Глава 3. Судьба стелила нам путь ещё с детских лет.

💿Песня:
Crystal Castles — Leni

Я резко вынырнула из сна, в голове ещё мелькали обрывки той чудовищной аварии, и первое, что я ощутила, это дикую тяжесть в черепе, будто туда кирпичей насыпали. Лежала на больничной койке, и всё вокруг какое-то мутное, словно сквозь грязную плёнку смотрю. Я подняла глаза на белый потолок, а он плавал, дрожал, то расплывался, то снова собирался в чёткие линии.

Сквозь этот туман начал пробиваться противный писк какого-то аппарата. Я с трудом повернула голову и увидела рядом стойку с капельницей, прозрачная трубка тянулась к моей руке. В вену был воткнут катетер, замотанный пластырем, а на пальце мерцал красным датчик, отслеживающий пульс.

Под этим больничным халатом я нащупала, что грудь туго-натуго перемотана эластичными бинтами. До лба даже прикасаться не стала, и так понятно, там повязка.

Я с трудом приподнялась, опираясь на локти, и аппаратура рядом зашлась ещё более истеричным писком. Меня саму трясло, голова кружилась, но внутри что-то не даёт покоя... холодная такая тревога, как будто случилось что-то важное, а я валяюсь тут бесполезным куском мяса.

Свесила ноги с койки, и пол оказался ледяным, даже сквозь больничные носки обжёг ступни холодом. Трубка от капельницы натянулась, я раздражённо дёрнула её, потом аккуратно сняла прищепку с пальца.

Не обращая внимания на писк аппаратуры, вытащила иглу катетера из вены. На коже выступила маленькая капелька крови, но я просто вытерла её о халат, не почувствовав боли. Голову снова сжало тупым обручем боли. Когда отпустило, заметила на тумбочке медицинскую карту.

Моя, судя по всему. Я протянула руку, взяла её и начала рассеянно листать. Нашла взглядом диагноз и пробежала пальцем по строчкам:

— Лёгкая черепно-мозговая... сотрясение... ушиб грудной клетки... — губы сами шептали вслух. — Рассечение лба, четыре шва.

В этот момент, пока я читала, дверь в мою палату без стука распахнулась. Я вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. На пороге, тяжело дыша, стояла Бритни. Через плечо у неё была перекинута спортивная сумка.

— Бритни? — я отложила карту и с недоумением уставилась на неё. — Ты чего так рано? И что за багаж?

Она молча прошла в палату, осторожно прикрыла за собой дверь, поставила сумку на пол рядом с моей койкой и тяжело опустилась на стул.

— Как ты себя чувствуешь? — отмахнулась она, и в её голосе звучала такая тревога, словно она куда-то ужасно торопилась.

— Более чем нормально, учитывая обстоятельства, — я нахмурилась, вцепившись в подол больничного халата. — Но почему ты так напряжена? Что с Биллом?

— Он часа два назад очнулся, — выдохнула она. — Врачи говорят, операция прошла успешно. Пулю достали, кровопотерю восполнили. Он в реанимации, в сознании.

— Слава богу, — прошептала я, прижимая руку к груди. — Я так боялась, что...

— Кайла, — Бритни резко оборвала меня, выудила из кармана брюк мобильник и принялась что-то искать, хмуря брови.
— Ты должна это видеть.

— Что? — я нахмурилась, не понимая.

Она протянула мне телефон, и я увидела заголовок новостной статьи. Руки противно задрожали, когда я взяла его. Поднесла ближе, и пробежалась глазами по кричащему заголовку:

«В ЦЕНТРЕ СКАНДАЛА: БЫВШИЙ СТРАЖ ПОРЯДКА САМ СТАЛ ФИГУРАНТОМ ДЕЛА. В ТЕРАКТЕ У МЭРИИ ПОДОЗРЕВАЮТ ЭКС-ДЕТЕКТИВА БИЛЛА КАУЛИТЦА. ТЕМ ВРЕМЕНЕМ РАСКРУЧИВАЕТСЯ НОВОЕ ДЕЛО: КРИМИНАЛИСТ КАЙЛА БЛЕЙЗ ОБЪЯВЛЕНА В РОЗЫСК В СВЯЗИ С ПОКУШЕНИЕМ НА ЖИЗНЬ НАСЛЕДНИКА ИМПЕРИИ МАКСИМИЛИАНА ДЕ ВИЛЬФОРА.»

А ниже — фото моё и Билла.

— Что за хрень? — выдохнула я, перечитывая строчки снова и снова.
— Да это же бред сивой кобылы! Нас подставили, Бритни!

— Поверь, я знаю, — перебила она, вынимая телефон из моих дрожащих рук. — Но полиция уверена в обратном. И они уже растрепали эту историю всем СМИ. Ваши с Биллом фотки теперь везде, Кайла. Во всех чёртовых новостях!

— Просто смешно! — я вскочила с койки, игнорируя протестующее тело.
— Фредерик? Тот самый, который на всех благотворительных вечерах светится? Он не мог быть с ними! Это какая-то чудовищная ошибка!

— Это пришло мне на почту за десять минут до того, как я выехала, — она сосредоточенно листала что-то, затем протянула мне телефон. — Взгляни.

На ночной фотографии был запечатлён труп темноволосого мужчины около тридцати лет, лежащий лицом к камере. Он был распластан на асфальте: руки раскинуты в стороны, глаза открыты и пусто смотрят в никуда остекленевшими зрачками. Рядом с его головой валялась та самая карнавальная маска. И одежда… Всё чёрное, мешковатое, те же самые ботинки.

Один в один тот ублюдок, которого застрелила я.

— Не может быть... — выдохнула я, и замотала головой, отрицая увиденное.
— Этого не может быть. Это же... это же...

— Фредерик де Вильфор, — закончила за меня Бритни.

Фредерик? Но как? Зачем? Почему?!

— У самого месье де Вильфора сейчас проблем выше крыши, — тараторила Бритни, а я всё не могла оторвать взгляд от этих мёртвых глаз на экране. — Когда поползли слухи, что его старший сын — тот самый главарь-террорист из отеля, это же скандалище мирового масштаба! Его компанию лихорадит, репутация — в топку, инвесторы разбегаются кто куда.

— Что я наделала... — беззвучно выдала я, глядя в пустоту, и протянула телефон обратно.

— Но это ничего не меняет, — перебила она мои мысли, убирая телефон и открывая сумку. — Времени у нас в обрез. Как только больница получит информацию о розыске — вас задержат, и никто не станет слушать вашу версию. Поэтому вставай, Кайла. Мы уходим.

— Но как?! — выпалила я и заметалась по палате, хватаясь за голову. — А Билл? Что делать с Биллом? Не можем же мы просто взять его и утащить!

— Можем, — отрезала Бритни и, не глядя на меня, начала доставать вещи из сумки. — Я уговорила врачей выписать вас обоих.

— Чего? — я остановилась, вытаращившись на неё. — И как ты это провернула?

— Я сказала, что мама у меня врач, — выкладывая одежду, скороговоркой объясняла Бритни. — И что она обеспечит вам квалифицированный уход дома, а здесь, мол, и антисанитария, и психологически тяжёлая обстановка. Пришлось предъявить диплом и лицензию. Повезло, что я всегда таскаю с собой фото её документов. Никогда не знаешь, когда пригодится.

Я уставилась в кафель под ногами, перестав вообще вслушиваться в то, что говорит Бритни. Внутри всё колом встало, а по телу поползла мелкая, мерзкая дрожь.

Жоэль... Братья... Они уже знают? Видели эти паршивые новости? Знают, во что я вляпалась? Что я натворила?

— С Биллом пришлось повозиться, — продолжала она с мягкой улыбкой, протягивая мне джинсы и свитер. — Говорили, ему нужен покой и круглосуточное наблюдение. Но я пообещала, что мама будет за ним холить и лелеять каждый день, и я сама его с ложки кормить буду, если надо. В итоге сдались.

— Как на это посмотрит Жоэль? — выкрикнула я, сжимая виски и мечась по палате. — А братья? Они же решат, что я чудовище! Что я убийца! Они возненавидят меня, Бритни! Я потеряю их!

— Кайла! — она оставила вещи и подскочила ко мне, хватая за руки, чтобы остановить это маятниковое метание. — Посмотри на меня. Всё хорошо. Успокойся. Мы что-нибудь придумаем!

— Бесполезно! — я вырвалась из её хватки и, отвернувшись к стене, схватилась за грудь, пытаясь унять колющую боль от каждого вздоха. — Я потеряла их доверие! Для них я теперь... я никто! Преступница! В их глазах я просто упала лицом в грязь!

— Оу, Кайли... — горько выдохнула Бритни, услышав мои всхлипы, и провела ладонью по моей спине успокаивающими кругами. — Не накручивай себя раньше времени, милая. Ничего подобного не случится, слышишь?

— Не случится?! — я засмеялась сквозь слёзы, отдёрнулась от неё и в бешенстве скинула всё, что было на тумбочке, на пол. — Дура! Какая же я дура!

— Очнись, Кайли! — Бритни вцепилась в моё запястье и резко развернула к себе. — Зачем ты себя терзаешь?!

— Бритни... я так боюсь их потерять! — рыдания душили меня, колени подогнулись, и я бы рухнула на пол, если бы она не удержала меня за плечи. — Я не переживу, если они отвернутся! Как я... как я посмотрю им в глаза после всего? Они столько для меня сделали! Столько добра! А я? Я только разочаровываю их! Я ничтожество... Жалкое, беспомощное ничтожество!

Гарсия молча подхватила меня, и осторожно усадила на койку. А потом притянула к себе, уткнувшись виском в мою макушку, и крепко обняла. Я рыдала в её плечо, заливая слезами блузку, а она только гладила меня по спине и шептала что-то успокаивающее, чего я уже не разбирала.

— Бритни... — я подняла на неё мокрые глаза, вцепившись в её руки, чтобы не упасть в ту пропасть, что разверзлась внутри. — Они ведь не оставят меня... да? Они смогут простить? Скажи хоть ты...

— Глупенькая, конечно, простят, — она улыбнулась сквозь грусть, подаваясь чуть назад, и взяла моё заплаканное лицо в свои тёплые ладони.
— Настоящая семья никогда не даст тебе разбиться. Они подставят плечи, поднимут и пойдут с тобой дальше. Несмотря ни на что.

— Правда? — тихо переспросила я, шмыгнув носом, и впервые за последние минуты дыхание начало выравниваться.

— Я абсолютно в этом уверена, пуговка, — твёрдо подтвердила Бритни, нежно стирая пальцами дорожки слёз с моего лица. — И тебе советую быть уверенной. Стресс тебе категорически противопоказан. Врачи сказали? Сказали. Так что прекращай этот водопад, бери себя в руки и улыбнись.

Благодаря Бритни внутри меня наконец-то затеплился крошечный огонёк надежды. Напряжение понемногу отпускало, и на губах сама собой появилась лёгкая, благодарная улыбка.

— Вот так, умница, — усмехнулась она, заправила выбившуюся прядь мне за ухо и напоследок согревающе растёрла мои плечи. — А теперь давай, переодевайся быстрее. Времени у нас в обрез.

Она сунула мне в руки свитер и джинсы, после чего встала и пересела на другой край кровати, к своей сумке, спиной ко мне, чтобы я могла спокойно переодеться, не смущаясь.

Я быстро развязала верёвки халата и скинула его на кровать. Схватила одежду и начала лихорадочно натягивать. Джинсы сели идеально, а свитер накрыл меня теплом, как одеяло, хоть и был слегка великоват.

— Слушай… Билл в состоянии ехать? — застёгивая молнию на джинсах, я подняла взгляд на Бритни.

— Ага, — кивнула она и, убедившись, что я уже одета, протянула мне кеды. — Слабость и головокружение у него, но врачи сказали, что если мы будем аккуратны и не заставим его напрягаться, то доедет нормально. Я кстати, взяла у них обезболивающие и антибиотики на неделю вперёд. Мама потом продолжит лечение.

Схватив кеды, я присела рядом с Бритни на край койки и быстро натянула, завязывая шнурки.

— Выходим, — коротко бросила Гарсия, перекидывая сумку через плечо и толкая дверь палаты.

В коридоре она сразу прибавила шаг, направляясь к реанимации. Я поплелась за ней, стараясь не хромать, хотя каждый шаг отзывался тупой болью в ногах и в груди.

У дверей нас уже ждала медсестра. Рядом с ней, в инвалидном кресле, сидел Билл. Бледный, осунувшийся, в больничной пижаме, которая висела на нём мешком. Всё лицо в ссадинах. Левый глаз так и не открылся толком — отёк не сошёл, кожа вокруг уже налилась синевато-фиолетовым, растянувшись от скулы почти до самой брови. На лбу белела свежая повязка, и сквозь неё чуть проступало тёмное пятно крови.

Билл поднял голову, когда понял, что мы подошли. Единственный здоровый глаз с трудом сфокусировался на нас, и когда он узнал Бритни, я заметила, как его брови медленно поползли вверх, а рот чуть приоткрылся от удивления.

— Бритни?.. — просипел он, прищурившись. — Ты… ты же в Канаде должна быть?

— Я, пожалуй, пойду, — коротко бросила медсестра, и быстро удалилась по коридору.

— Подождите-ка... — я нахмурилась, глядя то на него, то на неё. — Вы что, знали друг друга до всего этого кошмара?

— Где-то около года, — выдохнул Билл.

— Год?! — информация медленно укладывалась в моей голове, соединяя разрозненные кусочки. — То есть… вы двое? В смысле, встречаетесь?

Бритни покраснела так мгновенно и так густо, что я даже залюбовалась этим переходом от бледности к пунцовому.

— Нет! — она слишком поспешно скрестила руки на груди и уставилась куда-то в сторону, избегая моего взгляда. — Мы знакомы... по работе. Только по работе. И не смотри на меня так!

Пока она смущённо делала вид, что изучает расписание на стене, я перевела взгляд на Билла. А он пялился на неё с красноречивой ухмылочкой.

Всё ясно с ними.

— Конечно, я тебе верю, — соврала я с абсолютно невинным лицом и, схватившись за ручки каталки, покатила Билла по коридору, оставляя Бритни нагонять нас.

— Колись давай, — шепнула я ему на ухо, косясь на красную Бритни. — Что между вами?

— Считай, что мы пара, — произнёс он тихо, чтобы только я слышала. — Просто сама она об этом ещё не догадывается.

— Ну всё, — я театрально закатила глаза, останавливая каталку. — Теперь я буду держать её подальше от тебя. Не хватало ещё, чтобы такая солнечная девушка испортилась под влиянием такого тёмного типа.

— Ты серьёзно считаешь, — Билл с трудом повернул голову и возмущённо уставился на меня, — что я способен её испортить? Я влюбился в Бритни с первого взгляда. Влюбился, как дурак, когда мы по работе встретились. Я ночами не сплю, думая о ней. Я готов на всё, абсолютно на всё, чтобы завоевать её доверие, её сердце. Хочу, чтобы Гарсия была со мной, хочу сделать её счастливой. Но я трус, Кайла. Я боюсь признаться ей в этом.

Сделать её счастливой?..

— Вы двое! — раздался за спиной голос Бритни, и она подлетела к нам, сверкая глазами и пылая щеками. — А ну закрыли тему! И вообще, нам через чёрный ход. Пошевеливайтесь.

Она перехватила ручки каталки и сама покатила Билла к чёрному ходу, а я плелась за ними, глядя в одну точку перед собой и не видя ничего вокруг.

Каулитцы... способны ли они осчастливить женщину? Будучи одной из тех, кто попал в их сети, я давно знала на него ответ — нет, не способны.

Но всё, что только что наговорил Билл... его признание в том, что он боится признаться Бритни в своих чувствах, снова перевесило мою внутреннюю чашу весов.

И на этих весах с одной стороны лежал Том, а с другой — он сам.

Чёрный ход вывел нас на пустую асфальтированную площадку за больницей. Я втянула носом прохладный, пахнущий сыростью воздух и поёжилась, обхватив себя руками.

— Где твоя машина? — спросила я, оглядывая пустынную парковку.

— Видите? — Бритни указала подбородком в дальний угол парковки, где притулилась её фиолетовая ласточка. — Я нарочно подальше заехала, чтобы камеры наблюдения нас не засекли.

Мы подкатили к машине. Бритни зафиксировала коляску открыла переднюю пассажирскую дверь и наклонилась к Биллу.

— Билл, — позвала она мягко, погладив его по плечу. — Надо вставать, поможешь мне?

Билл ответил слабым кивком. Бритни аккуратно скользнула рукой ему на талию, другой взяла за запястье и, прижав к себе, начала медленно поднимать, почти неся на себе его ослабевшее тело.

— Ну же, Билл, ты сможешь, давай потихоньку, — мягко подбадривала Гарсия, поддерживая его под спину, пока он с трудом разгибался, кряхтя и шипя сквозь зубы. — Опирайся на меня, не стесняйся. Я держу крепко, всё нормально.

Я сделала шаг к ним, намереваясь поддержать Билла с другой стороны, но Бритни мгновенно обернулась и посмотрела на меня так, что я застыла на полпути.

— Кайла, даже не думай! — отрезала она. — Тебе нельзя напрягаться! Иди на заднее сиденье и сиди смирно. Я сама его усажу, не переживай.

— Но я могу...

— Ничего ты не можешь! — Бритни даже не дала мне возразить, сразу переключившись на Билла. — Билл, ну скажи ты ей!

Каулитц, уже наполовину втиснутый в машину, с трудом повернул ко мне голову.

— Слушайся старших, Блейз, — прохрипел он, криво ухмыляясь. — Она права.

Я сдалась. Бритни в режиме гиперзаботы была неумолима. На секунду я поймала себя на мысли, что она очень похожа на маму-курицу, которая никого и близко не подпустит к своему единственному цыплёнку. Усмехнувшись про себя, я открыла заднюю дверь и нырнула внутрь.

Устроившись на сиденье, я наблюдала, как Гарсия осторожно усаживает Билла, проверяет, удобно ли ему, поправляет подголовник, гладила по плечу, а потом, закусив губу от усердия, пристегнула его ремнём, стараясь не задеть ни одной раны.

— Ногами не дёргай, — командовала она, заканчивая процедуру. — Если что-то заболит или станет хуже — сразу говори, не терпи. У меня аптечка с собой.

— Бритни... — прошептал он и перехватил её руку, когда она уже собиралась отстраниться. — Спасибо.

Я немного подвинулась, чтобы получше разглядеть сцену. Бритни застыла, оказавшись в опасной близости от его лица. Они не отводили взгляд и не моргали, словно пытались прочесть что-то сокровенное в глазах друг друга. А щёки у неё предательски засияли розовым, выдавая всё, что бурлило внутри.

С Бритни всё было предельно ясно — она даже не замечала, как светится, когда смотрит на него. Осталось только ей самой это осознать.

— Не за что... — выдохнула она, пряча глаза, и Билл наконец разжал пальцы.

Бритни мгновенно ретировалась, хлопнув дверью, оббежала машину и нырнула за руль. Двигатель завёлся, и мы плавно выехали с пустынной парковки.

— Куда мы едем? — обратился Билл к Бритни.

— К моим родителям, — коротко бросила та, встраиваясь в утренний поток машин. — Мама уже в курсе, ждёт нас. Там будем решать, что делать с тем дерьмом, в которое вы умудрились вляпаться.

— К твоим родителям?! — Билл дёрнулся на сиденье так резко, что тут же зашипел от боли и откинулся обратно, прижимая руку к груди. — Зачем? В какое такое дерьмо?! Объясните мне, чёрт возьми!

— Нас разыскивают по всему Парижу, — ответила я спокойно, откидываясь на спинку и глядя в окно на просыпающийся город.

— Что?! — прикрикнул он, и снова дёрнулся, пытаясь повернуться, но боль снова пригвоздила его к месту. — Твою ж...

— Билл, аккуратнее! — предупредила Бритни, метнув на него обеспокоенный взгляд, и тут же накрыла своей ладонью его руку, что судорожно сжимала подлокотник. — Ты порвешь швы, не паникуй.

Билл перевёл на неё горящий взгляд, но послушно выдохнул, пытаясь успокоиться.

— Объясните, — процедил он сквозь зубы.

Бритни вздохнула, убирая руку и снова вцепляясь в руль.

— Вас крупно подставили, — ответила она, вглядываясь в дорогу. — Билл, теперь ты главный подозреваемый в теракте в мэрии. Все каналы только об этом и говорят. А Кайла... она застрелила Фредерика де Вильфора. То есть, по версии полиции, убила старшего сына влиятельнейшего человека в городе.

— Не понимаю! — Билл дёрнулся на сиденье, наплевав на боль.
— Выжившие же были! Они должны были подтвердить, что я их спасал, пока полиция не приехала! А те уроды, которых я не успел завалить, просто сбежали! Следы, записи, улики — куда всё делось?! — он замолчал, тяжело дыша, а затем резко, даже не поворачивая головы, бросил в мою сторону: — А ты, Кайла?! Фредерик? Ты зачем его убила? Он вообще в другом месте был! Как он в это вписался?!

— Да откуда мне знать?! — вспылила я, перегибаясь через сиденье. — Это же очевидно — их босс всё подстроил! Они все в перчатках были, без отпечатков, камеры повырубали к чёрту, а выжившие... ты уверен, что им не пригрозили? Что их не заставили говорить то, что нужно? И полицейские те — такие же фальшивки, как и всё вокруг!

— Я ничего не понимаю... — прохрипел он, мотая головой. — Полное дерьмо. Слушай, допустим, ты права... Но Фредерик?! И расскажи, как ты в лесу оказалась? Что там случилось?!

— Фредерик вообще не был причастен! — гнев захлестнул меня, и я уже не следила за своим тоном. — Тот псих гнался за мной на своей тачке, пока я удирала на твоей! Он хотел меня убить, Билл! А когда я разбилась в лесу, он потащил меня, почти без сознания, в свою тачку и собирался... — я запнулась, сглотнув комок в горле. — Он собирался меня изнасиловать!

— Изнасиловать?! — Бритни резко обернулась, едва не выпустив руль, и снова вернулась к управлению.

— Да! — выкрикнула я, опуская голову. — У меня не было выбора, кроме как выстрелить! И этот ублюдок до сих пор на свободе! Фредерика, я уверена, убили ещё до того, как началась стрельба в мэрии! Они просто подкинули его труп, когда я в лесу пряталась от тех подставных копов, чтобы на меня всё повесить!

— Ты действовала правильно, Кайла, — произнёс Билл, глядя в одну точку. — Только вот жаль, что тот ублюдок жив. Видимо, бронежилет под одеждой и фальшивая кровь. Ловко он всё провернул.

— Слушай, Бритни, — я подалась вперёд, меняя тему, пока мы окончательно не расклеились, — а что если полиция уже пробила твой адрес по больничным записям? Ты ведь регистрировалась там? Они могут нагрянуть к твоим родителям.

— Я это предусмотрела, — Бритни довольно улыбнулась, поворачивая руль. — Не волнуйся, по нашему следу они не пойдут. В больнице я указала старый адрес родителей. Мы съехали оттуда четыре месяца назад, перебрались в новый дом, и нигде этот адрес не светили. Так что туда мы ездим только по особым случаям, когда нужно загородом побыть. А вообще мы с мамой в основном в городской квартире живём.

— А как насчёт твоего отца? — Билл повернулся к ней.

— Папа в командировке, так что ближайшие дни вы можете спокойно отлёживаться, — успокоила Бритни.

— Что-то я в этом сильно сомневаюсь, — пробормотала я, глядя, как за окном проносятся деревья.

— Примерно через полчаса будем на месте, — заявила она, бросая взгляд на часы. — А там уже придумаем что-нибудь.

───···───

Наконец мы свернули в тихий, сонный район и припарковались у большого двухэтажного дома, окружённого деревьями. Тёмно-зелёный верх, кирпичный низ, крыльцо с колоннами, цветы повсюду.

— Ну всё, мы на месте, — устало произнесла Бритни, выключая зажигание и расстёгивая ремень.

Мы с Бритни вышли одновременно. Она сразу обогнула машину и открыла дверь Биллу, намереваясь помочь.

— Бритни, я сам, — заупрямился Билл, останавливая её жестом. — Я не инвалид, в конце концов.

Он упёрся другой рукой в дверцу и попытался встать, но ноги, видимо, подкосились, потому что он тут же покачнулся и схватился за косяк.

— Гордость свою потом проявлять будешь, когда оклемаешься, — Бритни настойчиво перехватила его ладонь и закинула себе на плечо.

Билл только тяжело выдохнул и позволил ей обхватить себя за талию, принимая основную тяжесть его тела на себя. Она повела его по каменной дорожке, ведущей к крыльцу, а я поплелась следом.

— Мам! — звонко крикнула Бритни, распахивая дверь. — Мы приехали!

Из дома тут же донеслись быстрые шаги, и в дверях появилась женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой и тёплыми карими глазами, такими же, как у Бритни. На ней был медицинский халат поверх обычной одежды, а в руках она держала стетоскоп.

— Ох, бедолаги, — покачала головой женщина, с профессиональным интересом разглядывая Билла и меня. — Быстро в дом, не стойте на пороге. Дочь, веди его в комнату рядом с твоей на втором этаже. Я подготовлю всё и подойду через полчаса. А пока мне нужно срочно переговорить с твоим отцом.

Она развернулась и умчалась куда-то вглубь дома, а мы вошли внутрь. Бритни сразу повела Билла вверх по лестнице, я последовала за ними, держась за перила. На втором этаже мы свернули в коридор и в самом его конце зашли в просторную комнату. Там было большое окно с видом на лес и уже аккуратно заправленная большая кровать.

Гарсия довела его до кровати и, обхватив за плечи, медленно опустила на край. Билл опустился на кровать, и тут же попытался завалиться набок, но Бритни мягко остановила его рукой:

— Подожди, не торопись. Дай я подушки поправлю.

Она быстро переложила подушки, создавая удобное возвышение, и только потом разрешила ему лечь. Билл откинулся на спину, прикрыл глаза и замер.

Я обошла кровать и села на край с правой стороны. Бритни же устроилась с левой.

— Очень больно? — не выдержала я, глядя на то, как тяжело он дышит.

— Я же тебе сказала, Билл, если что-то будет болеть, скажи сразу, не терпи! — всплеснула руками Бритни, подскакивая с кровати. — Почему ты молчал?! Как я должна догадаться?!

— С чего это ты так за меня беспокоишься, Бритни? — ответил он вопросом на вопрос, не сводя с неё пристального взгляда.

Бритни слегка поджала губы, отвела взгляд в сторону и, так и не найдя что ответить, просто развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

— Ты ведь и сам всё понимаешь.

— Хотел стопроцентной гарантии, — прохрипел Билл и слабо усмехнулся, глядя на меня.

— Ну и? — хмыкнула я, уставившись на его самодовольную физиономию.
— Бритни ведь тебе даже не ответила.

— Знаешь, молчание порой говорит больше слов, — философски заметил он. — Так что да, я добился своего.

— А дальше что? — растерялась я, склонив голову и теребя край свитера. — Как нам смыть с себя это дерьмо? Как доказать всем этим людям, что мы не чудовища, которыми нас выставили?

— Никак, Кайла, — выдал Билл после недолгой паузы, прикрывая глаза.
— Моя и твоя репутация растоптана. Уничтожена. Доказательств у нас ноль. Сейчас мы в безопасности, спасибо Бритни и её матери, но это отсрочка, не больше. Рано или поздно... нас загонят за решётку, как только мы высунем нос на улицу.

— И что ты предлагаешь? — подняла я глаза.

— Ехать в Нью-Йорк, — заявил Билл, и я на пару секунд забыла, как дышать.
— Других вариантов у нас всё равно нет. Там у меня гораздо больше связей, да и вряд ли полиция будет искать нас за океаном. Я сам не был там с тех пор, как в четырнадцать лет переехал в Париж. Понятия не имею, что там сейчас и как. Но Бритни, кстати, перед поездкой в Канаду говорила мне, что после планирует туда по работе.

— В Нью-Йорк? — выдохнула я и резво вскочила с кровати, направляясь к окну. — Вернуться к тому психопату?!

— К какому ещё психу? — услышала я его голос, еле пробивавшийся сквозь мою забитую тревогой голову.

— Нет... — я схватилась за волосы, бегая безумными глазами по полу. — К тому, кто испортил мне жизнь... Ни за что! Ни за что!

— Блейз... твоё прошлое как-то связано с Нью-Йорком? — донёсся его голос, сопровождаемый вознёй.

— Заткнись! — вскрикнула я, и скрутилась в узел, мотая головой, не в силах выгнать эти проклятые мысли.

Тут услышала, как дверь распахнулась, как в комнату кто-то влетел, но даже головы не повернула. Грудь жгло от того, что я так часто дышала.

— Кайла! — встревоженный голос Бритни ворвался в мой личный ад, когда она подбежала и попыталась выпрямить меня, разжать мои пальцы, вцепившиеся в волосы. — Кайла, смотри на меня! Всё же было нормально, что опять стряслось?

Я позволила ей разогнуть меня, отпустить мои спутанные волосы, но это ничего не изменило.

— Садись на кровать! — скомандовала Бритни, придерживая меня за плечи и усаживая на край кровати, прямо рядом с Биллом, который уже сидел и не сводил с нас обеспокоенного взгляда.

Пока Бритни отошла к тумбочке наливать воду, я уставилась ничего не видящим взглядом в одну точку.

— На, выпей, — Бритни осторожно вложила мне в руки холодный стакан с водой и присела рядом, положив руку мне на плечо.

Я выпила всё до дна и попыталась выровнять дыхание.

Неожиданно зазвонил телефон кого-то из нас. Гарсия полезла в карман брюк, и когда я повернулась к ней, увидела в её руках телефон Билла.

— Билл, — выдохнула она, переводя взгляд с надрывающегося телефона на него. — Тебе звонит какой-то Алексис.

— Алекс?! — стоило мне немного прийти в себя, как сердце снова понеслось вскачь. — Чёрт… только не это…

— Это её старший брат, — объяснил Билл, заметив, что Бритни смотрит на меня в недоумении. — Дай мне телефон. Нужно поговорить с ним.

— Билл, не надо! — я вцепилась в его руку, не давая взять телефон. — Он же в ярости! Он будет орать, что это я во всём виновата, что ты плохо на меня влияешь... Он не поверит нам!

— Всё нормально, я скоро вернусь, — Билл мягко отцепил мои пальцы, взял телефон из рук Бритни и, опираясь на тумбочку, медленно поднялся.

— Билл! — выпалила я, но дверь уже захлопнулась.

— Кайли, — Бритни придвинулась ближе и накрыла мою руку своей,
— успокойся. Билл знает, что делает. Он всё уладит, поверь.

Мы молча ждали. Прошло уже несколько минут, а за дверью всё так же ни звука. И за это время я успела накрутить себя так, что в голове крутились самые дерьмовые сценарии.

Долгие минуты ожидания наконец закончились — дверь распахнулась, и в комнату вошёл Билл.

— Что сказал Алекс?! — я вскочила с кровати, подлетела к нему и вцепилась в рукав.

— Я рассказал ему всё как есть, — Билл спрятал телефон в карман штанов и посмотрел на меня. — Алекс, к счастью, не повёлся на ту чушь, что про нас пишут. Но дело не в этом. Полчаса назад в их дом ворвались полицейские.

— Копы?! — вытаращилась я, отпуская его рукав.

— Да, — кивнул он, и взгляд скользнул куда-то мимо меня. — Они пришли с обыском. Перерыли весь особняк в поисках тебя, но, конечно, не нашли. Копы прямо заявили твоей семье: поймают — посадят. И обещали прочесать весь город. Твои сейчас просто в отчаянии. Они дозвонились до подруг, знакомых, всех, кто хоть как-то с тобой связан. Никто не знает, где ты. Алекс пытался до них достучаться, объяснить, что ты ни при чём, что это всё подстава, но...

— Я же говорила! — перебила я, и слёзы градом покатились по лицу, обжигая щёки. — Я знала, что так будет! Что они не поверят мне! Что...

— Не паникуй, — Билл схватил меня за плечи, пытаясь поймать мой бегающий взгляд. — Алексис просил передать, чтобы ты приехала домой и всё им лично объяснила.

— Домой?! — я сбросила его руки и попятилась, сжимая кулаки. — Ты хоть понимаешь, что я чувствую? Я потеряла их доверие! Всё, что строилось два года, рухнуло! И какой смысл теперь что-то объяснять? Они уже видели новости, они уже составили своё мнение! Я не смогу посмотреть им в глаза, Билл! Я чувствую себя... грязью, последней тварью! Они никогда меня не простят, я знаю!

— Блейз, ты обязана поехать и всё им объяснить! — настаивал Билл, разводя руками. — Им сейчас промыли мозги этими новостями, они не знают, чему верить. Если ты сейчас струсишь и не поедешь — ты сама порвёшь с ними отношения! Сама! Ты этого хочешь?

— Нет, не хочу! — зарыдала я, обнимая себя за плечи и сгибаясь под тяжестью страха.

В этой ситуации я действительно оказалась трусихой. Я не вижу разницы между дулом пистолета, направленным в лоб, и их разочарованием во мне.

Это одинаково убивает.

Я не готова слушать их упрёки... не готова смотреть в глаза, в которых больше нет доверия. Я не смогу выдавить из себя ни слова. Ни одного грёбаного слова.

— Бритни, — Билл повернулся к ней, игнорируя мои всхлипывания,
— пожалуйста, отвези её к семье Ферра. Ей нужно туда.

— Бритни, прошу тебя, нет! — я бросилась к ней, вцепившись в её плечи. — Ты знаешь, как я боюсь их потерять, как боюсь их разочарования! Я не смогу смотреть им в глаза! Я с ума сойду от страха! Пожалуйста, не слушай Билла, не вези меня туда!

— Пуговка, — она прижала меня к себе, гладя по спине, — доверься нам. Билл не враг тебе, он хочет как лучше. Чтобы ты поехала и всё объяснила, пока они не надумали себе ещё лишнего. Они любят тебя, Кайла. Да, сейчас они в гневе, да, они напуганы, но они твоя семья. Они будут с тобой. Поверь мне.

— Перестань меня утешать ложью... — выдохнула я ей в плечо. — Ты же знаешь, как это работает, Бритни. Людям достаточно одного раза, чтобы повесить на тебя ярлык. Одна ошибка — и всё хорошие поступки стираются. И ты всегда будешь для них тем, кто облажался.

— Ты ошибаешься, Кайли, — мягко возразила она, пальцами перебирая мои спутанные волосы. — Для тех, кому ты небезразлична, плохое сотрётся. А хорошее останется. Потому что они любят тебя. А любовь умеет прощать.

— Глянь на меня, — Гарсия отстранилась и склонилась, чтобы поймать мой взгляд, который бессмысленно блуждал где-то в пустоте. — Я понимаю, ты боишься... но домой возвращаться надо.

Судьба всегда распоряжалась мной по-своему. И мне ничего не остаётся, кроме как принять это. Как бы больно ни было.

— Хорошо, — выдавила я из себя, размазывая слёзы по щекам. — Я... я поеду.

───···───

Пока Бритни везла меня домой, я не могла оторвать взгляда от бокового стекла. Пальцы сами собой сдирали кожу с больших пальцев. Я даже не замечала этого, пока не становилось больно. Старалась не показывать, что внутри меня всё дрожит, что сердце колотится быстрее от одного только вида этих знакомых улиц.

— Притормози тут, — попросила я, указывая на обочину метрах в десяти от ворот. — Дальше я сама.

Бритни кивнула и остановила машину. Я, не сказав ей ни слова на прощание и даже не взглянув в её сторону, просто выскользнула наружу, оставив дверь открытой.

Хорошо, что улица была пуста. Я медленно брела к воротам и слышала, как затихает вдали мотор тачки Бритни, как ветер перебирает листву, как вспархивают и улетают куда-то птицы, как высоко в небе плывут облака.

Я остановилась перед воротами. Охранник, лениво шагавший по территории, вдруг застыл, заметив мою фигуру. Он сощурился, всматриваясь, потом, не сводя с меня настороженного взгляда, коснулся наушника и бросил короткую фразу. В следующее мгновение ворота начали медленно открываться.

Я прошла мимо охранника, обменявшись с ним молчаливыми кивками, и уставилась на дверь особняка. Каждый шаг приближал меня к ней, и каждый шаг усиливал дрожь в коленях и сбитое дыхание. Я встала перед дверью, подняла кулак, но постучать так и не решилась. А затем дверь распахнулась сама, и в проёме возник Жоэль.

— Соизволила явиться?! — рявкнул он, и мне стало больно.

Жоэлю было наплевать на повязку на моём лбу, на то, в каком я состоянии. В его глазах я видела только злость и разочарование, которые прожигали меня насквозь.

Он схватил меня за запястье и потащил внутрь дома. Я едва поспевала за ним, спотыкаясь на ровном месте, пока он тащил меня через холл прямо в гостиную.

— Посмотри на это! — Жоэль развернул меня к телевизору, где диктор вещал о теракте и двух подозреваемых.
— Смотри внимательно! — он взял пульт и начал щёлкать каналы один за другим. — Вот, и здесь, и тут! Все каналы, все до единого! О вас только и говорят! Это не заканчивается, Кайла!

— Жоэль, послушай... — я сглотнула, пытаясь проглотить душащий комок.
— Это... это неправда! Ничего из этого не было так, как они говорят. Пожалуйста... поверь мне!

— Поверить?! — взорвался он, запустив пультом в диван.

Я вздрогнула всем телом, вжала голову в плечи и уставилась в пол, лишь бы он не увидел, как у меня наворачиваются слёзы.

— Ты очернила репутацию нашей семьи! — продолжал Жоэль, разнося меня в пух и прах каждым словом. — Полиция ворвалась в наш дом, обыскала каждый угол из-за тебя! Мы все... мы думали, что ты погибла! Что тебя убили! А ты просто сбежала и пряталась неизвестно где! Ты хоть представляешь, что мы пережили?!

Дрожь в руках стала неконтролируемой. Пришлось спрятать их за спину и сцепить пальцы, чтобы хоть как-то унять эту тряску. Я не могла поднять голову, не могла посмотреть ему в глаза. Внутри всё горело, воздух кончался, грудь разрывало от боли, а желудок скрутило.

— Я же приказывал тебе: не подходи к этому Каулитцу! — Жоэль подлетел, и вцепился в мои плечи, встряхивая так, что голова мотнулась. — Это он, паскуда, затянул тебя в эту трясину! А ты не послушалась! Ты пошла к нему! И что теперь?! Тюрьма тебя ждёт, ты понимаешь?! Ты убила человека! Ты теперь такая же преступница, как и он! Как Том!

Я открывала рот, но слова умирали, не родившись. Горло душил спазм, и мне казалось, что я сейчас задохнусь. Становилось только хуже. Я не могла больше это слушать. Эти крики, эти обвинения, эту боль, которую он в меня вбивал.

— Хорошо, что твоего родного отца нет в живых, — вдруг выдал Жоэль то, от чего моё сердце просто разлетелось на осколки. — Я даже думать не хочу, что бы он испытал, окажись он сейчас здесь. На моём месте. Смотреть на тебя. На то, во что ты превратилась!

Нет... нужели это сказал Жоэль? Тот самый человек, который за эти два года... стал мне настоящим отцом? К которому я прикипела сердцем?

Я осилила себя, подняла на него глаза и встретилась с ним взглядом. В груди бился немой крик, душа рыдала в голос, но снаружи лишь слёзы беззвучно катились по лицу.

В доме внезапно раздались громкие голоса братьев, топот ног по лестнице и коридорам. Из разных концов дома они выбежали и бросились ко мне.

— Кайла! Кайла! — никогда раньше я не слышала, чтобы голос моего лисёнка звучал так отчаянно.

Оливер оказался рядом быстрее всех. Он подбежал сзади, развернул меня и быстро окинул взглядом, проверяя, цела ли я. А потом его дрожащие, холодные и мокрые ладони легли на мои щёки, и он заставил меня посмотреть в его заплаканные глаза.

— Я думал, ты мертва! — его крик перешёл в рыдания, и он стиснул меня в объятиях, из которых невозможно было вырваться. Мелкий зарылся носом в мои волосы, вдыхая мой запах, и повторял сквозь слёзы: — Я так боялся... так боялся, что ты исчезла навсегда... что я никогда больше тебя не увижу...

Я стояла в его крепких объятиях и уже знала, что это ненадолго. Скоро он отстранится и начнёт орать, как Жоэль. А потом Чарльз и Алекс выстроятся в очередь, чтобы высказать мне всё.

Их любовь, их доверие — я всё это уничтожила.

— Кайла, зачем ты ушла, ничего не сказав? — Оливер отстранился, но тут же его взгляд прикипел к повязке на моём лбу. — И что с тобой произошло?! Ты специально оставила телефон, чтобы мы не могли тебя найти? Чтобы сбежать с этим... с Биллом? А уверяла меня, что он просто по работе! Зачем ты меня обманывала, Кайла? Зачем?

— Я не врала... — я не могла заставить себя посмотреть ему в глаза. — Мы просто... мы хотели поймать убийцу.

— Ну и кто теперь у вас на крючке? — вмешался Чарльз и встал рядом с Оливером, скрестив руки на груди.
— Кроме вас самих?

Алексис не присоединился к остальным. Он стоял в отдалении, прислонившись к стене, и молча смотрел.

— Кайла, хватит! — Оливер повысил голос, взмахнув руками. — Хватит от нас всё скрывать! Ты думаешь, мы не замечаем? Ты врала Чарльзу, что ночуешь у подруги, а сама была неизвестно где! Я каждый раз, когда пытался узнать о твоём прошлом, натыкался на стену! У тебя вечно были дела, ты вечно убегала от разговора! Но теперь, чёрт возьми, ты скажешь нам правду! Почему твоя мать называет тебя Сильвией? Почему она не смогла ответить, когда я спросил, почему ни разу не приехала тебя навестить? Отвечай!

Я не могу им рассказать. Если они узнают всё... им станет только хуже. Эта боль, которая уже есть в их глазах, усилится в сто раз. Они и так уже настрадались из-за меня!

— Не молчи, Кайла! — Оливер схватил меня за плечи и склонился, пытаясь заглянуть в мои закрытые глаза, из-под ресниц которых ручьём текли слёзы. — Посмотри на меня и скажи правду! Хватит врать, хватит скрывать! Я хочу знать!

— Говори! — наседал Чарльз, шагнув ко мне. — Что ты застыла, как ребёнок? Мы имеем право знать правду!

Перед ними я чувствовала себя чудовищем, недостойным даже смотреть в их сторону. А моё молчание лило бензин в костёр их ярости, и пламя поднималось всё выше, грозя сжечь меня дотла.

Но ничего не могла с собой поделать.

— Хватит ходить вокруг да около, — Жоэль вышел вперёд, и братья повернулись к нему. — Я скажу вам правду. Все эти два года вы называли её Кайлой Блейз. Но её настоящее имя... Сильвия Рауш.

— Сильвия Рауш? — переспросил Алексис и, отделившись от стены, направился в нашу сторону.

— Она приехала сюда, из Нью-Йорка, вовсе не ради учёбы, — продолжал Жоэль, глубоко вздохнув. — Это был лишь предлог, чтобы поселиться у нас. На самом деле ей нужно было спрятаться. Её жизни угрожала опасность. Дэмиан помог ей, он придумал эту историю с учёбой, новую личность, попросил меня молчать. Никому из вас не рассказывать. Потому что вы бы...

— Всё это время она просто пользовалась нами?! — перебил его Оливер, и его заплаканные глаза с болью впились в меня.

— Мы приняли тебя... верили тебе! — добавил Чарльз.

— Подождите, я ещё не всё объяснил! — попытался остановить их Жоэль, видя, как нарастает их гнев. — Вы не...

— Хватит, папа! — Оливер даже не дал Жоэлю продолжить. — Всё ясно без слов! Она нас использовала! Мы для неё были просто тёплым местечком, халявой, возможностью погреться в лучах нашей фамилии! И никакой опасности не было, это очередная ложь! А Дэмиан, как последний дурак, купился на её историю и помогал!

Лисёнок называет меня лгуньей, предательницей... Но если бы он только знал, от какого кошмара я спасалась, если бы знал, что скрывается за моим молчанием... стал бы он тогда вырывать моё сердце этими словами?

— Скажи что-нибудь в своё оправдание! — закричал Оливер, схватив меня за плечи и встряхивая. — В глаза смотреть не можешь? А врать нам каждый день — это ты могла?! Что же ты за человек после этого...

Я сжимала зубы, кусала губы, но это не помогало. Боль переполнила чашу, и я чувствовала, что сейчас... сейчас... просто разрыдаюсь, закричу, упаду. Я больше не могла это держать в себе.

— Значит... всё это ничего не значило? — прошептал Оливер, и слеза скатилась по его щеке. — Те долгие вечера, когда ты вместо своих дел сидела со мной и помогала учить большой текст к спектаклю? Тот раз, когда ты отпросилась с работы, чтобы затеряться в толпе родителей и смотреть, как я играю? А твоя вера в меня, когда я сам в себя не верил? Когда я ныл, что я бездарность и у меня никогда ничего не выйдет, а ты меня обнимала и говорила, что я справлюсь... Это всё... это было понарошку?

— А как ты заслоняла меня собой от нападок? — продолжал перечислять лисёнок. — Помнишь соседского мальчишку, который наябедничал, что я разбил окно? Ты же знала, что я вру, но всё равно не выдала меня и разруливала ситуацию с его родителями. И та ужасная неделя, когда у меня был жуткий грипп... Я помню, как ты не спала ночами, поила меня чаем с малиной и поправляла одеяло, когда я метался в жару. Неужели и эта забота — просто искусственная игра?

Я сморщилась, поджала дрожащие губы и медленно покачала головой, отрицая его слова, но глядя при этом куда-то в сторону.

Всё, что я делала для Оливера, для всех них, было искренним. Я люблю их по настоящему. Не за деньги, не за положение, а просто потому, что они стали моей семьёй.

— Не смей! — он оттолкнул меня, и я едва не рухнула на пол, удержавшись в последний момент. — Не смей больше врать! Я сыт этим по горло! Как мне тебе верить после всего?! Как?! Ты просто... ты разбила мне сердце! Ты убила всё, что я к тебе чувствовал!

— Всё, достаточно, — Чарльз поймал разъярённого Оливера и крепко притянул к себе, пряча его лицо у себя на плече. — Остынь, малой.

— Да не трогай ты меня! — Оливер вырвался из рук Чарльза и снова подлетел ко мне, тыча дрожащим пальцем прямо в лицо. — Убирайся! Видеть тебя не хочу! Ты для меня... теперь никто, Сильвия Рауш! Для меня ты больше не старшая сестра!

Его слова стали последним гвоздём в крышку моего гроба. Сердце словно пронзили ножом, и кровь хлынула внутрь, заливая всё вокруг. Я наконец заставила себя поднять на него мокрые от слёз глаза... но в них уже ничего не было, только пустота. Остальные молча смотрели на нас, но их лица расплывались перед моими глазами.

— Я сказал, уходи! — повторил Оливер, и от его крика я вздрогнула.

Не глядя ни на кого, я яростно вытерла слёзы, чувствуя, как они снова наворачиваются, и бросилась к лестнице.

Ворвавшись в свою комнату, я судорожно щёлкнула замком и тут же прилипла спиной к двери. Запрокинув голову и уставившись невидящим взглядом в потолок, я наконец позволила себе разрыдаться в голос, выпуская наружу всё, что так долго сдерживала.

Сквозь рыдания я слышала, как внизу разгорается скандал. Жоэль кричал на братьев, а они — на него. Всё из-за меня. Я сползла по двери и опустилась на холодный пол, поджав ноги. Подняла перед собой руки и долго смотрела, как мелко трясутся пальцы. Потом запустила их в волосы, сжала пряди и зажмурилась, пытаясь унять дыхание.

Я знала, что всё закончится именно так. Знала, что моё возвращение принесёт только боль и раздор! И всё равно послушала Билла с Бритни… зачем? Зачем я вернулась в этот дом? Для них я теперь… просто никто.

Всё рухнуло к чертям!

Меня затрясло так, что зубы застучали. Голова гудела и раскалывалась от каждого удара сумасшедшего сердца. Я повалилась на бок, свернулась в позу эмбриона, обхватила колени и зарылась лицом в них. Зажмурилась надеясь, что когда открою глаза — этот кошмар закончится.

Я замерла, услышав сквозь собственные рыдания чужой голос. Он звучал как-то странно, искажённо, будто проходил через какой-то фильтр, и от этого по коже сразу побежали холодные мурашки.

— Не плачь, — удвоил голос, и я поняла, что в моей запертой комнате я не одна.

Я медленно разлепила глаза и приподнялась, оглядывая комнату сквозь пелену слёз. Здесь никого не было... Только вот на моей кровати сидел тот самый огромный мишка, которого подарил Дэмиан. Он смотрел прямо на меня своими чёрными бусинками. Я уставилась на неподвижную игрушку, и глаза мои отказывались верить увиденному.

— Ты?.. только что... это ты сказал? — я часто заморгала, прогоняя слёзы.

Это моя истерзанная психика со мной злую шутку играет?

— Вытри слёзы, — попросил мишка.

Я закрыла лицо руками и истерично засмеялась. Ну всё, достукалась. Теперь я слышу голоса. Теперь я разговариваю с игрушками. Психушка по мне плачет.

Всхлипывая и одновременно нервно хихикая, я убрала руки от лица, опёрлась о стену и встала, на ватных ногах приближаясь к кровати.

— Почему ты плачешь? — поинтересовался мишка, когда я забралась с ногами на кровать и села.

— Эх, мишка... если бы ты только мог понять... — я схватила его за мягкие лапы и усадила прямо перед собой, лицом к лицу.

— Выговорись мне.

— Представляешь... — я нервно хохотнула и скрестила ноги, покачивая головой. — Все, кого я люблю, отвернулись от меня. Братья, Жоэль... Для них я теперь просто лгунья, предательница, которая два года втиралась в доверие. Я разбила их сердца, уничтожила их веру в меня. И теперь я одна...

— Ты не одна, — холодно отрезал плюшевый дружок. — У тебя есть я. Они ничтожества, которые не видят твоего света. Ты заслуживаешь только меня. Я тот, кто будет любить тебя вечно. А от них я обязательно избавлюсь.

— Милый, — прошептала я, и наклонилась к нему, рассматривая его чёрные глаза-бусинки, — ты же просто игрушка. Ты не умеешь любить. И уж точно не сможешь ни от кого избавиться. Ты мягкий и пушистый, ты даже мухи не обидишь.

— Я способен на всё ради тебя. Каждый, кто заставил тебя плакать, каждый, кто хоть раз причинил тебе боль… они все заплатят. Я сотру их с лица земли.

— Ты у меня такой заботливый, — я хихикнула, проводя ладонями по его пушистым щёчкам. — Самый лучший мишка на свете. Но обещай мне, что не тронешь семью Ферра.

— Они сделали тебе больно, — отрезал он. — Я не прощаю таких вещей. Они не будут исключением только потому, что ты их любишь. Они заплатят, как и все.

— Но ты... ты же любишь меня, правда? — я заулыбалсь, приближая своё лицо к его мордочке.

Мишка молчал пару долгих секунд. Я уже начала думать, что он не ответит.

— Правда. — наконец раздалось подтверждение.

Улыбка, которую я сама не могла контролировать, застыла на моих губах, но внутри продолжало ныть. Я обняла мишку, прижимая к груди, и откинулась на подушку, чувствуя его мягкое тепло.

— Пообещай мне... — прошептала я, касаясь губами его уха и медленно поглаживая по пушистой спинке.
— Пообещай, что не причинишь им вреда. Ради меня… пожалуйста.

— Я обещаю, но только если ты скажешь мне то же самое, — потребовал мишка.

— Я не понимаю… — я приподнялась вместе с ним и снова посадила его перед собой. — Что я должна тебе сказать?

— Что тоже любишь меня.

— Я тоже люблю тебя, милый, — послушно произнесла я, и чмокнула его в носик. — Доволен?

— Повтори ещё десять раз.

— Ах ты хитрец! — я отстранилась и погрозила ему пальцем. — Так не пойдёт, дружок. Я своё слово сдержала, теперь твоя очередь!

— Хорошо, обещаю, — ответил он.

— Вот и славно, — засмеялась я, чуть склонив голову к плечу. — Тебе определённо нужно имя. Как тебя назвать, мой маленький?

— Ник.

— Ник? — я задумчиво прищурилась, перебирая в памяти. — Знакомо как-то... О! Точно! Это же имя того самого парня! Ты не поверишь, дружок, но он настоящий ангел! Он всё организовал для моей матери — лечение в Париже, оплату, даже снял квартиру в хорошем районе! Если бы не он, её бы... уже не было в живых. Я перед ним в неоплатном долгу.

— Хочешь встретиться с ним?

— Ещё бы! — выдохнула я, падая на подушку и накрывая лицо руками. — Но... как только курс лечения закончиться, к ней вернётся память, и она вспомнит всё...

— Ты не хочешь, чтобы она вспоминала, — констатировал он.

— Умный мишка, — горько усмехнулась я, отрываясь от подушки и садясь ровнее. — Я полюбила ту Офелию, которая сейчас со мной. Всем сердцем. Но ту, прежнюю… я ненавижу. Всеми фибрами души. Для неё я всегда была пустым местом, ненужным куском дерьма, который просто живет в её доме. И если прежняя вернётся… нет. Я не хочу её возвращать. Я сделаю всё, чтобы память к ней не вернулась.

— Сделаешь абсолютно всё?

— Да, — я подняла глаза к потолку, пытаясь справиться с новым потоком слёз. — Я пойду на всё. На любые жертвы, на любые поступки... Только бы она осталась той, кем стала сейчас. Я не хочу, чтобы к Офелии возвращалась память.

— Корни всего этого — в твоём детстве, я прав? — угадал плюшевый дружок.
— Расскажи мне всё.

— Офелия никогда не была мне настоящей матерью, — начала я после минутной тормозни, нервно переплетая пальцы и раскачиваясь. — Не давала того тепла, той любви, в которой ребёнок нуждается как в воздухе. Я мало что помню из детства...

Я уставилась на мишку, и моё раскачивание прекратилось. Странно, но я чувствовала, что могу ему довериться. Всю жизнь я молчала, носила эту боль в себе, никому не открывалась. Но этот плюшевый мишка, который смотрел на меня своими чёрными глазками, вдруг стал единственным, кому я могла рассказать всё.

— В детстве я училась, как проклятая, — усмехнулась я, встав с кровати и подойдя к окну. — Добровольно-принудительный ад, как я это называла. Ночами напролёт сидела над учебниками, глаза слипались, а я всё глотала эту пыль. Потому что если бы я хоть день провалялась на кровати, мать бы спустила с меня шкуру, и заставляла меня спать голодной.

— Мы вечно мотались по съёмным квартирам, ведь мама задолжала всем, кому только можно, — продолжала я, водя пальцем по холодному стеклу.
— В Чикаго, когда мне было одиннадцать, она каждую ночь приводила каких-то мужиков. Я пряталась в шкафу, зажимала уши, чтобы не слышать их крики, драки, её слёзы. Однажды она пришла домой пьяная, злая, потому что хотела забрать свои деньги и снова напиться. Но она не знала, что я спрятала эти деньги. Ради неё же. Она и десятки дома сутки не оставляла, даже не думала возвращать долги. Я спрятала их под своей кроватью и потихоньку копила за неё. А когда заметила пропажу... обвинила меня в воровстве. Сказала, что я проклятье её жизни, что из-за меня все эти долги, что сижу у неё на шее. Потом взяла ремень, и безжалостно била, пока я не потеряла сознание.

— В школе я подвергалась буллингу каждый раз, когда переводилась, — я отошла от окна и даже не пыталась вытирать свежие слёзы. — Я была белой вороной в старой одежде, без друзей. Меня травили всем классом: оскорбляли, обливали чем попало, били до синяков где только можно... запирали в раздевалке, чтобы я срывала уроки и хватала двойки. При всём этом я была круглой отличницей. В Лас‑Вегасе, в нашей средней школе, помню один случай… Нам всем нужно было написать сочинение на тему «Мои родители». Я сидела за последней партой, снова одна. Все сразу начали строчить, а я замерла с ручкой в руке, тупо глядя в пустой лист. Та самая компания из семи человек человек, которые меня травили, заметила это. И один мальчик из них начал высмеивать: «Давай, Сильвия, напиши, как твоя мама-алкоголичка тебя не любит и относится как к мусору, а отец вообще сдох и вряд ли наблюдает за тобой сверху». Мне было так больно, что я чуть не разревелась прямо в классе. Учительница даже не заступилась. Они так и ржали весь урок. А после звонка я забежала в туалет, заперлась в кабинке и плакала там, пока никто не видел.

— Мама всё время меня с кем-то сравнивала, — я села на кровать, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. — Что бы я ни делала, как бы ни старалась стать для неё идеальной дочерью — с девяти лет стирала, готовила, убирала, училась на пятёрки, заботилась о доме — ей всегда было мало. Всё не так. А дочь соседки, Эйва, была для неё образцом. Та в четырнадцать лет уже подрабатывала, и мать каждый день тыкала меня в это: «Вот она зарабатывает, а ты — ноль без палочки! Иди работай, обеспечивай себя сама!» А однажды... мама пришла в мою школу после уроков. Я видела её и чуть не заплакала от счастья... впервые она сама за мной пришла, не надо будет тащиться домой одной через весь район. Я уже хотела подбежать к ней, но тогда из дверей вылетела Эйва с раскрытыми руками. И мама... она обняла её крепко-крепко. Смеялась, целовала её, взяла за руку, и они ушли вместе. А я просто стояла и смотрела им вслед, и думала: почему не я? Почему не я должна быть на её месте? В ту ночь, когда мама уснула, я прокралась в ванную, заперлась и взяла ножницы. Стоя перед зеркалом, я резала свои длинные волосы ниже пояса, и ревела. Я их очень обожала. Но я стриглась под Эйву, до плеч. Потом перешивала свою старую одежду, чтобы выглядеть как она. Думала, если стану похожей на неё, мама наконец-то заметит меня. Полюбит... но ни хрена. И тогда до меня дошло: дело не в причёске, не в одежде, не в том, как я стараюсь. Дело во мне самой.

— А что ещё? — нервно усмехнулась я, поднимая голову и глядя на молчаливого дружка пустыми глазами. — В тринадцать у нас с ней случился полный кошмар. В старом доме у бабушки, в Сан-Франциско. Мы снова ссорились из-за какой-то фигни, я уже тогда перестала молча терпеть и начала отвечать ей, и это бесило её до трясучки. Она орала как резаная, потом схватила нож и направила на меня. «Я убью тебя! — кричала она. — Раз уж родила — сама и прикончу!» Я смотрела на неё и не понимала. Сквозь слёзы и истерику пыталась достучаться: «За что? Почему ты меня не любишь? Что я сделала не так с самого рождения? Почему я для тебя тяжкая обуза?» А она только злилась ещё больше. Орала, что я виновата, что родилась девочкой, что я разрушила её отношения с отцом, что она вынуждена тратить на меня деньги, время, нервы, и добавила: «Дождёшься семнадцати, продам тебя с потрохами какому-нибудь папику при бабле, и поминай как звали, свалю отсюда нахрен!» Я не выдержала... у меня тогда просто крыша поехала от этих слов. Я тоже схватила нож, и перед тем как замахнуться, целясь в своё сердце, закричала сквозь рыдания и истерику: «Я не просила тебя рожать меня!» Но тогда бабушка подоспела. Вырвала нож, влепила мне пощёчину, чтобы в чувство привести, и утащила в свою комнату. Я там рыдала у неё на плече, прижималась и спрашивала сквозь всхлипы: «Почему меня нельзя любить? Бабуль, я что, проклята?»

— Знаешь, что бабушка мне на эти вопросы ответила? — я откинулась назад, раскинула руки и посмотрела в потолок. — «Ты не проклята. Просто иногда жизнь сначала даёт человеку слишком мало любви... Чтобы потом, когда придёт время, подарить её вдвое больше».

Я выговаривала этому плюшевому мишке всё, что накопилось за годы. Всё, что помнила. Рыдала в голос, швыряла вещи, а иногда даже смеялась... хотя мои воспоминания совсем не располагали к смеху. Дружок только молча слушал, поблёскивая чёрными бусинками глаз, и от этого молчания меня затягивало ещё глубже.

На часах было уже девять вечера. За окном давно стемнело. Комнату заполнил густой полумрак, тени прятались по углам, а мишка так и сидел на кровати. Я даже не притронулась к нему после того, как начала говорить.

Теперь я сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и курила, пуская дым в потолок. Третья сигарета за сегодня. Я знаю, что нельзя. Мне вообще сейчас курить нельзя. Врачи запретили, организм и так еле дышит. Но как ещё забыться? Как перестать чувствовать эту раздирающую пустоту?

Неожиданно в дверь моей комнаты постучались. Но я проигнорировала, сделав очередную затяжку.

— Мадемуазель Блейз, — позвал Пьер за дверью. — Вы спите?

— Нет, — выдохнула я вместе с дымом, не поворачивая головы.

— Прошу прощения, что отвлекаю, — кашлянул он. — Но семейство Ферра ожидает вас в столовой. Ужин подан.

Как я сяду с ними рядом после всего, что они мне наговорили? После того, как они вытерли ноги о мою душу?

— Пусть ужинают без меня, — хмыкнула я и принялась крутить сигарету, наблюдая, как пепел падает на пол. — Я не хочу есть. И видеть их тоже не хочу. Так и передай.

— Мадемуазель, ну зачем же вы так истязаете себя? — обеспокоился Пьер. — Вы почти целый день взаперти, без еды и воды. Вы даже не притронулись к тому, что я оставил у двери. А теперь ещё и ужин пропускаете. Сегодня будет первый раз, когда кто-то отсутствует. Это неправильно.

— О, отлично! — я закатила глаза и поднялась с пола. — Теперь ещё и дворецкий будет читать мне нотации. Какого чёрта?

— Мадемуазель, вы не так истолковали мои слова, — смутился он. — Я не хотел вас задеть. Я лишь...

— Убирайся! — выкрикнула я, не в силах больше сдерживаться. Схватила с пола пепельницу и запустила её прямо в дверь. — Забери своё дерьмо и катись отсюда! Я же сказала: не приду! Ты вообще не слышишь, что тебе говорят?!

— Простите... — виновато пробормотал он, и я услышала, как он подобрал еду к двери и быстро зашагал прочь.

— Никак не оставят меня в покое, — пожаловалась я, плюхнувшись спиной на кровать рядом с мишкой, и глубоко затянулась.

Я выпустила клубок дыма в потолок и закрыла глаза, надеясь хоть на минуту успокоиться. Но не прошло и пяти минут, как в дверь снова постучали.

Я даже не удивилась. Знала ведь, что не отстанут.

— Пьер, может, мне стоит заговорить на французском, чтобы ты наконец понял, что значит слово «нет»? — нервов у меня почти не осталось.

— Это... это Жоэль.

Я открыла глаза и медленно села на кровати, затушив сигарету о собственное запястье, даже не поморщившись.

— Сильвия… — первым начал Жоэль, поняв, что я упёрлась в молчание как в стену. — Я понимаю, как тебе сейчас больно. Мы причинили тебе эту боль. И я… я хочу попросить прощения. За то, что сказал тогда. За твоего отца. Это было низко. Я сорвался и ударил по самому больному... Мне очень жаль.

— А может… может, ты прав, — я швырнула сигарету на пол, раздавила её дрожащей ногой и подняла уже мокрые глаза к потолку. — Наверное, так даже лучше. Что он там, на небесах. Потому что если бы отец был жив… он бы разочаровался во мне ещё сильнее, чем ты. Возненавидел бы ещё больше. И я стала бы для него таким же неподъёмным грузом, каким была для родной матери. Ему бы тоже пришлось тащить это дерьмо на своих плечах.

— Принцесса, не смей так говорить, — остановил меня Жоэль. — Мы же не знаем, что написано в книге нашей судьбы.

— Если бы я знала... — я медленно перевела взгляд на дверь, за которой он затих. — И если бы у меня было право выбирать... я бы начисто переписала всю свою жизнь. От первой строчки до последней.

— Умоляю... — выдохнул Жоэль, и я услышала, как он опёрся лбом о дверь с той стороны. — Прошу тебя, принцесса. Если сможешь… если найдёшь в себе силы… прости меня и мальчишек. Мы все виноваты перед тобой. Мы все тебя ждём. Ужин стынет, а без тебя никто не начинает. И там… сюрприз для тебя. Обещаю, он тебя обрадует.

— Я приду, — обронила я после короткой паузы.

— Спасибо, — бросил он благородно и ушёл.

Я вытерла слёзы, обмахнулась ладонями, прогоняя красноту и влагу. Привела себя в порядок, а потом повернулась к мишке.

— Мне пора, милый, — грустно улыбнулась я, взяв его пушистую мордочку в ладони. — Совсем не хочется тебя бросать... Но я ненадолго. Ты только не скучай, ладно?

Мишка, как и положено игрушке, молчал. Конечно, это была галлюцинация. Очередной больной выверт моего сознания, которое решило добить меня окончательно. Я ведь всерьёз думала, что плюшевая игрушка со мной разговаривает. А в итоге — просто трепалась в пустоту. Сама с собой. Чёрт возьми, ну и идиотка…

Я встала с кровати и вышла из комнаты, спускаясь по лестнице. Когда я приблизилась к столовой, оттуда доносился голос Жоэля, который что-то рассказывал. Я снова напряглась... ведь мне придётся находиться в одной комнате с братьями. Но как только переступила порог, первой заметила маму.

Маму?! Что за... почему она здесь? Та сидела напротив другого конца стола, напротив Жоэля, который занимал своё место во главе. Чарльз и Алексис сидели вместе, как обычно, но Оливер... он всегда сидел со мной, а в данный момент устроился рядом с моей матерью. Никто из братьев даже не поднял головы от тарелки.

— О, звёздочка моя! — мама всплеснула руками, стоило ей заметить меня в дверях, и она поманила меня пальцем. — Иди сюда, скорее! Мы тебя заждались, почему ты не выходила из комнаты целый день?

Они не рассказали ей? Совсем ничего? Она даже новости не смотрела?

— Ещё ты такая бледная... вымотанная совсем, — мама окинула меня беспокойным взглядом, и улыбка сменилась недоумением. — А это что у тебя на голове? Откуда повязка? Ты поранилась?

— Пустяки, — я пожала плечами и отвела взгляд в сторону. — Ударилась об тумбочку, теперь вот повязка. Ничего серьёзного.

— Осторожнее надо быть, доченька, — вздохнула мама и кивнула на свободное место возле Оливера. — Садись.

Я не двигаясь с места, перевела взгляд на Оливера, который продолжал игнорировать моё присутствие. Он демонстративно шумно выдохнул и скривился, давая понять, что не хочет, чтобы я садилась рядом.

— Я, наверное... — я сглотнула комок в горле, подошла к столу и взяла свою тарелку с едой, — поем у себя. Спокойной ночи.

— Подожди, — остановил меня Жоэль, когда я уже почти вышла. — Вернись за стол.

Я спустилась не за тем, чтобы весь ужин ловить на себе их презрительные взгляды. Всё же не хотела устраивать сцену при матери, поэтому, скрепя сердце, я послушно вернулась и села на самый дальний стул, подальше от всех, уткнувшись взглядом в тарелку.

— Так, — мама загадочно улыбнулась и обвела всех взглядом, — раз уж мы все здесь, я не буду тянуть. У меня для вас сюрприз. Замечательная новость!

Я заинтересованно метнула на маму быстрый взгляд, схватила вилку и отправила в рот тефтелю.

— Мы с Жоэлем решили пожениться! — объявила она, всплеснув руками.

— Что?! — я и братья выдали хором, застыв с открытыми ртами, полными еды.

Мы даже переглянулись, впервые за весь вечер встретившись взглядами. Но, вспомнив о ссоре, тут же потупили глаза и уставились в тарелки.

— Что с вами? — Офелия растерянно смотрела на наши каменные лица. — Я думала, вы обрадуетесь...

— Мам, мы просто... — я с трудом проглотила кусок, — мы не ожидали. Вы же только вчера увидели друг друга! Это... это как-то слишком быстро, тебе не кажется?

— Ну... — она застеснялась и сплела пальцы на коленях, — ну как тебе сказать... Есть же любовь с первого взгляда, правда? Когда Чарльз познакомил нас, мы с Жоэлем смотрели друг на друга и не могли оторваться. А потом говорили, говорили... часы пролетели как минуты. Танцевали, смеялись, открывали души. И поняли — мы созданы друг для друга. Судьба, иначе не скажешь.

Я не верю в любовь вообще. Ни капли. Я уже давно приняла этот факт: я обречена на одиночество и сгнию одна. Такова моя судьба.

— Мы выбрали Токио для свадьбы, — мама просто светилась от счастья, Жоэль рядом с ней выглядел не менее довольным. — Дату ещё уточним, вариантов было море, но Токио победил. После свадьбы вы теперь станете одной семьёй. Разве это не классно?

— Классно было бы, если бы нас было пятеро, — процедил Оливер, косясь на Чарльза, но каждый понял, кого он имеет в виду под шестым лишним.

Меня...

— Я скажу прямо, — Чарльз откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и качнул головой, — мне не нужна сестра, которая только и делает, что создаёт проблемы и разочаровывает. Такая сестра мне не нужна.

— Миссис Рауш, — присоединился Алексис, отодвигая тарелку и сцепляя руки перед собой. — Разве вам самой не хотелось бы, чтобы ваш ребёнок приносил пользу, а не одни проблемы? Вы, безусловно, замечательная женщина... Но ваша дочь... мне искренне жаль, что у такой хорошей матери такая никчёмная дочка. И я глубоко разочарован тем, что она станет частью нашей семьи.

Раз... два... три. Три удара кинжалом прямо в душу. Я стиснула зубы, вцепившись в скатерть, чтобы не закричать. Слёзы жгли глаза, но я не могла, не имела права плакать здесь. Я должна уйти сию секунду. Или я разнесу этот чёртов стол к чертям собачьим.

Я вскочила, и стул с грохотом рухнул за спиной. Не оборачиваясь, я бросилась прочь из столовой, врезаясь плечом в дверной косяк.

— Дорогая, стой! — мамин крик догнал меня уже в коридоре.

Я вылетела на задний двор. Ночная прохлада ударила в лицо, обожгла мокрые от слёз щёки. Добежала до лавочки у бассейна и рухнула, вцепившись в грудь, где внутри разрывалось сердце. Меня колотило так, что зуб на зуб не попадал, и наконец дала полную волю слезам. Рыдания вырывались наружу с хрипами, я задыхалась и дёргалась, пока слёзы заливали лицо.

— Я хочу умереть! — выкрикнула я сквозь рыдания, зажимая лицо руками и мотая головой. — Я больше не хочу жить... Не могу! Я устала... устала от всего этого дерьма, от этой боли... от...от этой бесконечной гонки по кругу. Просто... всё. Хватит!

Боль разрывала меня на части — и снаружи, и изнутри. Сколько я тут уже сижу? Пять минут? Да какая, к чёрту, разница… Я всё так же рыдала, задыхаясь и кашляя, и от этих рыданий голова просто раскалывалась, а лёгкие жгло огнём. Я так и не отняла ладони от лица, только сильнее вжимала их, опустив голову.

Я уже почти ничего не соображала, но шаги осторожные за спиной услышала. Заметалась в панике, засуетилась, принялась лихорадочно вытирать слёзы рукавом, чуть ли не сдирая кожу, но рыдания не слушались, продолжали вырываться наружу, сотрясая плечи. Краем залитого слезами глаза я узнала Оливера, и тут же отвернулась, вскинув голову к звёздам.

Он наконец остановился прямо передо мной. Стоял и смотрел сверху вниз, прожигая взглядом мою макушку. Оливер собирался с духом, явно ждал, когда я подниму на него глаза. Но я упрямо моргала, прогоняя слёзы, и делала вид, что рассматриваю звёзды. Так и не поворачивалась к нему.

— Не хочешь со мной разговаривать? — расстроенно спросил Оливер и присел на корточки рядом, оказавшись прямо напротив моего лица.

Я шмыгнула носом, вытирая слёзы плечом, и обняла себя руками. Продолжила молчать, делая вид, что его нет.

— Я заслужил, — выдохнул Оливер, не сводя с меня глаз. — Ты можешь меня ненавидеть. Можешь не разговаривать со мной. Даже не смотреть — пожалуйста, имеешь полное право. Я... я повёл себя как кретин. Хуже, чем кретин. Если тебе станет легче... ударь меня. Пожалуйста, ударь.

Ударить? Я могла шутя, понарошку, когда мы дурачились. Но всерьёз...

— Ну ударь же меня! — взмолился он, перехватывая мою руку и прижимая к своей груди. — Я не вынесу, если ты просто промолчишь! Меня совесть сожрёт! Сделай мне больно... Сильвия! Дай сдачи, я заслужил!

Оливер перехватил моё запястье и рванул мою руку к своему лицу. Но в последний миг я напряглась и замерла. Ладонь застыла в воздухе в паре сантиметров от его щеки. Я всё так же не смотрела на него, и он, опешив, ослабил хватку. Я выдернула руку и тут же спрятала её.

— Зачем ты остановилась?! — вскинул он, глядя на меня с мукой. — Я заслужил эту пощёчину! Я столько тебе наговорил… такого, что не прощают. Неужели ты всё ещё можешь меня любить? После всего этого дерьма?!

Да... всё ещё люблю. Но лисёнок не услышит этого от меня.

— Сестра… — всхлипнул Оливер и упал головой мне на колени, вцепившись в ткань свитера на моей спине. — Как я мог забыть всё, что ты для меня делала? Ты всегда была рядом, всегда защищала, верила… а я… Если бы я понял свою ошибку раньше... Если бы послушал тебя, отца... Но гнев затмил мне глаза, он управлял мной! Я так люблю тебя, сестра! Я нуждаюсь в тебе! Пожалуйста, прости меня! Я не вынесу, если ты отвернёшься от меня навсегда!

Оливер снова назвал меня своей сестрой?

— Дурачок… — прошептала я и слабо улыбнулась.

Просто не смогла больше притворяться холодной и чёрствой, когда он сидел у моих ног и рыдал. Я наконец посмотрела на него и запустила пальцы в его мягкие кудри, как делала сотню раз до этого. Как тогда, когда он приходил ко мне за утешением.

— Я не достоин называться твоим братом, — всхлипнул он, и я почувствовала, как его бесконечные слёзы пропитывают ткань моих джинсов тёплой влагой. — Я не заслужил твоей любви, сестра... У тебя такое доброе сердце. Ты молча терпела все наши наезды, все эти подлые слова, хотя могла ответить тем же...

Я замерла и перестала гладить его по голове. Оливер почувствовал это и медленно поднял на меня своё мокрое от слёз лицо. Я уставилась в эти опухшие глазки, влажные щёчки, и не переставала тупо улыбаться. Он осторожно потянулся и сам вытер мои слёзы, которые я даже не заметила.

— Ну хватит, Сильвия, не плачь, — попросил он, ласково поглаживая мои щёки большими пальцами. — Если ты не перестанешь плакать, то и я не перестану. А я так устал реветь, честное слово.

— А нас, похоже, не ждали, — раздался вдруг насмешливый голос у меня за спиной.

Мы с Оливером синхронно вздрогнули и я обернулась. Чарльз, ухмыляясь во весь рот, неторопливо обошёл скамейку и плюхнулся рядом со мной.

— Мы вообще-то тоже хотим поболтать, — Алексис появился справа и спокойно сел рядом, пристроившись с другой стороны.

— Вы? — я уставилась на них по очереди, пытаясь найти подвох. — Но почему? Почему вы решили... прийти?

— А что, малой тебе ещё не рассказал? — лениво усмехнулся Чарльз, откидываясь на спинку скамейки и вытягиваясь.
— Ну, петух, ты даёшь. Я думал, ты уже всё выложил сестрёнке.

— О чём не рассказал? — я медленно перевела ошеломлённый взгляд на Оливера.

— Так... ну... — Оливер замялся, почесал затылок и шмыгнул носом, не решаясь поднять на меня глаза. — То, что мы наговорили тебе за ужином... Это... это всё было постановкой. Я её придумал. Я тогда решил... ну, глупость, конечно... я подумал, что не хочу просто так мириться. Хотел, чтобы ты... чтобы ты прочувствовала нашу боль.

— Постановка? — переспросила я шёпотом, чувствуя, как в носу снова защипало. — Вы хоть понимаете, как вы меня этим обидели?! Я думала, вы меня ненавидите! Я рыдала, проклинала себя, хотела умереть... а это просто... просто игра?!

— Прости меня! — Оливер схватил меня за руку, заглядывая в глаза. — Это я во всём виноват! Я придумал этот дурацкий спектакль! Я хотел, чтобы ты поняла нашу боль, а сам сделал тебе в сто раз больнее!

— Ну я же говорил малому, — Чарльз покачал головой с притворным сожалением, закидывая руки за голову. — Не надо игр, просто попроси прощения. Но нет, Оливер у нас любитель театра.

— Мы вообще-то не хотели в этом участвовать! — сразу вставил Алексис, кивая на Оливера. — Но этот гений убедил нас, что так будет правильно. Мы просим у тебя прощения, Сильвия. Мы действительно дураки.

— Особенно вон тот, — с усмешкой Чарльз ткнул пальцем в мелкого.

— Да я вас сейчас всех прибью! — вскрикнула я и вскочила так резко, что Оливер, потеряв опору, кубарем покатился назад.

Братья дружно засмеялись и резво отбежали от меня, выстроившись в линию. Оливер, Чарльз и Алексис встали плечом к плечу, выставляя ладони вперёд, и начали медленно пятиться, не сводя с меня настороженно-весёлых глаз. А я, сжав кулаки, двигалась на них, изображая разъярённую фурию.

— Всё-всё! Сдаёмся! — выкрикнул Оливер, тряся поднятыми руками. — Мы больше не будем!

— Не будете? — с притворным сомнением протянула я и остановилась. — А ну-ка, докажите.

Братья следом за мной застыли, но продолжали стоять в боевой готовности. Я с трудом сдерживала улыбку, видя, что они почти у самого бассейна.

— Доказать? — раздался тройной испуганный возглас.

Они сделали ещё два шага назад, и упёрлись пятками в бортик бассейна.

— Тогда я всё-таки... — я рванула к ним и резко толкнула старших братьев.

Чарльз и Алексис синхронно полетели в бассейн, подняв тучу брызг. Я обернулась к Оливеру, и тот стоял ни жив ни мёртв, прикрывая голову руками.

— Я... я тоже? — пролепетал он.

— И ты туда же! — я засмеялась и толкнула его.

Мелкий полетел в воду с воплем, который тут же заглушил всплеск. Из бассейна донеслись возмущённые крики, а брызги полетели во все стороны.

— Дошутились, засранцы?! — я обвела взглядом эту мокрую троицу.

— Ну ты погоди, — Чарльз подплыл ко мне и, схватив за руку, рывком дёрнул на себя.

Я с визгом полетела в бассейн, увлекая за собой фонтан брызг. Вынырнув, я услышала довольный смех братьев и тут же окатила Чарльза водой прямо в лицо.

— Война так война! — Оливер присвистнул и окатил Алексиса огромной порцией воды.

Тот взвизгнул и ответил тем же. Чарльз моментально подключился, поливая обоих. Я попыталась выбраться, но меня дёрнули за ногу, и я снова ушла под воду, вынырнув уже с боевым настроем.

— Ах так?! — я с хитрым прищуром зачерпнула воду и окатила Оливера, который как раз открыл рот, чтобы что-то сказать.

Он поперхнулся, выплюнул воду и уставился на меня с притворным ужасом.

— Ой, Оливка, прости-прости! — я давилась смехом, глядя на эту его физиономию.

— Оливка с кудряшками! — подразнил Чарльз, и тут же скорчил рожу, копируя выражение лица Оливера в тот момент, когда я впервые назвала его этим прикольным для меня прозвищем.

— Ладно, — мелкий сдался, усмехнувшись в ответ на наши смешки. — Прозвище действительно зачёт.

Я запрокинула голову, глядя на звёзды, и тихо усмехнулась.

Бритни всё-таки оказалась права.

───···───

Пару часов спустя. Полночь.

Bill’s POV:

Я, кажется, потерял остатки самоуважения. И всё из-за Бритни. Эта невероятная женщина нянчилась со мной, как с ребёнком, целый день. С одной стороны, чувствую себя последним тюфяком, мешком с картошкой, а не мужиком.

Думаю, это был последний раз, когда я позволил себе так раскиснуть, иначе вообще перестану ощущать себя представителем мужского пола.

Если закрыть глаза на весь этот срач, который навалился на нас с Блейз... то это был лучший день в моей жизни. Ведь Бритни, по сути, передавала мне свою любовь через эту заботу. Она реально заходила ко мне в комнату каждые два часа. То спросит, как я, нужно ли чего, то просто придёт посидит, компанию составит.

Это было так трогательно.

Я уже давно на неё глаз положил. Она — ну просто вылитая моя мечта, такая, о которой я грезил пару лет. А у меня же вообще никогда девушки не было. Я всем, кому рассказывал про это, постоянно слышал одно и то же: «Ты чего? Попробуй!», «Опыт нужен», «Если не сойдётесь — разойдётесь, делов-то». Еще прикалывались: «Ты такой видный, влиятельный мужчина, а ходишь холостяком, как последний лох».

Но у меня на этот счёт своё мнение.

Мне не нужны мимолетки и секс на одну ночь. Я не понимаю, как можно использовать женщину ради своей прихоти, без чувств, а потом просто выкинуть из жизни. Для меня это не любовь, а какая-то хрень.

Я верю, что бывает иначе. Любовь с первого взгляда — вот это реально. Когда ты просто смотришь на женщину и внутри будто щёлкает что-то, а сердце шепчет: Она та самая, твоя половинка.

И всё, ты уже хочешь не просто провести с ней ночь, а видеть её глаза каждое утро. Слышать её обволакивающий голос, даже когда она просто что-то бормочет спросонья. Чувствовать, что она просто есть рядом. Чтобы её присутствие стало таким же естественным, как воздух.

Я обязательно найду момент и признаюсь ей. Тут даже вариантов нет. Мы просто обязаны быть вместе, я это чувствую кожей.

У меня в голове уже столько планов на будущее, что если я вывалю это всё на Бритни одним потоком сознания, она, скорее всего, просто офигеет и пошлёт меня куда подальше.

Я уже представляю, как сделаю её своей женой. Это не просто мечты, я реально этого хочу. Я хочу от неё детей. Особенно дочку, которая будет внешностью в меня, а характером — в Бритни. Чтобы была такая же красивая, нежная, но с этим её внутренним стержнем.

И я знаю, каким отцом буду. Я готов для неё на всё. Баловать так, что все вокруг будут ахать. Ни в чём не отказывать — ну, в разумных пределах, конечно. Защищать от всего мира. Давать столько внимания, чтобы она ни секунды в жизни не сомневалась: у неё есть отец, он рядом, он её любит. Чтобы у неё в голове даже мысли не возникло, что она одна.

Хочу покупать малышке милые платьица, тонны игрушек, засыпать её этим всем. Готов качать её на руках час, два, сколько надо, пока окончательно не вырубится у меня на плече. Просыпаться утром от того, что этот маленький голосок уже требует меня разбудить и поиграть, пока мама ещё досматривает свои сны.

Это я ещё даже половины не перечислил. Но всё упирается в одно — нужно, чтобы Бритни согласилась дать мне эту возможность.

Пока я тут страдал фигнёй и рисовал в голове, как мы состаримся вместе, дверь в мою комнату неожиданно открылась.

— Чего лыбишься? — Бритни зашла с аптечкой, прикрыла дверь и посмотрела на меня с хитрым прищуром.

Я и сам не заметил, что улыбаюсь во весь рот. Дурной какой-то стал рядом с ней.

— Просто рад тебя видеть, — вырвалось у меня само.

— А я думала, ты спишь, — усмехнулась она, села на край кровати, и поставила аптечку на прикроватную тумбочку.

— Уже полночь, — напомнил я тупо, потому что мозг отключился, когда она села так близко. — Зачем аптечка?

— Маму вызвали на работу, срочный случай, — она уже возилась с аптечкой, раскладывая бинты и мази. — Так что твоя обработка и перевязка теперь на мне.

— То есть мы... одни? — уточнил я и тут же понял, как это двусмысленно прозвучало.

— Одни... — Бритни явно смутилась.
— Но мама вернётся через час!

— Целый час, — задумчиво протянул я вслух. — И что же мы будем делать целый час?

— Лечить твои раны, придурок! — быстро ответила она, краснея. — Ничего больше!

— Я только за, — усмехнулся я и развёл руками. — Лечи меня.

Она склонилась надо мной, развязывая повязку. Я смотрел на неё снизу вверх, как заворожённый. Её ресницы, губы, лёгкая улыбка... Господи, как же она красива.

— Ты чего так смотришь? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Да так, — отмахнулся я, не в силах оторваться от её губ.

Она закусила нижнюю губу от смущения, и пришлось перевести взгляд на глаза, иначе бы я точно ляпнул какую-нибудь глупость. Бритни дёрнула узел сильнее, и повязка наконец поддалась.

— Что ты в итоге решил? — вдруг грустно спросила она, отстраняясь.
— Насчёт всего этого дерьма. Ты улетаешь в Нью-Йорк?

Я моргнул, выпадая из сладкого забытья. Нью-Йорк... Проклятье.

— Я уже арендовал частный самолёт, — начал я и осторожно сел, наблюдая, как она смачивает ватку перекисью. — И улетаю завтра в пять утра. Но не один.

— Не один? — повторила она, аккуратно промокнув рану на лбу, и я слегка поморщился. — А с кем?

— С самой прекрасной женщиной на свете, — ответил я, глядя на неё в упор.

Ватка выпала из её пальцев прямо мне на колени.

— Перестань издеваться, — она покраснела до корней волос и уткнулась взглядом в аптечку.

— Я не издеваюсь, Бритни, — прошептал я, и она снова взглянула на меня. — Я хочу, чтобы ты полетела со мной.

— Но Билл, — выдохнула она, убрала использованную ватку с моих колен на тумбочку и взяла новую. — Я должна лететь только через неделю. Где я буду жить всё это время?

Я выдохнул с облегчением. Она не отказывается!

— Со мной, конечно, — ответил я как само собой разумеющееся. — У меня там особняк. Подарок родителей на десять лет. Должен был въехать в восемнадцать, но... как-то не доезжал. С четырнадцати там не был.

— Ой, нет, Билл, нет, — замахала она свободной рукой, и снова принялась обрабатывать рану.

— А почему нет? — улыбнулся я, пытаясь поймать её взгляд. — Я в долгу не останусь. Вы с мамой меня спасли, теперь моя очередь. Тем более особняк огромный, ты даже можешь меня не замечать всю неделю, если захочешь.

— Вот именно, — фыркнула Бритни, не отвлекаясь от своего дела, — что не замечать не получится.

— А, — протянул я довольно. — Значит, дело именно в этом.

Она заметно сжалась и ткнула ватку мне в рану чуть сильнее, чем надо.

— Больно же, — пожаловался я, глядя на неё щенячьими глазами.

— Терпи, — буркнула она, но рука стала осторожнее.

Бритни закончила с обработкой спустя минут пять, взяла бинт и начала аккуратно заматывать мне голову.

— Ладно, — прошептала она, поправила бинт и отстранилась. — Я поеду с тобой.

У меня внутри всё запрыгало от счастья.

— Ну что ж, приступим, — Бритни посмотрела на меня, потом на рубашку и штаны. — Можешь... — она указала на рубашку и жестом показала, что её лучше снять. — Я понимаю, неловко... но мне правда нужно перевязать тебе грудь и плечи.

Это одежда её отца. Я тут пару часов назад умудрился опрокинуть на себя суп. Бритни, не долго думая, принесла мне это. Сказала, что пока сойдёт.

— Сними ты, — выдал я с самым серьёзным видом.

— Сними сам, — быстро ответила она, отводя глаза.

— Не могу, Бритни... — я театрально вздохнул и покачал головой. — У меня чертовски руки болят, и голова кружится. Да и вообще я пациент.

— Билл! — возмутилась она.

— Что Билл? Я серьёзно, — я сделал честные глаза. — Ты же не хочешь, чтобы я надорвался и упал в обморок? А потом пришлось бы откачивать, делать искусственное дыхание...

— Ладно-ладно! — перебила Бритни, заливаясь краской. — Я поняла. Ты невыносим.

— И всё же? — я выжидающе поднял бровь.

Она тяжело вздохнула и, собравшись с духом, потянулась к верхней пуговице моей рубашки. Я смотрел на неё не отрываясь. Бритни сгорала от смущения, пальцы предательски дрожали, она злилась на себя за эту дрожь, краснела ещё больше, но всё равно продолжала расстёгивать пуговицу за пуговицей. И наконец справилась. Рубашка разошлась в стороны, и перед ней предстал мой перебинтованный торс. А передо мной — её пунцовое личико.

— Снимай, давай, — подбодрил я, когда она отвернулась. — Я же не голый.

Она молча решилась посмотреть на мои раны, игнорируя мой взгляд, и принялась помогать высвободить руки из рукавов. Потом полностью сняла рубашку и отложила в сторону, начав следом осторожно разматывать бинты с моих плеч.

— Не больно? — спросила она, когда дошла до особо тугого участка.

— Нет, — ответил я, улыбаясь. — Всё хорошо.

— Ты предупредил свою семью, что прилетишь в Нью-Йорк со мной? — быстро взглянув на меня, спросила она, продолжая разматывать бинты на груди.

— Я... потерял свою семью,— выдохнул я, чувствуя, как холод касается освобождающейся кожи. — Они погибли в авиакатастрофе. Но... есть брат. Я не знаю, где он. Очень надеюсь, что он жив. Я так по нему скучаю, Бритни.

— Билл... — она остановилась с бинтами в руках, и я увидел, как заблестели её глаза. — Я не знала... Прости меня.

— Эй, — я осторожно коснулся её подбородка, заставляя посмотреть на меня. — Ты чего? Ты же не виновата. Я просто... не рассказывал тебе про смерть родителей.

— Но теперь рассказал, — всхлипнула она, хлопая мокрыми ресницами. — И мне так больно за тебя...

Острая боль в плечах не остановила меня, и я всё равно обнял Бритни. Крепко, прижимая к себе, уткнувшись лицом в её плечо. От неё так вкусно пахло цветами... Она растерялась, я почувствовал это по тому, как напряглось её тело, но через секунду её руки осторожно обвили меня в ответ.

— Билл... — прошептала она куда-то в моё плечо.

— М? — отозвался я, не желая размыкать объятия.

— Как так вышло, что ты не знаешь, где твой брат? — она поглаживала меня по спине, пальцы другой руки мягко перебирали мои волосы. — Разве братья не должны всегда знать друг о друге?

— Мы с ним потеряли друг друга в четырнадцать, — начал я, уткнувшись носом в её волосы. — А через день после того, как мы расстались... родители погибли. Я тоже должен был лететь с ними в Париж, тем же рейсом. Но Цутому Аоки, близкий друг отца, предложил родителям отправить меня на его частном самолёте. Я же вечно хотел посмотреть, как там всё устроено, и они не возражали. Родители улетели тем рейсом, а я своим. Следующим утром... уже в Париже я узнал, что их самолёт разбился.

— Но почему вы разошлись с братом? — Бритни мягко отстранилась, опустив взгляд на бинты, и снова вернулась к прерванному делу. — Почему твоего брата не взяли с тобой? Он остался один?

— Это долгая история, Бритни, — я поднял руки, помогая ей. — Когда нам стукнуло десять, мы поклялись друг другу… Поклялись, что всегда будем вместе. Что никто и ничто нас не разлучит. Ни при каких обстоятельствах. А в итоге... я сам разрушил эту клятву.

— Почему? — Бритни удивлённо посмотрела на меня, отбрасывая снятые бинты в сторону.

— Я был вынужден так подло с ним поступить, Бритни. Клянусь, у меня не было выбора, — признался я, и в этот момент последние бинты упали, обнажая мой торс.

— Не надо оправдываться, Билл, — шёпотом остановила меня Бритни, и её пальцы, уже смочившие ватный диск в антисептике, осторожно коснулись моей серьёзной раны на груди. Я вздрогнул, но она была невероятно нежна. — Просто скажи, что тебя к этому подтолкнуло. Я выслушаю.

Я годами пытался похоронить это в себе, но прошлое как зомби — всё время восстаёт.

— Мой отец, Йорг, — прохрипел я, чуть меняя позу, чтобы ей было удобнее,
— при людях был идеальным бизнесменом. Улыбчивым, правильным, успешным. Но дома… маска спадала. Он был Доном ордена Аспида. Криминальный мир, жестокость, приказы, от которых зависели жизни. И мы с братом выросли в этом аду… ну, точнее, рос в нём только он.

— Ты с братом оказался между двух жизней и двух правд, —
она кивнула своим мыслям, и потянулась за мазью, совмещая это с промыванием других участков на моём торсе.

— В тот день... — я невольно зашипел от боли, когда она коснулась особенно чувствительного места, и сразу же подула, облегчая жжение. — Когда нам стукнуло десять. Когда мы поклялись друг другу быть вместе всегда, в тот самый день отец решил наши судьбы. Брата он назначил своим наследником криминального мира, ордена Аспида. А меня он определил в свою легальную бизнес-империю.

— После того самого дня, — продолжал я, не сводя глаз с Бритни, которая и слушала внимательно, и продолжала обрабатывать мои раны, — отец словно провёл между нами красную черту. Расставил нас по разные стороны и принялся методично уничтожать то, что нас связывало. Я был ещё мелким, ничего не понимал. Не видел, что отец каждый день настраивал меня против брата. Он подставлял его, а я верил. Думал, что брат сломал мои игрушки, сжёг мою одежду, уничтожил медали за олимпиады. А это был отец. Всё это был он. Брат спокойно пытался меня переубедить. Говорил: «Я не делал этого, Билл, я бы никогда так не поступил!». Но, увы, я ему не верил. Иногда он просто молча терпел, как я на него орал, захлёбываясь злостью. Он каждый раз просил у меня прощения. Даже зная, что не виноват. Просто чтобы я перестал его игнорировать и снова заговорил с ним.

— Но если ваш отец уже решил, кому какое наследство передать, — Бритни нахмурилась, и аккуратно наносила мазь на мои раны, — зачем ему было так поступать с твоим братом? Зачем настраивать тебя против него, подставлять, заставлять ненавидеть? Какой в этом смысл?

— Отец не хотел, чтобы брат плохо влиял на меня, — ответил я, откидывая голову к потолку и прикрывая глаза.
— Тот ещё тогда не слушался родителей, мог повысить на них голос, спорил. Но со мной он-то был совершенно другим. Добрым, заботливым, настоящим братом. Только вот папа видел только то, что хотел видеть. Решил, что если вырастут два хулигана, то бизнес наследовать будет некому. Поэтому меня они баловали. Не отказывали ни в чём, уделяли внимание, носили на руках. А с ним обращались как с дворовым псом.

— И я, как дурак, вообще ничего не замечал, — я вернул взгляд к Бритни. — Только в одиннадцать начал чувствовать, что что-то не так. Они скрывали от меня своё обращение с братом. При мне делали вид, что всё хорошо, что его любят так же, как и меня. Но это была чистая постановка. Я видел, как брат каждое раннее утро куда-то уходил с отцом и возвращался вымотанным, разбитым только поздно ночью. Я видел по его глазам, что он не хочет, но вынужден. Отец таскал его на свои тайные переговоры. На "стрелки", на заказные убийства. Он заставлял одиннадцатилетнего пацана смотреть, как он убивает людей, как пробует запрещённые вещества, как руководит орденом. К тому же, он заставлял его упорно тренироваться. Бокс до отказа, стрельба, уроки жестокости, выносливости, холоднокровья. Он выбивал из него ребёнка и лепил убийцу. Однажды ночью брат снова вернулся очень поздно, без отца, избитый, еле живой. Я специально не спал, ждал его, хотел спросить, что происходит, а он улыбнулся мне сквозь боль и сказал, что всё хорошо. Пожелал спокойной ночи и ушёл в свою комнату, шатаясь. Он врал, чтобы я не волновался.

— Билл, это просто ужасно… — прошептала Бритни, схватив бинт и принялась перевязывать меня, накладывая его крест-накрест. — Почему твой брат скрывал это от тебя?

— Отец велел ему держаться от меня подальше и молчать, — я приподнял руки, пока Бритни перевязывала мою грудь. — Но брату очень не хватало меня. Он хотел быть рядом, как раньше, но я отталкивал его ради отца, ради его же собственной безопасности, понимая, чем это может обернуться. За малейшее непослушание отец мог запереть брата в подвале на целый день, и избивать его чем угодно. Я слышал хриплые крики, его рыдания, мольбы о пощаде, но ничем не мог помочь, хотя внутри меня всё рвалось на части. Брат во многом повторял его характер, но это ничем не спасало. Папа мог оставить его без еды и воды, вышвырнуть на улицу, заставить ночью спать на холоде и дождю. Для него он был лишь инструментом, ненужной вещью. За каждую минуту опоздания заставлял босиком идти по битому стеклу полчаса, а только потом начиналась тренировка. И при этом оскорблял слабаком, ничтожеством, ублюдком, пока тот пытался сдерживать слёзы от адской боли. Ещё... когда родители только начинали ссориться, брат уводил меня в комнату, надевал наушники, включал мою любимую песню и просил посидеть тихо часов так на два. Я не понимал, зачем, но он говорил, что нужно кое-что уладить. Он неизменно поступал так, чтобы я не видел, как отец жестоко избивает мать, как орёт на неё, как чуть не убивает. Но сам брат видел и слышал всё. Он пытался защитить её, даже когда отец в ярости нападал на обоих. Кричал, чтобы тот не смел трогать маму. А папа в ответ твердил, что женщина должна слушаться мужчину, что она его собственность и он может делать с ней всё, что захочет. И это он постоянно вдалбливал брату, когда тот вставал между ними.

Я смотрел на Бритни и видел, как тяжело ей даётся то, что она слышит от меня. Она из тех людей, которые чувствуют чужую боль острее своей. Изо всех сил старалась держаться, кусала губы, опускала глаза, хваталась за бинты, лишь бы не дать слезам вырваться наружу. Я же, наоборот, рассказывал всё нарочито спокойно, так как боялся, что если хоть капля моей собственной боли просочится в голос, она просто сломается.

Но даже так я видел, что внутри неё всё кипит. Бритни явно хотела спросить о чём-то ещё, но слова застревали у неё в горле. Она открывала рот, делала вдох, и снова замолкала, отводя взгляд.

Я осторожно накрыл её руку своей, останавливая на мгновение.

— Ты хочешь спросить, откуда я это всё знаю? — угадал я с грустной улыбкой.

Бритни взглянула на меня влажными глазами и коротким кивком подтвердила.

— Благодаря личному дневнику брата. Он писал туда всё, что с ним происходило до четырнадцати лет. Ничего не скрывал.

───···───

17 октября 2014 года.

(Братьям-близнецам — 12 лет).

Tom's POV:

Сегодня мне наконец-то удалось исправить злополучную четвёрку по математике на пятёрку. Для кого-то это обычное дело, но для меня это вопрос выживания. Ведь раньше у меня в дневнике была только одна графа — «пять».

Моя учёба всегда была завязана на страхе. Я изнурял себя, потому что отец жестоко наказывал меня за любую оценку ниже пяти. Если бы я принёс домой четвёрку, а упаси боже тройку, он просто не оставил на мне живого места.

Вчера этот кошмар повторился.

После школы, как всегда, он потребовал показать дневник. Увидев ту самую четвёрку по математике, он набросился на меня с кулаками. Я кричал от боли так, что сорвал голосовые связки. Сейчас я могу только беззвучно хрипеть.

Но это не единственное последствие. Я еле передвигался, но из последних сил старался идти ровно. Руки, покрытые синяками, я глубоко прятал в карманы худи. На лице пришлось носить маску: под ней скрыты разбитые губы и огромный синяк на пол-лица. Отец поставил условие: если в школе кто-то заметит и спросит, что со мной, он переломает мне руки и ноги.

Со временем я привык к такому отношению, к роли бездомного пса в собственном доме. Но привычка — это не значит отсутствие боли. Внутри всё равно болит, ноет и плачет. Смотря на младшего брата Билла, который купается в родительской любви и заботе, я чувствую острую зависть и горечь.

Мне остаётся только боль, унижения и стойкое ощущение, что я в этой семье лишний, будто у моих родителей вообще один ребёнок.

Но я ведь понимаю, что это просто моя судьба. Такая, какая есть. И что я могу с ней сделать? Страницы не переписать, мне остается только смириться и принять это как данность.

С братом у нас нет даже видимости родства. В школе Билл со мной не заговаривает. Я пробовал подойти к нему, пытался наладить хоть какой-то контакт, но он просто не замечает меня, словно я пустое место. Он смеётся в компании своих друзей, а я тем временем чувствую себя бесконечно одиноким среди сверстников.

Мне всего двенадцать, но я чувствую себя старше. Видимо, такая жизнь заставляет взрослеть слишком быстро.

Я так и не встретил ни одного человека, который стал бы мне другом. Все, кто меня окружает, считают меня чокнутым. Я слышу это так часто, что уже почти поверил, но до сих пор не могу понять, что именно во мне вызывает такую реакцию.

Я просто хочу, чтобы меня поняли, но вместо этого чувствую только отчуждение.

Когда прозвенел звонок с последнего урока, я молча начал собирать вещи в рюкзак. Мимо меня вереницей проходили одноклассники, они шутили, смеялись, обсуждали планы на вечер.

Они были частью другой жизни, в которой мне не было места.

Я закинул рюкзак на плечо, натянул капюшон пониже, и спешно вышел из класса.

Я уже вышел за пределы школьного двора и медленно шагал, рассеянно глядя на то, как дети разбегаются по родителям. Опустив голову в свои мысли, я не сразу обратил внимание на звук шагов — мимо промчался Билл. Я поднял глаза и увидел, что он со всех ног бежал к чёрной машине нашей матери, где за рулём его ждала как раз таки и она, радостно машущая ему. Они оба были так поглощены встречей, что даже не взглянули в мою сторону. Я не мог отвести взгляд от того, как она открыла ему переднюю дверь. Билл юркнул внутрь, закинул рюкзак на заднее сиденье, и машина уехала, оставив меня одного.

Это было уже не в первый раз. Меня всегда заставляют самого добираться до нашего загородного дома, тогда как Билла без проблем забирает мама. Я шёл по тротуару, а в нескольких метрах впереди вышагивали дружки Билла. Они пересмеивались между собой, и хоть я старался не обращать на них внимания, их глупый смех всё равно раздражал меня, постепенно накаляя изнутри. Но это длилось ровно до тех пор, пока я не расслышал с их грязных языков имя брата.

— Билл — такой наивный придурок! — залился ещё громче тот жирдяй.

— Он что, и вправду поверил, что принят в нашу стаю? — подлил масла в огонь тощий урод, ещё сильнее разжигая во мне клокочущую ярость.

— Пусть и дальше так думает! — жирный хлопнул своего приятеля по плечу. — Ты что, забыл? Его семейка — просто мешок с деньгами, а этот дурачок транжирит своё состояние в нашей компании. Так почему бы и дальше не пользоваться им?!

Эти твари потом переключились на другую тему, но в моей голове снова и снова прокручивались их насмешки над братом. Руки в карманах были слишком сильно сжаты в кулаки. И пусть всё тело ломило от усталости и боли, ярость заглушала эти ощущения, поглощая меня целиком.

Мной тогда овладела единственная мысль — превратить их в порошок, стереть в ничто. Но чтобы осуществить задуманное, я был вынужден молча шагать следом, неотрывно следя за тем, куда они направлялись.

Они остановились на баскетбольной площадке. Один из них вытащил из рюкзака мяч и с размаху швырнул его в сторону кольца, следом за ним то же самое сделал второй. Вокруг не было ни души.

Что играло мне только на руку.

Пока они безуспешно кидали мяч, промахиваясь и сопровождая каждый неудачный бросок грубой руганью, они даже не заметили, как я остановился всего в двух метрах от них. Они обернулись лишь тогда, когда я с силой отшвырнул свой рюкзак на пол.

— Чё надо? — процедил толстяк, противно сощурившись на меня. — Ты вообще кто такой, чувак?

Я медленно поднял голову и стянул капюшон, открывая лицо.

— А, так это Том, — узнал меня второй по моим дредам. Он лениво подбросил мяч вверх и поймал его на лету. — Чего, хочешь с нами замутить? Лови!

Худощавый тип бросил мне мяч. Я поймал его и, чтобы сыграть им на нервах, с показным интересом разглядывал, крутя в руках.

— Эй! — окликнул меня жирный, делая шаг в мою сторону. — Ты что, мяч впервые в жизни видишь? Если играть не собираешься — катись отсюда и верни его!

Я ощущал, как ярость во мне достигает предела, и, не сдерживаясь больше, с размаху запустил мячом прямо в морду костлявого.

— Ай! — взвизгнул он и рухнул на землю, заливаясь слезами.

— Ты чокнутый! — вскинул толстяк, но я уже рванул к нему.

Я врезал ему в челюсть, и он рухнул на землю с истошным криком боли. Затем сразу же навалился сверху пока он, обессиленный, лишь рыдал, не смея пошевелиться. Схватив его за воротник, я принялся наносить удар за ударом.

— Как вы посмели использовать моего брата, скотины?! — прохрипел я едва слышно, обрушивая очередной удар на его и без того уже сломанный нос.

Он громко кричал в ответ и захлёбывался кровью от боли. Я не останавливался, продолжал превращать его лицо в кровавое месиво. И только когда он наконец затих, перестав двигаться и издавать хоть какие-то звуки, я отстранился. Тяжело дыша, я смотрел на свои дрожащие руки, перепачканные кровью.

— Ты... т-ты убил его?! — закричал тощий, глядя на меня с ужасом, до слёз испугавшись, когда поднялся на ноги.
— Убийца!

Он бросился бежать с площадки, но я рванул следом. Когда этот щуплый уже почти скрылся за углом здания, я схватил его за длинные кудри и резко дёрнул на себя. Повалив его на землю, я принялся за его лицо, делая с ним то же самое, что и с толстяком. Этот заткнулся куда быстрее — хватило примерно десяти секунд. Напоследок я схватил его за голову, приподнял и с силой ударил оземь.

Кашляя, я поднялся, шатаясь, и вытер кровь с лица. Спрятав окровавленные руки в карманы, я натянул капюшон обратно и, словно ничего не случилось, направился домой.

На следующий день выяснилось, что те двое скончались. Я всё-таки их убил. Ну и что — с них и взятки гладки.

Их родители написали заявление в полицию, требуя найти убийцу, то есть меня. Но камеры на той самой баскетбольной площадке не работали. Проверяли и все остальные камеры по периметру школы, но, на моё счастье, пока я следил за ними, рядом с нами постоянно было много других детей, и полиция понятия не имела, на кого указывать.

Меня даже не рассматривали. Кто поверит, что сын столь уважаемого и влиятельного бизнесмена мог совершить нечто подобное?

По их логике — нет.

Жаль только, они не знают, что у этого самого бизнесмена есть второе лицо.

Такое ждёт каждого, кто посмеет издеваться, пользоваться или порочить имя моего брата. Я никому не рассказал о том, что произошло. Мои дни после этого текли как обычно. Биллу сначала было грустно, когда он узнал, но уже через три дня он забыл об этом.

Нельзя доверять всем подряд. Как он мог назвать друзьями тех подонков, если самый верный его друг — это я, его родной брат?

Билл ещё многого не понимает, в отличие от меня.

Этот мир беспощаден.

───···───

22 ноября 2014 года.

Сегодня, в час ночи, отец взял меня с собой в стриптиз-клуб, чтобы показать, как такие, как он, проводят время, когда хотят расслабиться. И, между прочим, добавил, что когда я стану взрослым, я, якобы, обязательно буду захаживать в подобные места всё чаще.

Меня удивило, с какой уверенностью он тогда это выдал. Откуда ему знать, что я буду непременно делать в будущем?

Когда мы приехали и вошли внутрь, я сразу уловил запах дорогого алкоголя, приторную сладость духов и терпкий, тяжёлый аромат пота. Полумрак накрыл меня с порога, заставив глаза привыкнуть к мягкому, пульсирующему свету неоновых ламп. Мне было не по себе. Я растерянно скользил взглядом по пьяным посетителям, пока взгляд не остановился на сцене. Там девушка в блестящем белье медленно и соблазнительно двигалась в такт музыке, каждым своим движением распаляя желание мужчин, наблюдавших за ней. Вокруг стоял приглушённый гул музыки, из-за барной стойки доносился пьяный смех.

— Делай здесь что хочешь, — бросил громко отец, вручив мне это странное разрешение, даже не взглянув в мою сторону.

Его плотоядный взгляд был прикован к танцовщице, и он направился прямиком к сцене.

Я смотрел ему вслед, и меня всё сильнее наполняло отвращение к нему. Он словно голодный хищник, учуявший кусок мяса. У него есть жена — моя мать! Какого чёрта ему сдалась эта девушка?

Мимо меня прошла группа девушек в откровенных нарядах, они заверещали и задержали на мне восхищённые взгляды.

— Я тебя подожду, красавчик, — промурлыкала коротковолосая, наклонившись ко мне и чмокнув в щёку.

Я и сам не понял, почему так и стоял столбом. Остальные девушки рядом с нами засвистели, засмеялись, умилялись этой сцене. Все они послали мне воздушные поцелуи и удалились.

Это что было? Меня впервые поцеловала девушка. Я стоял и пытался понять, что чувствую. Вроде понравилось, а вроде хотелось провалиться сквозь землю.

Мне двенадцать, а уже девчонок цепляю?

— Эй, мальчуган! — сквозь грохот музыки до меня с трудом донёсся мужской голос, но я не придал этому значения.

— Том, глянь ты уже сюда! — когда я услышал своё имя, до меня дошло, что обращались именно ко мне.

Хриплый, громкий голос доносился откуда-то со стороны барной стойки. Я двинулся туда, лавируя между людьми, и вскоре заметил какого-то бородатого мужика, ещё он был пьян в стельку.

— Это вы меня звали? — я недоверчиво прищурился, окидывая его взглядом с ног до головы.

Выглядел он... как бомж. Одежда мешком, мятая, грязная, под глазами круги.

— Не признал, что ли? — хохотнул мужик, развалившись на стуле и подняв стакан с какой-то мутной жидкостью. — Дядя Коди! Ах, ну да, ты же тогда ещё совсем мелким был, когда мы встречались. А теперь вон какой вымахал! Я заметил, девчонки на тебя уже засматриваются. Смотри, к восемнадцати у тебя их целая армия будет!

Этот тип вызвал у меня лишь недоверие.

— Давай, присаживайся! — пьяно махнул он рукой на свободный стул рядом с собой, но я остался стоять. — Да брось, садись, чего ты застыл как бедный родственник!

Я всё ещё не придумал, как скоротать здесь время, но решил послушать, что этот мужик скажет, раз уж он уверяет, что мы с ним уже пересекались.

— Молодец! — хлопнул он меня по плечу, когда я всё же присел рядом. — Йорг тебя притащил, да?

— Он здесь частый гость? — я не сводил глаз с того, как он отхлебнул и водрузил стакан обратно на стойку.

— Само собой! — осклабился мужик и жестом велел бармену повторить. — Я твоего папашу ещё с давних пор знаю, мы с ним хорошими одноклассниками были. Он здесь и развлекается с женщинами, потому что его жена, ну, твоя мать, ему редко даёт.

До меня моментально дошло, на что он намекает.

— Так из-за этого мой отец не любит мать? — решил я выяснить напрямик.

— Это ты с... — выдавил он с икотой,
— чего вообще взял это, пацан?

— Каждый день он кричит на неё, поднимает руку и контролирует, — чеканил я, отбивая ладонью ритм по стойке. — Разве это можно назвать любовью?

— Эх, Том, Том, — затянул Коди, навалившись на стойку и приложив голову к ладони. — Всё это, малой, тоже любовью зовётся.

— Меньше вам пить надо, — прокомментировал я после того, как он сморозил такую глупость.

— Ты чего наезжаешь? — он обиженно заморгал и покачал головой, едва держась на стуле. — Я, когда выпью, самый умный становлюсь. Так что запомни: это всё любовь. Просто твой папка... ну не умеет он чувства показывать, как все нормальные люди. Он же твою мать добивался, между прочим. С ума сходил от неё. И добился — вон ты передо мной сидишь, результат их любви.

— Значит, любовь — это когда причиняют боль? — я не желал соглашаться с его версией, какой бы убедительной она ему ни казалась.

— Вот, видишь, доходит потихоньку, — Коди довольно щёлкнул пальцами перед моим носом. — Если бы мать твоя послушной была, он бы руки не распускал. А ты вдобавок запомни главный закон: с бабами надо грубо, властно. Ты хозяин. Понравилась девка, а она ломается? Не слушай, бери своё. Раз ты решил, что она твоя, значит, так и есть. Её мнение уже не важно. Она должна подчиняться, не смотреть налево, и удовлетворять тебя в любое время, когда захочешь. И выбирай покладистую, чтоб под ногами не путалась и характер не показывала.

— Это неправильно, — возразил я, глядя, как он пододвигает ко мне второй стакан с той же мутной жидкостью, что и у него. — Вдруг она будет меня бояться? Я не хочу, чтобы моя будущая девушка боялась. Я хочу, чтобы она любила меня.

— Не будет она тебя бояться, — он поморщился, потирая веки. — Свыкнется — и полюбит. Куда она денется?

Я притих, уставившись в пол, обдумывая услышанное, но краем глаза заметил, как он подсунул мне какой-то пакетик с белым порошком.

— Это ещё что? — я поднял на него недоумённый взгляд, а затем перевёл его на пакетик.

Коди приблизился, прижав ладонь к губам.

— Кокаин, — процедил он, обдав меня отвратительным перегаром, и тут же отстранился.

— И зачем ты мне это дал? — нахмурился я.

— Попробуй, — усмехнулся он, открыл пакетик и высыпал содержимое дорожкой передо мной. — Нюхай. Твой старик это уважает, и тебе зайдет.

Мне доводилось видеть, какой неземной кайф ловил мой отец от этого. Поэтому, прикрыв одну ноздрю, я наклонился и провел носом вдоль всей дорожки, а затем откинул голову назад, глубоко вдыхая.

— И как оно? — с нетерпением спросил мужик, не сводя с меня глаз.

Я ощущал, как пульс ускорялся, тепло разливалось по венам, а внутри всё взрывалось приливом энергии и незнакомой прежде лёгкостью.

— Как же это кайфово! — зачастил я, не в силах сдержать нахлынувшую эйфорию.

— Ну вот, а я что говорил? — довольно протянул Коди, кивая на рассыпанный порошок. — Повторяй сколько хочешь. И с собой парочку захватишь, я не жадный.

───···───

— Билл, ему было двенадцать! — Бритни с новой волной ужаса отшатнулась.
— Он принимал наркотики в двенадцать?!

— Не только, Бритни, — выдохнул я, когда она закончила перевязку и теперь помогала мне надеть рубашку. — Коди за ту ночь всучил ему наркотики, алкоголь и сигареты. А папа узнал на следующий день. И вместо того чтобы остановить это безумие, он сделал из этого рычаг управления. Хорошо убил должника? Получи пачку сигарет на месяц. Освоил новое оружие? Держи пакетик. Ещё один успех — бутылка алкоголя. Без всего этого брат сходил с ума. Он крушил мебель, орал на всех, требовал найти ему дозу. Я тогда стал его бояться, Бритни. Он перестал быть моим братом. Он стал… чудовищем.

— Спустя год, когда нам стукнуло тринадцать, — я переключился на другую историю и сам начал застёгивать пуговицы на рубашке. — В мае отец снова его наказал. За то, что тот набросился на него с ножом, выкрикивая дать сигареты. Он вывез брата в лес неподалёку от дома ночью и велел провести там ночь, не возвращаться до утра. Брату было плевать, он сказал, что без проблем там останется, и ушёл в лес. Бродил час, второй, искал место для ночлега, и вдруг услышал щенячий лай совсем рядом. Умоляющие скулящие звуки доносились из-под кучи больших палок. Брат стал разбирать их, и когда убрал последнюю, увидел маленького чёрного щенка. Тот испугался в темноте и укусил его за руку, когда брат попытался его вытащить. Но он не рассердился. Спокойно погладил его свободной рукой, чтобы тот понял, что бояться нечего, и щенок отпустил. Брат взял его на руки, дрожащего, и обнял. Он решил забрать его себе, даже несмотря на запрет отца заводить животных. И назвал его Сайрус.

— Он привёл щенка в дом? — уточнила Бритни, и принялась убирать всё обратно в аптечку.

— Нет, он соорудил для него будку подальше от дома, — я встал и начал медленно расхаживать по комнате, потому что не мог усидеть на месте.
— Он всегда находил для него время. Убегал из подвала, приносил еду — сам порой оставался голодным, лишь бы Сайрус был накормлен. Уводил его глубже в лес, играл с ним, обучал командам. Со временем Сайрус стал для него самым близким. Тем, кто понимал без слов. Он месяцами скрывал его от семьи, и за это время брат стал чуточку спокойнее. Щенок будто вытягивал из него всю накопившуюся боль. Однажды, в июне, в дождливый вечер, мать приковала его к батарее. Тогда это я разбил её любимую вазу и свалил вину на брата, а он даже не стал оправдываться. Напротив, подтвердил, что это сделал он. И как только услышал шум дождя за окном, сумел освободиться от наручников и сбежал. Брат обожал дождь, любил гулять в такую погоду. Он взял Сайруса, и они снова ушли в лес играть. Там он пытался достать мяч, застрявший на дереве, и в этот момент щенок вдруг сорвался с места и куда-то убежал. Брат кинулся за ним и оказался у самой кромки леса. Ещё несколько шагов — и перед ним открылась бы большая поляна, усыпанная различными ромашками. Сайрус остановился, залаял, словно указывая на что-то, но брат не сразу понял. Тогда пёс вцепился ему в штанину и буквально потянул вперёд. И именно тогда он увидел то, ради чего Сайрус привёл его туда. На поляне, под проливным дождём, танцевала девочка. Лет десяти, с длинными чёрными волосами. Она двигалась так плавно и красиво, что брат, по его словам, не мог оторвать от неё взгляда — будто она его околдовала. Он сел на мокрую землю, прижал к себе Сайруса и целый час наблюдал за этим танцем. Лица он так и не разглядел, было слишком далеко, и это злило его. Но уйти он не мог. Просто сидел, промокая до нитки, пока она кружилась под дождём… пока ливень не утих, и она не исчезла в темноте леса по ту сторону.

— Эта маленькая девочка... — Бритни улыбнулась уголками губ, когда я повернулся к ней. — Она понравилась твоему брату, да?

— Выходит, так и есть, Бритни, — подтвердил я, и сам не смог удержаться от улыбки. — Всё началось с того, что три дня подряд он приходил в одно и то же место. Каждый раз под проливным дождём. А она… эта девчонка… появлялась там каждый вечер и танцевала. Он брал с собой Сайруса, и они оба, как заворожённые, наблюдали за ней. Ради этих мгновений он пошёл против воли отца: в первый день отказался участвовать в убийстве, во второй — впервые в жизни прогулял тренировку, а на третий день пропал так, что мы с отцом не могли его найти, а дома из-за этого разразился скандал. За каждое своё возвращение он расплачивался. В тот третий день отец не совладал с собой. Когда брат вернулся поздно, он собрался облить его кислотой. Брат чудом увернулся, но руки обожгло — он прикрыл ими голову. После этого отец запер его в подвале и запретил кому-либо даже приближаться. Он выл там от боли, в темноте, совсем один. На четвёртый день он понял, что не может больше просто смотреть. Ему нужно было подойти, познакомиться, сказать ей что-то, потому что все эти три дня он горел этим желанием, но боялся показаться сумасшедшим. Но наконец решился. Дождь снова лил стеной. Чтобы выбраться из заточения, где теперь стояла охрана, он пошёл на хитрость: сказал охраннику, что ему нужно в туалет, а когда тот отказался, напомнил, кто он такой. Брат накричал на него, заявив, что он старший сын и будущий дон ордена Аспида, а значит, имеет власть уволить любого. Охранник испугался и отпустил его всего на пять минут. Пока мы с мамой были в гараже, брат пробрался в мою комнату — в свою ему вход был заказан, — натянул мой худи, чтобы скрыть следы побоев и ожогов, и убежал. В этот раз он был один, без Сайруса. Он надеялся, что ритуал не нарушится: дождь шёл, вечер наступил, но её там не оказалось. Он ждал час, второй, третий. Дождь прекратился, наступила глубокая ночь, а она так и не пришла. Его надежда рухнула. Брат закричал в отчаянии и начал с яростью бить кулаками по дереву. На крик сбежалась охрана, и его силой повели обратно домой. Он вырывался, отбивался и всю дорогу кричал, чтобы ему вернули его розу.

— Что, его розу? — Бритни приподняла бровь. — Какую ещё розу?

— Так брат называл ту девочку, что танцевала под дождём, — устало провёл я рукой по лицу. — Он писал, что она была для него единственным цветком среди выжженного поля. Он даже не знал её имени, но за три дня отдал ей всё: преданность, которой в нём почти не осталось, последние крохи безопасности… и ту искру веры, что в этом мире ещё есть что-то, ради чего стоит жить. А на четвёртый день она не пришла. И тогда он понял, что отдал всё впустую. Ему было так больно, что он был готов сжечь всё вокруг. Даже нас.

— И что с ним стало потом?

───···───

29 августа 2015 года.

Как же я скучаю по тебе, моя роза... Где ты? Почему ты не возвращаешься? Ты так любишь дождь, и я тоже. Я сижу на поле, где ты когда-то так грациозно танцевала, мокну под этим ливнем и всё жду.

Прошёл уже месяц, как ты не приходишь, но я всё равно прихожу сюда ради тебя. Мне так нужно снова увидеть, как ты танцуешь, подойти наконец и подружиться.

— Придёт, не придёт, придёт... — гадал я, срывая лепестки с намокшей ромашки, и когда остался последний, я сорвал и его. — Не придёт.

— Эй, Том, ты опять сюда пришёл? — окликнул меня Билл откуда-то из-за спины, его голос едва пробивался сквозь шум ливня. — Тебе пора домой.

Я пропустил его слова мимо ушей, не сводя глаз с последнего лепестка, который всё ещё держал в руке.

— Она не придёт... — поверил я предсказанию лепестка.

— О ком ты? — Билл оказался напротив, держа зонт только над собой, оставляя меня мокнуть под дождём.

— Она не придёт... — прошептал я вновь, комкая лепесток в пальцах, и ощутил, как к глазам подступают слёзы.

— Том, ты нормальный вообще?! — крикнул Билл, опустившись передо мной на корточки и заглядывая мне в глаза. — Снова хочешь, чтобы отец тебя отделал? Вставай, хватит! Надоело уже за тобой бегать!

Я и брату стал обузой?

— Да ты совсем глухой?! — не выдержал Билл и отвесил мне пощёчину.

Меня ударил брат? Я медленно перевёл на него взгляд, и разум просто заклинил. Я набросился на него, потеряв всякий контроль. Кулаки сами собой взлетели, раз за разом обрушиваясь на его лицо. Не видел ничего, кроме красной пелены ярости и боли, которая душила меня годами.

— Почему я для тебя пустое место, Билл?! — закричал я сквозь слёзы, хватая его за воротник и рывком притягивая к себе. Он кричал, плакал, пытался вырваться, но я держал мёртвой хваткой. — Разве мы не братья? Разве мы не поклялись быть вместе? Я нуждаюсь в тебе! Ты один в этой проклятой семейке, кто мне действительно дорог! Один! А ты... тоже отвернулся от меня! Ты хоть представляешь, что я чувствую? Как мне плохо без тебя? Как я задыхаюсь в этом аду, зная, что даже ты, даже ты меня предал?!

— Отпусти! Мне больно! — Билл захлебнулся криком, кровь из разбитых губ смешивалась с дождём и стекала по подбородку. — Не бей меня, Том, пожалуйста!

— Больно? — я безумно расхохотался, отпустил его воротник, но вместо этого вцепился в шею, сжимая пальцы. — Ты не знаешь, что такое боль, братишка. Но я тебя научу.

Я наклонился к самому его лицу, пока он хрипел и бился в конвульсиях от нехватки воздуха.

— Если человек причиняет тебе боль, значит, он тебя любит, — ласково прошептал я, окончательно потеряв рассудок. — Разве не так? Отец же нас всех любит, разве нет? Я тебя люблю, Билл! Я так сильно тебя люблю! И вот так проявляю к тебе свою братскую любовь!

Я снова засмеялся, разжал пальцы на его шее и принялся ломать ему руку.

— Том! Прекрати! — мамин крик долетел до меня откуда-то издалека.

Она бежала к нам с охранниками, но я уже не мог остановиться.

Я успел довести начатое до конца. Охранники стащили меня с брата, повалили лицом в землю, придавив своими тяжелыми телами, но я всё равно видел всё, что происходило дальше. Мама подхватила Билла на руки, крепко прижала к себе, и побежала с ним в сторону дому. Она успокаивала его, обещала, что они сейчас же поедут в больницу, что всё будет хорошо. Она целиком и полностью была поглощена им.

На меня она не взглянула ни разу. Даже когда охранники скручивали меня, даже когда я лежал в грязи, пытаясь отдышаться — мама не обернулась.

Она боялась за Билла. Боялась, что он умрёт у неё на руках. А я уже был для неё мёртв. Для неё меня больше не существовало. Я превратился в того, кого она боялась. В то, от чего она отворачивалась.

В психопата.

───···───

— Прошло три месяца. Нам исполнилось четырнадцать, — говорил я, не глядя на Бритни, потому что то, что сделал в этом возрасте, невозможно было оправдать. — Я не мог простить брату тот кошмарный дождливый вечер. Ненависть внутри меня росла с каждым днём, и я решил, что он должен заплатить. Я начал следить за ним и нашёл его слабое место. Он ходил в лес, к будке, где прятал своего Сайруса. Я узнал, что всё это время он скрывал пса от семьи, и в тот момент понял, что делать. В ту ночь, когда отец вернулся, я рассказал ему всё. Думал, что он просто накажет брата. Я и представить не мог, что он собирается сделать... Он сказал, что нужно взять кое-что, и мы пошли в лес. Я даже не спросил, что именно он взял. Я просто хотел, чтобы брату было больно. Как мне тогда.

───···───

29 октября 2016 года.

Сегодня я задержался допоздна, проводя время с Сайрусом. Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с этим маленьким чудом. Он мой лучший друг — единственный, кому я могу выговориться, зная наверняка: он не осудит, не отвернётся и останется рядом. Я так сильно привязался к нему, что уже не представляю своей жизни без него.

Я проводил его обратно в маленький домик, который построил для него своими руками. Опустившись на корточки перед входом, я долго гладил его по спинке, прежде чем уложить его спать.

Вдруг я расслышал чьи-то быстрые шаги. Я выпрямился и настороженно огляделся по сторонам, но в густой темноте не мог ничего разглядеть. Однако спустя мгновение яркий луч фонаря ударил мне прямо в лицо, и в этом слепящем свете я различил фигуры Билла и... отца.

— Ты жалкий ублюдок! — прошипел отец, кипя от ярости и надвигаясь на меня, пока Билл освещал нас фонариком. — И как долго ты думал, что сможешь обманывать меня? Каким это надо быть идиотом, чтобы я застал тебя с этой тварью?! Ты что, совсем забыл, что я запретил тебе даже приближаться к животным?!

Я поднялся с корточек, и Сайрус тут же юркнул за меня, прижавшись к моим ногам и жалобно поскуливая от страха.

Столько месяцев я умудрялся прятать своего друга от отцовских глаз, столько раз выкручивался — но теперь всё пошло прахом. Как он вообще вышел на меня? Я перевёл взгляд на Билла, и в его лице нашёл ответ.

Это он выдал отцу мой секрет о том, что я приютил Сайруса.

— Эта «тварь», как ты выразился, в тысячу раз лучше человека! — выкрикнул я, сжимая кулаки. — Никто из вас не любит меня так, как любит он. Для него я значу больше, чем для всех вас вместе взятых! Сайрус — мой лучший друг, и я ни за что его не брошу!

— Вот значит как, страх потерял? — прорычал отец, и рванув вперёд, ударил меня кулаком по лицу.

От удара перед глазами вспыхнули искры. Сайрус залился отчаянным лаем, бросаясь на отца, защищая меня.

— Брысь! — прошипел отец и с размаху пнул Сайруса.

Мой щенок отлетел к дереву, больно врезался в него и рухнул на землю, весь дрожа и тихонько скуля.

В тот момент мне захотелось убить отца собственными руками.

— А теперь ты… — прорычал отец, резко схватив меня за руку и притиснув к себе.

Я чувствовал, как он что-то доставал из-за пазухи.

— Отпусти! — я забился, пытался вырваться, но отец не отпускал.

Он силой вложил оружие в мою руку и, сжав мои пальцы своими, направил чёрный ствол в сторону Сайруса. Мой бедный щеночек скулил, прижавшись к дереву.

— Умоляю, не надо, отец! — я вцепился в пистолет, стараясь опустить его, но папа легко вернул мою руку в прежнее положение, нацелив оружие на беззащитного Сайруса.

— Ты должен убить его, — усмехнулся он мне прямо в ухо. — Стреляй.

Я не убью его. Я не буду убивать своего друга!

— Я не убью его! — взревел я, из последних сил сопротивляясь, пытаясь вырвать руку из отцовской хватки.

Отец лишь сильнее сжал мою руку. Ему надоело ждать, поэтому он нажал на спуск моим пальцем.

Я зажмурился от оглушительного грохота выстрела, и в ту же секунду сквозь невыносимый звон в ушах прорвался истошный, полный боли лай Сайруса. Я не мог заставить себя вдохнуть, не смел открыть глаза, но всем своим телом чувствовал, как меня сотрясает крупная дрожь. И только когда я уже почти рассыпался на части от этого ужаса, отец наконец разжал хватку и отпустил меня.

— Ты убийца, Том, — бесстрастным тоном констатировал человек, который отнял у меня друга. — Запомни раз и навсегда: убийцы всегда остаются одни.

Совесть его не мучила ни секунды. Я расслышал сквозь шум в голове, как он бросил Биллу короткое приказание следовать за ним, а мне велел оставаться здесь, чтобы я как следует поразмыслил над своей ошибкой.

Я не решался открыть глаза. Мне было страшно до дрожи, страшно подтвердить то, что моё сердце уже знало наверняка. Но когда я всё же заставил себя разлепить веки, слёзы хлынули сами собой, застилая мутной пеленой весь мир вокруг. Сайрус лежал на земле неподвижно... его маленькое, беззащитное тело уже не дышало.

Я побрёл к нему, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный, совсем не чувствуя под собой земли. Смотрел на него и из последних сил, каждой частичкой своего существа хотел верить, что это просто кошмар. Самый страшный из всех, что у меня когда-либо были. И что сейчас я проснусь.

— Сайрус! — сорвался я, и рухнул перед его мёртвым, холодным тельцем на колени, в исступлении прижимая его к груди. — Сайрус... пожалуйста... пусть... пусть это будет сон! Не уходи от меня, дружок... умоляю, не оставляй!

───···───

— Я чувствовал себя последним гадом, Бритни, — прошептал я, опускаясь рядом с ней и сцепляя руки в замок. — После того дня мой брат больше не написал в своём дневнике ни строчки. Та запись стала последней. А дальше пошли только страшные рисунки. Думаю, он просто не мог выразить то, что творилось у него внутри, иначе как через эти чёрные, рваные образы. Брат не возвращался домой два часа, и мы с отцом снова отправились на то место, чтобы силком привести его обратно. Но там никого не было. Исчез и он, и тело его щенка. Мы обыскивали лес целый час, кричали, звали его... но он словно сквозь землю провалился. Я уже выбивался из сил, когда фонарик выхватил из темноты свежую могилку, а сверху лежала игрушечная кость. Я понял, что Сайруса похоронил брат, и бросился искать его дальше. Выбежал к реке, кричал, звал его по имени, но ничего в ответ. Лишь тихое течение воды. А потом я увидел его шапку, которая медленно плыла по реке. Руки в тот момент затряслись, когда я набрал номер отца. Он прибежал через пару минут, бросился в ледяную воду и вытащил на берег бездыханное тело брата.

— Что?! — Бритни побелела и, сама того не замечая, вцепилась мне в рукав.
— Неужели он…

— Нет, Бритни, нет, — я коснулся её щеки, чувствуя, как она дрожит.
— Отец, даже не переодеваясь, мокрый, загрузил его в машину и погнал в больницу на всех парах. Потом я узнал, что в реанимации шла настоящая битва за его жизнь. Врачи сделали всё, что было в их силах, и даже больше. Они откачали воду, восстановили дыхание, заставили сердце биться снова. Главный реаниматолог вышел ко мне с отцом под утро и сказал: «Мальчишке очень повезло. Если честно, я сам не ожидал, что он выкарабкается. Такие случаи называют чудесами. Ваш сын, мистер Каулитц, — чудо». Брат пробыл в больнице почти месяц, но он полностью восстановился.

— Выходит, — она наконец смогла вдохнуть полной грудью, и её пальцы мягко накрыли мою руку, прижимая её к своей щеке, — из-за того, что погиб Сайрус, вы с братом разошлись?

— Всё из-за родителей, — я отвёл взгляд и покачал головой. — Спустя месяц они обманом заманили брата. Сказали, что нужно подписать какие-то документы по наследству. А на деле привезли нас в одно здание, где встретились с Цутому Аоки. Мы с братом ждали за дверью, но даже не смотрели друг на друга, молчали, стояли врозь. Потом позвали только его. Я остался снаружи, а он зашёл внутрь. Не специально я подслушивал, но сквозь дверь донёсся его крик. Он орал, что его обманули, что они подсунули ему контракт. Оказалось, что по этому договору, когда ему и Изуми, дочери Аоки, исполнится восемнадцать, они должны пожениться. А взамен родители получат возможность вести совместный бизнес с Цутому. Но брат отказался наотрез. Он признался, что не любит Изуми, что она для него просто подруга, и что он сам не знает, что такое настоящая любовь — как он может подарить девушке то, чего сам не чувствует? Он разрушил все планы и для родителей, и для Аоки. На следующий день они приняли решение: мы переезжаем в Париж, а брата отправят в исправительный интернат. Ему даже не сказали, куда мы улетаем. В день отъезда я решил взять с собой его личный дневник, чтобы хоть что-то осталось на память. Когда я вышел из его комнаты, он наконец заговорил со мной. Спросил, куда мы все так спешно собираемся. Я промолчал, спускался вниз, но он не отставал, требовал ответа, а я снова ничего не сказал. Тогда он спросил у охранника. Тот ответил, что мы уезжаем без него, но страну и город называть отказался. Брат устроил из-за этого скандал. Он вцепился в меня, не пускал к машине, пока родители ждали меня. Охранники пытались его оттащить, но он приказал, чтобы они не смели подходить. Упрямо твердил, что не отпустит меня. Что я дал ему клятву... и тогда один из них ударил его шокером. Пока его скрутило от разряда, второй вырвал меня из его рук, и отнёс к машине родителей.

— Чёрт возьми, Бритни… ты бы слышала эти крики, эти мольбы… — я вскочил с кровати, и подошёл вплотную к стене у окна, вдавив ладони в холодную поверхность. — Он кричал мне вслед, пока его били шокером: «Ты предал меня! Ты мне больше не брат!» Я... я самый худший брат. Худший из всех, кто когда-либо существовал!

— Билл, не кори себя... — её шёпот прозвучал совсем рядом, и я только понял, что она тоже поднялась с кровати.

— Бритни, он нуждался во мне! — выкрикнул я, разворачиваясь к ней, и вся боль, которую я копил годами, наконец выплеснулась наружу. — А теперь я нуждаюсь в нём! Я не ценил его доброту, его заботу, его любовь — я принимал всё как должное! Я был таким идиотом, что не видел дальше собственного эгоизма! Теперь он далеко, и я ничего не могу исправить!

— Билл... — она осторожно шагнула в мою сторону.

— Я был слишком занят собой, чтобы заметить, как он страдает! Я должен был быть рядом с ним! Я не имел права бросать своего брата! Я не чувствовал той адской боли, которую родители причиняли ему каждый день! А он… любил меня, Бритни! После всего, что я сделал, после того, как я предал его, оставил, слышал его крики и ушёл… он всё равно любил меня! Это я виноват, что Сайруса нет в живых. Это я привёл отца к нему. Это я не смог защитить ни его, ни его щенка. Во всём виноват только я!

— Билл! — громче повторила Бритни, приближаясь ко мне.

— Я предателей называл друзьями... — выплюнул я, разворачиваясь к стене и ударяя по ней с такой силой, что костяшки сразу же покрылись ссадинами. — Мой брат… мой лучший друг… он всегда был рядом. С самого рождения! А я не понимал, я был слепым идиотом! Я не знаю, где он сейчас. Не знаю, как он живёт. Не знаю, нужна ли ему помощь, есть ли у него крыша над головой, здоров ли он… Я так хочу его найти, Бритни. Я каждый день прокручиваю в голове, как подойду к нему, что скажу… но потом меня накрывает реальность. Он не захочет меня видеть! Я мёртв для него!

Я продолжал бить по стене. Удар за ударом, удар за ударом.

— Я чудовище, чудовище, чудовище!

— Билл! — не смогла больше терпеть Бритни.

Она развернула меня, обхватила моё мокрое от слёз лицо тёплыми руками и поцеловала.

Я распахнул глаза и уставился на её опущенные веки. Из-под длинных ресниц медленно скатывались слёзы, а она всё крепче прижимала свои губы к моим, не отпуская ни на мгновение.

Бритни меня поцеловала...

Она резко прервала поцелуй и, избегая моего взгляда, прижалась ко мне в объятиях.

— Прости... — всхлипывала она, уткнувшись мне в грудь, впиваясь ногтями в кожу на спине. — Пожалуйста, успокойся.

Что она несёт? Это я должен был решиться первым, а не она брать всё на себя.

Я мягко отодвинул её от себя, обхватил её лицо руками и стёр слёзы с её пунцовых щёк.

— Я люблю тебя... — наконец признался я и припал к её губам.

Я так нежно её целовал, а она всё ещё была в том самом шоке, в котором только что находился я сам. Но когда она наконец расслабилась и ответила на поцелуй, я начал потихоньку брать инициативу в свои руки: запустил пальцы в её волосы, провёл ладонями по щекам и почувствовал, как её руки несмело легли мне на предплечья. Я прихватил её нижнюю губу, слегка прикусил, а потом сразу же убрал это напряжение мягким движением языка. Я чувствовал, как по её телу пробегает дрожь, и это отзывалось во мне таким же трепетом. Мы дышали уже в унисон, сбивчиво и часто.

Пальцы у неё в волосах уже лежали плотно, я массировал ей кожу головы и придерживал под тем углом, какой был нужен мне, чтобы целовать её как следует. Медленно провёл языком по нёбу, а эта кошечка выдохнула мне в губы так горячо, что я сам завёлся ещё сильнее.

Я водил ладонями по её спине, по плечам, по лицу, мне казалось, я не могу насытиться её кожей, каждый раз мне хотелось провести руками ещё раз, ещё медленнее. Бритни в ответ нежно перебирала волосы на моём затылке, её пальцы действовали на меня как успокаивающее и одновременно будоражащее. И в этом ритме, под её прикосновения, наш поцелуй сам собой становился глубже.

Мы отстранились друг от друга только потому, что дальше уже просто нечем было дышать. Я всё ещё держал её лицо в ладонях, не желая отпускать, и смотрел на неё.

— И я тебя люблю, — прошептала она, всё ещё не в силах отдышаться после поцелуя.

Меня накрыло таким невероятным спокойствием, потому что я уже почти уверил себя, что она меня отвергнет... Не говоря ни слова, я прижал её к себе и нежно провёл рукой по её волосам.

— Билл, — осторожно начала она, спустя минуту молчания, — ты ведь о своём брате-близнеце говорил, да?

— Да, — вырвалось у меня автоматически, и только спустя мгновение смысл её слов дошёл до моего сознания. — Да!

Я тут же выпустил её из объятий и вцепился ей в предплечья.

— Так ты знаешь Тома?! — я весь подался вперёд, надежда вернуть брата снова вспыхнула во мне. — Где он?! Скажи мне, где он?!

— Билл... — она удивлённо усмехнулась, сощурив глаза. — Ты это серьёзно? Да его весь Нью-Йорк знает!

— Выходит, он не уехал? — меня словно током ударило от этой новости. — И каждый в городе его знает?

— Конечно! — воскликнула Бритни, высвобождаясь из моих рук. — Он настоящая легенда на подпольной арене! Богат, влиятелен, и толпы фанаток бегают за ним!

Неужели это тот же самый Том? Что с ним сделали эти годы?

— Почему ты не сказала мне раньше?! — я надвинулся на неё, руки непроизвольно сжались.

— Я хотела! — напомнила она, отворачиваясь. — Но ты меня не слушал!

— Всё, молчу… прости, кошечка, — я приблизился к ней и осторожно повернул её лицом к себе.
— Пожалуйста, покажи мне хоть что-то оттуда. Я хочу на него посмотреть!

— С записями боёв туго, их почти нигде нет, — Бритни с сомнением в голосе достала телефон. — Ладно, попробую что-нибудь раскопать.

Я не верил своим ушам. Пока Бритни рылась в телефоне, в голове крутилось множество вопросов.

Том ведь должен был унаследовать место дона ордена Аспида... Неужели отец отступился от своих планов? И кто осмелился забрать его из интерната?

— Есть! — воскликнула Бритни, поднимая на меня сияющие глаза.
— Тома не было на ринге уже два года. Зато сохранилась запись его последнего боя... с каким-то Кэнсукэ Ягами.

— Показывай! — я нетерпеливо шагнул ближе, а Бритни, открыв запись, протянула мне телефон экраном вперёд.

Я увидел своего старшего брата — он стал выше, шире в плечах, неузнаваемо изменился внешне, превратившись в крупного, мощного мужчину. Он был безжалостен к своему противнику. Я смотрел запись, и меня била дрожь. Это был не человек, а настоящая машина для убийств. Я даже не заметил, что всё это время затаил дыхание, и только когда судья объявил об окончании боя и поднял руку Тома, я тяжело выдохнул.

Теперь он — «Кошмар». Тысячи девушек сходят по нему с ума, его боятся, превозносят… а я даже не знал, что он жив.

Слово «бояться» почему-то заставило меня вспомнить нашу первую встречу с Кайлой. Я помню, как только она вошла в мой кабинет, она буквально окаменела от ужаса. Я тогда не понимал, в чём дело. Она ненавидела меня без всякой на то причины, хотела уволиться, лишь бы держаться от меня подальше, твердила, что не хочет иметь со мной ничего общего. Она смотрела на меня так, словно видела во мне кого-то другого, наложила на меня чужой шаблон. Пыталась донести, что я, сам того не осознавая, тащу за собой к ней огромную проблему.

Нет… неужели она говорила о Томе?.. Когда я пытался понять, почему она так испугалась меня, она уходила от ответа… А сегодня сказала, что не хочет возвращаться в Нью-Йорк из-за какого-то психопата, который…

Который разрушил её жизнь.

Твою же мать... Том!

— Где мой телефон?! — выпалил я и метнулся к тумбочке.

— В ящике, — подсказала Бритни, и я тут же принялся лихорадочно его открывать. — Но что случилось?

— Я должен срочно поговорить с Кайлой! — бросил я на ходу, наконец вытащил телефон и стал искать её контакт в списке.

Я ждал, сжимая телефон в руке, но гудки шли один за другим, а она всё не брала трубку. С каждой секундой внутри нарастала паника.

— Почему она не отвечает?!

───···───

Sylvia's POV:

Я приняла душ, а затем сама перевязала свои раны. Я не хотела, чтобы родители узнали о том, что я попала в аварию.

Лишние вопросы и паника были мне совсем ни к чему.

Теперь я лежала в кровати, прижимая к себе плюшевого мишку. Телефон я поставила на беззвучный режим, мне хотелось отдохнуть от всех и от всего, чтобы хотя бы эту ночь побыть в тишине и ни с кем не разговаривать.

Я спала крепко и сладко, но сквозь глубокий сон до меня вдруг прорвался знакомый мужской голос за спиной.

— Я пришёл за тобой, девочка моя, — прошептал он мне прямо в ухо.

Как бы сильно я ни провалилась в сон, голос моего дьявола я не могла спутать ни с чьим другим. От страха я распахнула глаза, но вокруг была лишь густая темнота. Я уже собралась резко отвернуться, как в ту же секунду он зажал мне рот тряпкой, заглушив зарождающийся крик. Я изо всех сил пыталась отцепить его руку, царапала её ногтями, но невольно вдохнула резкий, приторный запах хлороформа. Сознание тут же поплыло, комната закружилась перед глазами, и я провалилась в тягучую тьму.