спросила Ивона, возвращая меня из гнетущих мыслей в реальность.

Я обернулась через плечо. Ивона уже стояла с другой стороны кровати, и подарков на покрывале как не бывало. Даже цветы она перетащила в дальний угол. Шустрая, однако... А я даже не заметила, как она всё это провернула, пока я барахталась в собственном болоте мыслей.

— Прости, — спохватилась я и перевела взгляд на неё. — Просто задумалась.

— Что вы... зачем извеняетесь? — Ивона растерянно прижала руки к груди.
— Может, мне лучше уйти и оставить вас одну?

— Нет! — слишком громко вырвалось у меня, и я тут же выдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Останься со мной, пожалуйста... Иначе в этих четырёх стенах наедине с собой... я просто с катушек съеду. Мне нужно с кем-то поговорить.

Ивона заметно переменилась в лице. Взволнована и сбитая с толку одновременно, хоть и старалась держать марку.

— Садись, — я коротким кивком указала на место рядом с собой.

— Как скажете, — согласилась она, плавно опускаясь рядом со мной. Её  красивые ореховые глаза внимательно и чуть тревожно всматривались в моё усталое лицо.

— Вот одного понять не могу... — начала я, вертя вилку в пальцах. — С одной стороны, мне кажется, будто тебя здесь держат насильно. Но... Ивона, глядя, как ты старательно и безупречно делаешь свою работу, у меня закрадывается мысль, что тебе даже нравится тут работать. Почему ты так боишься увольнения из-за любой мелкой ошибки? Работать на такого ублюдка, как Том... это же ад кромешный.

— Мне и вправду нравится тут работать, — призналась Ивона, слегка улыбнувшись. — Скорее это я держусь за эту работу, а не сэр за меня. Он без проблем мог бы нанять хоть несколько таких, как я, но мистер Каулитц редко подпускает к себе случайных людей. Я всё-таки уже третий год работаю в этом доме.

Я молча закинула в рот кусок котлеты и жевала в полном шоке от того, что моя догадка подтвердилась.

— Всё началось с того... — Ивона опустила голову, машинально теребя край униформы, — что после смерти моей сестры её муж отправил нас с моим восьмилетним племянником в Америку из Западной Африки. Потом у него появилась новая семья, и про собственного сына он будто забыл… просто свалил всю ответственность на меня.

Она тяжело выдохнула.

— Мама с папой давно умерли, оставить мальчика было не с кем. А семья мужа сестры к тому времени вообще перестала поддерживать с нами связь.

— То есть... — я сглотнула, — ты одна тащишь на себе маленького племянника?!

— Да, — прошептала Ивона, не смея взглянуть на меня. — Иногда я думаю… и даже представить страшно, что было бы дальше, если бы сэр тогда не взял меня на работу.

— А ты разве не могла найти работу? — я непонимающе нахмурилась. — Допустим, здесь всё для тебя было в новинку, но с твоим-то опытом! Да такие шишки, как этот подонок, только и хотят нанять кого-то вроде тебя!

— Было бы всё так просто, мисс Рауш, — Ивона грустно улыбнулась, покачав головой. — Я тогда долго пыталась устроиться горничной. Искала объявления, ходила на собеседования, надеялась, что хоть где-то дадут шанс. Но стоило хозяевам увидеть меня, как всё менялось. Одни прямо говорили, что чёрным не место в домах приличных белых, другие вежливо улыбались, а потом отказывали, даже не дав возможности показать, как я работаю. Иногда меня всё же брали. Но, признаться, работницей я там себя почти не чувствовала — скорее человеком, на котором удобно срывать злость. Хозяева постоянно придирались к мелочам, обвиняли в ошибках, которых я не совершала, и убеждали, будто виновата именно я. При гостях могли отчитать, унизить, поставить на место, словно я была чем-то ниже остальных. Часто повторяли, чтобы я держала язык за зубами и не смела перечить, если не хочу оказаться на улице.

Грёбаные расисты. Представляю, каково ей пришлось — в чужом городе, с восьмилетним племянником на руках, обивать пороги в поисках работы, а вокруг одни твари.

— А дети… — Ивона горько усмехнулась, — дети в тех домах порой были ещё хуже взрослых. Подставляли меня, специально устраивали беспорядок, а потом жаловались родителям, будто виновата я. И, конечно, верили не мне. В конце концов всё заканчивалось одинаково — увольнением, насмешками и очередной дверью, закрытой перед носом. Мне тогда было всего двадцать три, и, пожалуй, это был самый тяжёлый год в моей жизни. Целый год, мисс Рауш… Люди даже не смотрели, как я работаю. Им хватало одного взгляда, чтобы решить, чего я якобы стою.

— Я до сих пор считаю тот день, когда впервые встретила сэра, настоящим чудом, — продолжила Ивона, пока я молча слушала её, не перебивая. — Тогда я даже представить не могла, кто он такой. Не знала, что передо мной один из самых влиятельных людей в Америке. Для меня он был просто незнакомцем, который остановился в самый тяжёлый момент... Это случилось в ночь пятого августа. Меня в очередной раз уволили. Я вышла за ворота дома хозяев и просто шла, сама не понимая куда. Помню, плакала тогда так, что почти ничего перед собой не видела. И вдруг заметила, как рядом со мной медленно остановилась дорогая чёрная машина… Я сначала даже испугалась. Подумала — мало ли кто это может быть посреди ночи. Но потом окно опустилось… и я впервые увидела мистера Каулитца.

───···───

5 августа 2022 года. 00:48.

Tom's POV:

— Слушай меня сюда, Уэсли, мне глубоко насрать на твои оправдания! — процедил я в трубку, с силой ударив ладонью по рулю. — Эта безмозглая русоволосая курица, которую ты мне подсунул, умудрилась своими клешнями запороть мои самые новые шмотки в стирке. Она их просто уничтожила, блять! У неё вместо мозгов опилки, раз она не способна даже на бирки посмотреть. Так что засунь своё «извините» себе в задницу, прямо сейчас подними свой ленивый зад и найди мне нормальную, адекватную претендентку на место горничной. Мне нужен человек, который умеет выполнять простейшие обязанности, а не эта ходячая катастрофа!

— Вас понял...

— Идиот хренов, — сквозь зубы процедил я и швырнул мобильник на соседнее сиденье.

Толку от этого дебила, как от козла молока.

Из-за одной безрукой дуры и её тупого куратора у меня сорвана ночь, испорчен гардероб и окончательно добита нервная система. Если Уэсли до завтрашнего утра не пришлёт мне резюме нормальных, вменяемых девок, я лично скормлю его этому самому автомату, который испортил мои вещи.

Посмотрим, как тогда заговорит.

Немного притормозив, я припарковал тачку в паре сотен метров от этого пафосного особняка. Надо было срочно сбить градус кипения, иначе я бы просто перегрыз Цао Юну глотку прямо на переговорах, а сделка мне всё-таки нужна.

Я достал сигарету, щёлкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся, выпуская густой дым в лобовое стекло. Откинув голову на кожаный подголовник, я лениво разглядывал его залитую огнями дом через пелену дыма.

Но не успел я сделать и пары затяжек, как моё внимание привлекла какая-то возня у ворот. Я прищурился. Высокая тёмнокожая мадам в классической чёрно-белой униформе горничной. Она вылетела с его территории, ссутулившись, опустив голову и на ходу размазывая слёзы по лицу ладонями.

О, да ладно. Неужели старик Юн тоже страдает от дефицита нормального персонала и только что знатно отпесочил свою прислугу? Или у них тут свои, куда более грязные китайские церемонии? В любом случае, эта плачущая дамочка прямо сейчас шла в мою сторону.

Зажав сигарету в губах, я крутанул руль и плавно нажал на газ. Она-то шла на автопилоте, уткнувшись носом в свои ладони, и вообще ни хрена вокруг не замечала. Я притёрся к самому краю обочины, остановившись буквально в полуметре от неё. Эффект получился что надо. Заметив боковым зрением внезапно выросшую рядом чёрную тушу моего автомобиля, эта девица аж подпрыгнула на месте. Она резко отшатнулась в сторону и уставилась на тонированное стекло огромными, полными испуга и слёз ореховыми глазами. Я усмехнулся, медленно опустил соседнее стекло и выпустил плотную струю дыма в её сторону.

— Ну и чего мы тут сырость развели, а? — лениво бросил я, вальяжно пригнувшись к соседнему сиденью, чтобы этой было лучше меня видно.

Одной рукой я продолжал постукивать по рулю, а пальцами другой небрежно крутил сигарету, стряхивая пепел прямо на коврик.

— Заметил, что старикан Юн уволил тебя, — я выгнул бровь, сканируя её взглядом с ног до головы. — Что, тоже руки из задницы растут, как у моей бывшей идиотки, или просто под горячую руку попалась?

— Извиняюсь, сэр… — пробормотала эта кудряшка, утирая сопли рукавом формы. — Но… кто вы? Я вас не знаю.

Надо же. Выходит, эта милочка здесь совсем новенькая. Была бы местной или хотя бы немного крутилась в правильных кругах, уже давно бы сопли утёрла и на коленях умоляла дать ей мой автограф. А эта стоит, моргает, как овца на новые ворота.

— Том Каулитц, — представился я, хмыкнув и лениво откинувшись на сиденье. — Честно, я прям редко вижу людей, которые понятия не имеют, кто я такой. Будто из пещеры только что вылезла. Ну да ладно. Разузнаешь обо мне как-нибудь сама на досуге, интернет тебе в помощь.

Я затянулся последний раз и выбросил бычок в окно, к её ногам, после чего снова в упор уставился на девицу.

— А сейчас ответь на мой вопрос, — протянул я, поправив бандану. — Что ты такого натворила, что этот старый хрыч выставил тебя за ворота?

— Я ничего не делала… — она неловко отступила на шаг, прижимая сумку ближе к себе. — Я правда выполняла свою работу как надо, сэр! У меня есть опыт. Достаточный, чтобы справляться с любым домом. Но как только я сюда переехала… всё стало иначе. Меня будто просто не хотят видеть здесь. Не как работницу — как человека вообще. Мне постоянно создают проблемы на пустом месте. Подставляют, перекручивают всё так, будто это моя вина... и потом находят повод, чтобы выгнать. Иногда даже не утруждаются объяснениями — просто ставят перед фактом. И всё...

Теперь-то я понял, в чём проблема. В этом мире, блять, до сих пор полно конченых расистов. Уж не думал, что старик Юн из этих повёрнутых, но, походу, маразм крепчает. Какая мне, нахер, разница, чёрная она, белая или в крапинку, если баба нормально выполняет свою работу? Она должна драить полы и блестяще выполнять обязанности, а не подходить под чьи-то тупые расовые стандарты. Юн реально лишился остатков своего узкоглазого мозга, раз устраивает такие сцены из-за цвета кожи.

Кудряшка высокая, статная, форма сидит как надо, да и раз Юн держал её у себя, значит, шмотки она, в отличие от моей русоволосой катастрофы, стирать умеет.

Уэсли как раз ищет мне горничную, а тут перед носом стоит готовый вариант, которому позарез нужна работа.

— Так, хорош ныть. — оборвал я её, открывая бардачок и доставая оттуда пачку баксов. Я отсчитал пару купюр и швырнул ей прямо через открытое окно. — Утри сопли. Считай, что твой счастливый день настал, и вместо старого китайского расиста ты получила меня. Как тебя зовут?

Она застыла на месте, как вкопанная, и уставилась на меня своими огромными глазищами, в которых чистый шок смешался со слезами.

Бедняжка, походу, вообще перестала соображать, что происходит. Стоит, молчит и только переводит ошарашенный взгляд то на меня, то на баксы, которые я швырнул ей под ноги.

Я шумно выдохнул, оперевшись локтем о руль и подперев подбородок ладонью. Наблюдать за её ступором было, конечно, забавно, но моё терпение — штука очень ограниченная.

— Эй, алло, приём! Земля вызывает... как тебя там? — я щёлкнул пальцами, заставляя её наконец отомкнуть.
— Деньги с земли подними, пока ветром не унесло, и пасть закрой, а то муха залетит. Я задал конкретный вопрос: как звать? Шевелись, у меня сделка на носу, я не собираюсь торчать тут до утра.

— П-простите! — она суетливо опустилась на корточки, собирая раскиданные купюры, будто боялась, что я передумаю в любую секунду. — Я очень вам благодарна… даже не знаю, как выразить это словами...

Когда эта наконец запихала бабки в сумку и выпрямилась, я чуть наклонил голову.

— Я Ивона Менса, — она наконец выдавила из себя пару слов.

— Ивона, значит, — повторил я, и откинулся на спинку кресла, закинув руки за голову. — Тяжко тебе приходится уживаться в этом дерьмовом городишке, верно? Сплошные мудаки кругом.

Девка вроде не совсем безнадёжная, исполнительная, просто запуганная. Самое то для моего дома.

— Короче, слушай сюда, Ивона, — я подался вперед. — Я сейчас дам тебе номерок одного из своих людей. Наберёшь его, объяснишь, что ты от меня, он тебя встретит и лично ко мне проводит. Не дай бог ты кому-то вякнешь мой адрес или начнёшь болтать языком, поняла меня? Я этого очень не люблю, и проблемы тебе тогда обеспечены такие, что дедуля Юн покажется тебе святым. Приедешь, покажешь мне, на что ты способна. Если мне реально понравится, как ты работаешь — ты принята. О бабках, моих личных правилах и прочей бытовой херне обговорим уже на месте, после того, как я вынесу свой вердикт. Усекла? Набирай моего человека, его зовут Уэсли.

───···───

— Миссис Рауш... если бы вы только знали, какой счастливой я была в ту ночь, — на её лице снова появилась тёплая улыбка, словно она до сих пор не могла осознать, как сильно тогда изменилась её жизнь. — Сэру пришлась по душе моя работа, и он решил оставить меня. Честно сказать, я тогда едва не расплакалась от радости. Сейчас мне уже двадцать шесть, а моему племяннику одиннадцать. Благодаря этой работе я снимаю для нас небольшую, но хорошую квартиру в центре города, оплачиваю ему учёбу, могу купить всё необходимое… да и просто порадовать его тем, о чём он попросит. А жалование, которое выплачивает мне сэр… — она тихо усмехнулась, слегка качнув головой. — За такие деньги у прежних хозяев мне пришлось бы работать едва ли не полгода, и то без гарантий, что мне вообще заплатят сполна.

Том — единственный, кто протянул ей руку, и тот оказался чудовищем.

— Вот потому-то я так и боюсь допустить хоть малейшую ошибку, мисс Рауш, — Ивона наконец подняла на меня взгляд. — Если я всё испорчу, моя жизнь снова пойдёт прахом… и этого я себе уже не прощу. Да, работать на мистера Каулитца — дело нелёгкое, порой настоящий ад. У него тяжёлый характер, и гневить его лишний раз никто не хочет. Но если делать всё как следует, не спорить, выполнять свою работу и слушаться его, тогда он может и не причинить вреда. По крайней мере... я стараюсь верить именно в это.

Знай Ивона, что Том — Опер, она бы мне точно об этом рассказала без всяких сомнений... Выходит, он скрывает это даже от своих людей.

— Прошу меня простить, мэм, что-то я совсем разговорилась, — Ивона поспешно поднялась со своего места.
— Господи... вы ведь и половины не съели!

— В меня уже не лезет, Ивона.

— Что ж, уже хорошо, что вы хоть немного поели, мисс Рауш, — она мягко улыбнулась, осторожно забирая у меня тарелку, в которой всё ещё оставалась еда, и аккуратно ставя её на поднос. — И это уже дело. Тогда, с вашего позволения, я схожу и принесу вам таблетки.

— Хорошо, — кивнула я, провожая её взглядом.

Как только Ивона вышла, я уставилась в окно. Отсюда не сбежать. Максимум, что мне светит, это расхаживать по территории. Но я ведь должна что-то предпринять, чёрт возьми... Я не могу допустить, чтобы внутри меня вызревал его ребёнок. Ему просто нужна ещё одна игрушка, а я не собираюсь гробить жизнь собственному малышу!

Если бы я и хотела завести ребёнка, то только от любимого мужчины, а этот Каулитц мне омерзителен! Я его ненавижу, мать его, я клянусь — однажды я его прикончу!.. Он отравляет жизнь всем, до кого дотягивается, и точно так же испоганит жизнь своему ребёнку.

У меня не остаётся выхода, кроме как просить помощи у Ивоны — она-то точно может выходить за эти проклятые ворота.

— А вот и ваши лекарства, мисс Рауш, — Ивона вернулась в комнату с небольшим контейнером в руках и сразу подошла к прикроватной тумбочке, ставя его рядом. — Это всё нужно принять по очереди, после еды, как велел врач, — она открыла контейнер и мельком проверила содержимое. — А потом вам лучше прилечь и немного поспать. До приезда сэра ещё достаточно времени, так что вы можете спокойно отдохнуть и набраться сил.

— Поняла, — выдохнула я, переводя взгляд с контейнера на неё. — Ивона... можно тебя ещё кое о чём спросить?

— Можете спрашивать всё, мисс Рауш, — горничная перевела всё своё внимание на меня, слегка выпрямившись.

— Поскольку я заперта в этих четырёх стенах и не могу выйти за ворота... — я положила руки на колени. — Ты ведь можешь, верно? Ты же возвращаешься к себе домой и приходишь сюда работать. А во время смены тебе можно покидать этот особняк? Том сам написал, что я теперь тоже хозяйка его дома, а значит... я могу отправить тебя за одной важной для меня вещью?

— Мисс Рауш… — неуверенно начала Ивона, опуская взгляд и сцепляя руки за спиной. — Даже несмотря на то, что я работаю здесь уже не первый год, мистер Каулитц всё равно мне не доверяет. Совсем. Каждый раз, когда я приезжаю на работу, охрана проверяет меня с головы до ног. Мою сумку буквально выворачивают наизнанку. Мне запрещено приносить с собой что-либо, кроме самых необходимых вещей. И… — она на мгновение запнулась, — покидать территорию во время работы мне тоже нельзя. Здесь всё под строгим контролем, мэм. Так же, как и вам сейчас.

Вся моя наивная надежда была только на Ивону. Думала, у неё есть разрешение выходить за пределы, ну, или она как-то исхитрится. Рассчитывала, что она притащит мне противозачаточные, и проблема решится...

— Что такое, мэм? — Ивона встрепенулась и сразу шагнула ближе.
— Вы… вы что, плачете?

— Да ну, глупости какие... Просто ветер, наверное, или ресница попала, — отбрехалась я первым попавшимся враньём, и тут же дёрнула головой в сторону.

— Пожалуйста, мэм, скажите, что случилось! — Ивона быстро опустилась рядом со мной, стараясь быть как можно аккуратнее и не нарушить моё личное пространство. Её тёплые руки осторожно накрыли мои сжатые на коленях кулаки. — О какой вещи шла речь? Что именно вас так расстроило?

— Говорю же, всё нормально! — горло сдавило, и как я ни крепилась, дрожь всё равно просочилась наружу.

— Я, разумеется, не вправе читать вам нотации… — тихо начала Ивона, не отводя от меня обеспокоенного взгляда. — Но… если вы будете всё держать внутри, а снаружи делать вид, будто всё в порядке, вы ведь только медленно разрушаете себя. Я уже поняла, что это как-то связано с мистером Каулитцем… и если вы не хотите говорить об этом — я не буду давить, правда. Я понимаю.

От её тревоги за меня я чувствовала, как расползаюсь на куски. Каждое её слово, каждый обеспокоенный взгляд будто натягивали невидимые нити, и я уже слышала, как они лопаются внутри.

— Но... — она на секунду замолчала, затем чуть мягче добавила: — вам не нужно стыдиться слёз. Мы ведь не машины… мы люди. И какими бы сильными мы ни пытались казаться, всем иногда просто не хватает тепла.

Это стало последней каплей. Меня просто выбило начисто, и я больше не могла держать в себе этот тихий, жалкий плач.

— Вы молодец, — похвалила Ивона, осторожно проведя ладонью по моей спине. Она неуверенно, но очень бережно притянула меня ближе, заключая в тёплые объятия. — Поплачьте, вам станет легче… правда. Я рядом, всё будет хорошо, мисс Рауш… всё обязательно наладится.

— Ивона... — мой голос сорвался, плач лопнул и превратился в рыдания.

Она тут же обняла меня крепче и начала тихонько качать из стороны в сторону, перебирая мои волосы.

Я ревела у неё на плече, как маленькая плакса. Стыд жёг изнутри, я корила себя за эту дурацкую слабость. Но при этом... в её руках мне и вправду становилось легче. Тихо, уютно, как в детстве, когда казалось, что взрослые защитят от всего.

— Вам не обязательно сейчас объяснять или оправдываться, — мягко продолжала Ивона, не размыкая объятий. — Я верю, что однажды вы сможете уйти от мистера Каулитца… что вы ещё сможете жить спокойно и по-настоящему счастливо. Просто… такие вещи не приходят сразу. Жизнь не вознаграждает за боль так быстро, как нам бы хотелось. Иногда приходится пройти через всё до конца, выдержать каждое испытание… прежде чем появится хоть какая-то свобода. Но я уверена, что у вас она будет, мисс Рауш, потому что вы сильная женщина.

Да что бы я тут без Ивоны делала... Я мёртвой хваткой вцепилась в её униформу и ревела, пока слёзы не кончились подчистую. Она всё это время молчала, не лезла с расспросами, просто держала меня. Я даже «спасибо» сказать не могла — глотку свело намертво. А она только сильнее прижимала меня, пытаясь руками унять эту дурацкую дрожь, которая никак не хотела проходить.

— Вы уже успокоились, да? — Ивона немного отстранилась и мягко взяла моё мокрое от слёз лицо в ладони.

— Спасибо... — стыдно было поднять глаза, но я должна была это сказать.

— Посмотрите на меня, пожалуйста, — попросила Ивона, бережно вытирая слёзы с моего лица подушечками пальцев. — Запомните: я всегда рядом и всегда готова помочь вам в такие моменты.

Я только коротко кивнула, а потом заставила себя перестать терзать и так уже искусанные губы. Даже попыталась улыбнуться. Вышло, наверное, жалко и кривовато, но это была искренняя попытка.

— Выпейте лекарства и обязательно отдохните, — Ивона мягко улыбнулась в ответ. — Вам сейчас нужен покой. А если вдруг что-то понадобится, просто позовите меня, ладно?

Я молча кивнула, соглашаясь, и Ивона вышла из комнаты. Я перевела взгляд на контейнер с таблетками, пододвинулась ближе к прикроватной тумбочке и выпила по очереди всё, что было в рецепте от врача. Потом просто откинулась на подушку и легла, глядя в потолок.

Уже целый час я ворочалась без сна. Одеяло то натягивала до ушей, то отпинывала в сторону — всё без толку. Сон не шёл, зато мысли шли косяком, и одна хлеще другой.

Этому дьяволу теперь ещё проще держать меня на коротком поводке — у него же есть запись того нашего разговора про Офелию. Но если я смогу найти эту запись и уничтожить, то он лишится своего главного козыря.

Но куда он её дел? Вопрос вопросов. Может, он всегда держит компромат при себе, а может, надёжно припрятал в доме... Мне нужно обшарить всё, прежде чем делать выводы.

Я медленно села на край кровати, свесив ноги, и взгляд сам собой прилип к его гардеробной. А что, если у него там припрятан сейф? В конце концов, гардеробная — идеальное место, чтобы спрятать что-то важное среди кучи дорогих тряпок.

Первым делом я обыщу именно её.

Я встала и поплелась к его гардеробной на ватных ногах. Открыв дверцы, я принялась перебирать вешалки одну за другой — вдруг сейф вмонтирован прямо в стену за рядом костюмов? Ничего. Тогда я тяжело опустилась на корточки и обшарила все обувные коробки — и там тоже пусто.

Да твою же мать, я перетряхнула здесь всё, что можно, и ровным счётом ничего не нашла. Я кружила на месте, как дура, лихорадочно соображая, что же я упустила, и тут мой взгляд зацепился за собственное отражение во втором зеркале — том, что в резной раме.

Погодите-ка...

Я медленно приблизилась, присмотревшись как следует. Это зеркало поменьше было не просто прибито к стене, как большое. Оно сидело в нише, и края рамы подозрительно плотно прилегали к стене, будто это вовсе не зеркало, а скрытая дверь, замаскированная под зеркало.

Я надавила на раму, сдвигая её вбок. Что-то тихо щёлкнуло, и зеркало плавно уехало в стену, а за ним обнаружился тёмный проём.

На кой чёрт Каулитцу потайная дверь за зеркалом в гардеробной? Сколько их вообще в этом доме — парочка? Дюжина? Что ещё этот ублюдок прячет за фальшивыми стенами? У него тут целый лабиринт скелетов в шкафу, и я только что наткнулась на один из входов.

Там определённо что-то есть. Может, я найду ту самую запись и ещё кучу всего, о чём даже не догадываюсь, но... этот тёмный проём уходит вниз по лестнице, и там ни единого грёбаного лучика света. Сколько раз я уже совала нос куда не просят в дела Тома, и каждый раз выгребалось такое дерьмо, что расхлёбывать приходилось своей шкурой.

Но его ведь здесь нет. Он убрался по делам, а это значит, что я могу туда спуститься.

Лестница, круто уходящая в темноту, выглядела узкой и до жути ненадёжной. Я сделала неуверенный шаг на каменную площадку и тут же покачнулась — отсутствие перил меня просто выбесило. Инстинктивно взмахнув руками, чтобы не загреметь кубарем в эту чёртову бездну, я кончиками пальцев задела что-то шершавое, едва заметно выступающее из кладки. Штукатурка посыпалась от прикосновения, и я нащупала маленький рычажок.

Неужели выключатель?!

С тихим выдохом облегчения я повернула его до щелчка. Где-то глубоко внизу, с неохотным гудением, зажглась одинокая пыльная лампа, выдрав из мрака лишь начало следующего пролёта. Освещение — дерьмовее не придумаешь. Я набрала полную грудь воздуха и начала спуск. С каждым шагом воздух становился всё плотнее и холоднее, пропитанный запахами сырого камня, вековой пыли и чего-то неуловимо металлического, отдающего старой кровью.

Меня не отпускало гнетущее чувство, что я спускаюсь не просто в подвал, а в самое сердце его тайн. Звук моих собственных шагов казался предательски громким в этой могильной тишине, и где-то на середине лестницы мне вдруг почудился ещё один звук — не мой. Словно из темноты снизу, куда ещё не дотягивался хилый свет лампы, доносилось размеренное, влажное капанье.

Спустившись наконец на твёрдый пол, я очутилась в узком, тесном коридоре, стены которого были грубо выложены неотёсанным камнем. Воняло здесь уже откровенно затхлостью и гнилью. Та самая мутная лампочка болталась на кривом проводе прямо перед тяжёлой, обитой железными полосами дверью в самом конце прохода. Капли, которые я слышала, срывались откуда-то сверху и разбивались о каменный пол прямо у порога, оставляя на нём тёмное, маслянистое пятно. Я подошла ближе, сглотнула вязкую слюну и поняла, что это, блять, не вода.

Откуда здесь кровь?! Надо по-быстрому разобраться, что это за гиблое место, и сваливать отсюда. Запись я тут точно не найду, но нутром чую — здесь определённо есть что-то важное.

Я с тяжёлым сердцем ухватилась за холодное железное кольцо. Ну, была не была. Потянула, и дверь отозвалась таким протяжным, жутким скрипом, что я вздрогнула всем телом. Застыла как вкопанная, прислушалась к тишине за спиной. Вроде никто не услышал, никто не идёт. Переведя дыхание, я боком протиснулась в приоткрытую дверь — и тут же остолбенела на пороге.

Увиденное меньше всего напоминало подвал. Я разглядывала широкий коридор, уходящий вдаль и исчезающий в холодной белёсой дымке. Голый бетонный пол тускло блестел под ногами, мёртвенно-серые стены давили со всех сторон, а сверху всё это заливали длинные люминесцентные лампы.

С обеих сторон коридора, через равные промежутки шли ряды тяжёлых бетонных дверей. Глухие серые плиты без ручек или замков, только узкие зарешеченные окошки на уровне глаз. Вылитая психиатрическая лечебница, только заброшенная и от этого ещё более жуткая.

Я шла на негнущихся ногах по самому центру этого страшного коридора, и вдруг заметила в конце большое круглое зеркало в рост человека, в тяжёлой металлической раме. Выпуклое, как рыбий глаз. Оно уродливо искажало всё вокруг, и я увидела в нём себя — сжатую в комок, крошечную фигурку на фоне бесконечного ряда одинаковых дверей.

Меня мутило от ужаса, но проклятое любопытство всё равно толкнуло вперёд. Я подошла к первой двери слева, задержала дыхание и заглянула в окошко. Внутри была камера — даже не комната, а коробка, вся обитая грязным, засаленным войлоком. На голом полу, спиной ко мне, скрючилась женщина. Серое больничное рубище едва прикрывало её истощённое тело. Запястья и лодыжки были закованы в широкие кожаные ремни с металлическими пряжками, короткая цепь тянулась от них к ржавому кольцу в полу. Она раскачивалась — туда-сюда, туда-сюда, как заведённая.

Я не могла понять, что здесь вообще творится. На кой чёрт Том держит её взаперти, в этой обитой войлоком коробке? И, судя по количеству дверей, она тут далеко не одна. Это что, его личная тюрьма для должников? Или для тех, кто перешёл ему дорогу, и таким способом он просто убирает неугодных с глаз долой, запирая их в этом бетонном гробу? Чёрт... да она же вылитая пациентка психушки! Он что, похищает людей из лечебниц?! Или они слетают с катушек уже здесь, в этом кошмаре?

Вдруг, словно почувствовав мой взгляд, она резко оборвала своё жуткое покачивание на полудвижении. Её голова дёрнулась в мою сторону, и я отшатнулась от окошка, едва не вскрикнув. Сальные, спутанные патлы свисали вниз, полностью закрывая лицо, но я видела, как напряглось её тело.

Жуть кромешная!

Я перешла к следующей двери, и сердце опять ухнуло в пятки. За ней, в такой же мягкой камере, сидел мужчина. Он вжимался спиной в стену, скованные руки безвольно лежали на коленях. Но его голова… она была запрокинута назад, а выпученные, налитые кровью глаза бешено вращались в орбитах, ни на чём не фокусируясь, будто он следил за роем невидимых мух, кружащих под потолком. Губы беззвучно шевелились, он вёл скоростную, безмолвную беседу с кем-то, кого видел только он сам, и время от времени его рот растягивался в жуткой, бессмысленной ухмылке, обнажавшей серые, стёртые до мяса дёсны. А потом он начал смеяться. Сухой, лающий кашель переходил в беззвучные конвульсии, сотрясавшие всё его тело так, что цепи на запястьях начинали мелко и жутко позвякивать.

Третье окошко. Здесь на корточках, вжавшись в самый дальний угол, сидел старик — иссохший, похожий на скелет, обтянутый пергаментной кожей. Он не раскачивался и не смеялся. Он пялился прямо на дверь, прямо на меня, и медленно, ритмично долбился затылком о мягкую стену. Его запавшие глаза горели из-под седых кустистых бровей осмысленной, совершенно безумной ненавистью, а длинные, грязные ногти скребли по войлочной обивке, оставляя на ней рваные борозды.

Мой рассудок начинал вибрировать в такт этим мерзким звукам, и я поспешила отвернуться, вжавшись спиной в холодную бетонную стену коридора.

Трясясь всем телом, я заставила себя отлипнуть от стены и подойти к четвёртой двери. Ноги подкашивались, внутренний голос орал благим матом бежать прочь, но какая-то болезненная, гипнотическая сила уже притянула мой глаз к очередному зарешеченному окошку.

В этой камере стоял полумрак. Видимо, лампа под потолком почти отжила своё и теперь лишь слегка тлела, испуская тусклое свечение. Сначала мне показалось, что здесь никого нет. Но стоило приглядеться, и на полу в дальнем углу я разглядела скрюченную фигуру. Лысый смуглый мужчина лежал на боку лицом к стене, в позе эмбриона. Больничная роба болталась на его иссохшем теле, как на вешалке. Я вгляделась до рези в глазах и различила, как его рёбра прерывисто вздымаются.

Живой. Но в каком состоянии...

— Сюр-приз! — разом выкрикнул он срывающимся фальцетом и тут же захихикал, захлёбываясь слюной. — Сюр-приз-сюр-приз... ско-ро-ско-ро-ско-ро…

Нет... только не это. Я узнаю этот голос, я не могу его не узнать. Но это ведь невозможно — он не может быть здесь, это не он! Господи, я правда сошла с ума? Это же просто ошибка, да? Мой мозг сломался и подкидывает мне самые страшные кошмары в реальности?!

Всё в порядке, Сильвия, не плачь.

— Н-На... — заикалась я, как испуганный ребёнок, не в силах выговорить имя до конца. — Найджел... скажи мне, что это не ты...

Я прикусила кулак, чтобы не закричать, и снова заставила себя посмотреть.

— Пальчики-мальчики… пальчики считают… раз, два… раз, два… — шелестел Найджел, и его скованные руки мелко дёргались, словно он и впрямь пересчитывал невидимые пальцы. — Тик-так, тик-так, хозяин-хозяин ходит так… ботинки стучат… тук-тук… тук-тук… слышу… слышу… я слышу всё… стены дышат, стены говорят, а я слушаю… уши-ракушки всё слышат…

Раздалось тихое, дребезжащее хихиканье, и он резко повернул голову. Меня как будто ударили под дых. Я впервые увидела лицо Найджела в этом состоянии: впалые щёки, заострившиеся до предела скулы, и этот безумный глаз, налитый кровью, косящий в мою сторону. Он не смотрел на меня, он именно чуял, как дикий зверь. Его губы разъехались в гримасе, которую при всём желании нельзя было назвать улыбкой, но это она и есть.

Так он мне улыбался.

— Сегодня, сегодня ночью… — зашептал он снова, и голос его упал до заговорщицкого шёпота, — сегодня я обрету свободу… это мой подарочек от хозяина, мой особенный подарочек… он обещал, обещал… только мне… не им, нет, тем дурачкам за стенками не даст, а мне даст… я хороший, я самый хороший… я умею ждать… я научился… червячки в земле тоже ждут, и я жду…

Его глаз закатился — я увидела только жёлтый белок, исчерченный полопавшимися сосудами, — и он затих так же внезапно, как и заговорил. Всё стихло, кроме его губ. Они беззвучно двигались, пережёвывая одно и то же слово, раз за разом, как зацикленная молитва.

Бедный Найджел... Слёзы текли беззвучно, я уже не могла стоять на подкашивающихся ногах и просто сползла вниз, ударившись лбом о дверь. Я скребла ногтями по металлу, будто могла прорвать эту проклятую дверь и вытащить его оттуда.

Сколько? Сколько времени он провёл в этой камере, наедине со своим разрушающимся рассудком, пока я была в Париже, в тепле и уюте, и ни о чём не догадывалась?

Что этот конченый ублюдок Том с ним сотворил за всё это время?! За что он запер его здесь, как животное? Что Найджел ему такого сделал?! Он же теперь полностью не в себе... Да и его бормотание про свободу — никакая это, нахрен, не свобода! Каулитц заставил его называть себя хозяином, выжег ему мозги дотла. Как бы я сейчас ни хотела, чтобы Найджел вспомнил меня, узнал, — нельзя.

Нельзя провоцировать панику. Я только сделаю всё в сто раз хуже.

— Кто здесь? Выходи. Я тебя вижу! — вкрадчиво прошипел он, и от этих слов по моему позвоночнику пробежала ледяная змея ужаса.

Откуда он мог знать, что я сижу здесь, прижавшись к двери? Как он мог меня видеть, если лежал лицом к стене?

— Нет... нет-нет-нет-нет-нет... — забормотал Найджел скороговоркой, и голос его взлетел до панического, срывающегося визга. — Нет, не подходите! Я ничего не делал! Я ничего! Я хороший! Я сидел тихо! Я пальчики считал, только пальчики, больше ничего!

Пришлось вскочить на ноги и снова прилипнуть к окошку. Найджел больше не лежал в своей эмбриональной позе. Он извивался на полу, как в припадке, скованные руки и ноги дёргались в разные стороны, цепи натягивались до предела и гремели.

— Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — захлебывался он рыданиями, и слезы ручьями текли по его впалым щекам, смешиваясь с пеной, выступившей в уголках рта. — Не надо иголки! Не надо ту дрянь! Она жжется! Не вкалывайте! Не вкалывайте мне эту дрянь!

Кого Найджел видит в своём больном бреду? Тех, кто приходил к нему от Тома? Какие ещё, чёрт возьми, иголки?! Что за дрянь они ему вкалывали? Неужели Каулитц не просто держит их здесь, а ещё и ставит на них какие-то опыты, пичкает наркотой или какой-то дрянью, от которой люди превращаются в это?!

Найджел вдруг захрипел, подавился кашлем, и тут же его тело затряслось в беззвучных рыданиях. Я смотрела на него сквозь решётку, и по моим щекам тоже текли слёзы. Он свернулся обратно в клубок, дрожал как осиновый лист на ветру, и продолжал причитать уже почти шёпотом, сквозь всхлипы и стоны:

— Мама! Мамочка, забери меня отсюда! Здесь темно и холодно, и они опять пришли с иголками! У них длинные-длинные иглы, они достают до самого сердца! Я не хочу, не хочу больше! Я устал, мама, я так устал бояться! Скажи им, чтобы они ушли! Скажи им, что я уже наказан! Я наказан, наказан, миллион раз наказан, я выучил урок, я больше никогда-никогда-никогда не буду трогать чужое!

Чужое... Я — чужая собственность в его глазах. Чёрт возьми... Найджел попал сюда из-за того случая?! Два года назад, дом миссис Лоррейн... Он всего лишь обнял меня, когда я плакала, пытался утешить — ничего больше! А Том, оказывается, следил за нами. Следил и сделал свои больные, извращённые выводы. Он же ни одному мужику не позволит ко мне прикоснуться, даже с самыми невинными намерениями, воспринимает меня как свою собственность.

Если бы только его мать Ирэн не завела тот разговор о моём изнасиловании... Если бы миссис Лоррейн не привела меня тогда к себе... Найджел бы никогда ко мне не прикоснулся, и он был бы сейчас на свободе! А не здесь, в этом аду....

Я виновата перед ним.

Меня сжирало грёбаное чувство вины. Я больше не могла смотреть на то, как он мучается. Просто не могла. Я медленно, покачиваясь, отошла от двери, с трудом переставляя дрожащие ноги, и крепко обхватила себя за плечи.

Прости меня, Найджел. Прости, что я не могу тебя вытащить. Прости, что я здесь, но ничего не делаю. Прости, что слышу твои крики и просто... ухожу...

Я развернулась и побрела прочь из этого кошмарного места. Последние ступени дались мне почти вслепую — слёзы заливали глаза, превращая всё вокруг в мутное, расплывчатое пятно. Кое-как выбравшись наружу, я снова стояла в его гардеробной. Руки тряслись, пока я нажимала на скрытый механизм. Дверь встала на место и страшная лестница исчезла, спрятавшись за зеркалом. А я не смогла больше стоять. Прислонилась спиной к холодному стеклу и сползла на пол, задыхаясь в рыданиях.

Сколько ещё? Сколько можно? Когда я наконец перестану калечить всех, кто оказывается рядом?! Одним своим существованием я приношу людям только боль. Когда это закончится?!