КРАТКАЯ РЕВИЗИЯ ПСИХОЛОГИИ ПЕРВОБЫТНОЙ КУЛЬТУРЫ И РЕЛИГИИ

На основании проведенного анализа исторического развития общества, З. Фрейд выделил три основных этапа формирования мировоззрения: анимистический, религиозный и научный. Как известно, сейчас мы переживаем господство научной системы, в рамках которой возникло явление, столь непохожее на строгий и скрупулезный метод, что ассоциируется с названием ее. Мне трудно подобрать подходящее слово для описания наблюдаемого, но, пожалуй, стоит остановится на "ежедневном торжестве". Я предпочла выразится ежедневное, а не бесконечное или беспрестанное, поскольку в нем присутствует рутинный характер. Более образное и трагичное описание происходящего можно почерпнуть из работ Ж. Бодрийяра, хотя оно и фигурирует там под другими именами -- "общество потребления", "совершенное преступление" итд. Не хочется прослыть невеждой и настаивать на том, что все эти слова говорят в точности об одном, но определенная связь происхождения, согласитесь, имеется.

Итак, по какому поводу мы без устали празднуем? Торжества давно потеряли всякий сакральный смысл, но разве не потому, что все они уступили одному главному событию, из-за забвения которого нам суждено прозябать в безудержном веселье до конца дней своих? Смею предположить, Событие укоренено глубоко в бессознательном, притом у каждого, если оно стало социальным "слепым пятном". Первым, кто ступил на нетореную до того тропу изучения бессознательного, стал Зигмунд Фрейд, поэтому его наблюдения в работе "" стали основой этой статьи. Мотивацией для написания его исследования стали непрекращающиеся споры в среде этнографов по поводу того, связаны ли тотемизм и экзогамия общим происхождением. Фрейд дал оригинальную трактовку их взаимосвязи с помощью психоаналитического метода, что подтвердило его общее замечание: "Лучшим признаком образования системы является то, что любой ее результат допускает по меньшей мере две мотивировки: одну, исходящую из предпосылок системы, т. е. возможно и бредовую, и другую, скрытую, которую мы должны признать, как собственно действительную, реальную."

Первой чисто психоаналитической зацепкой послужило то, что в фобиях животных у детей вновь повторяются в негативном выражении некоторые черты тотемизма. Две главных черты указывали на сходство детского восприятия и анимистического мышления: полное отождествление с животным тотемом и амбивалентная направленность к нему чувств. "На основании этих наблюдений мы считаем себя вправе вставить в формулу тотемизма на место животного-тотема мужчину-отца."

Второй зацепкой стало сходство двух основных предписаний табу с Эдиповым комплексом: не убивать тотема и не пользоваться в сексуальном отношении женщиной, принадлежащей тотему.

Третий шаг -- извлеченное из книги Робертсона Смита описание тотемистического пиршества у древних семитов, которое связывало более высокую фазу религиозного ритуала с более низкой – тотемизмом.

"Жертва-священнодействие обозначала первоначально нечто другое, чем то, что понималось под ней в позднейшие времена: приношение божеству, чтобы умилостивить его и сделать благосклонным к себе. Можно доказать, что жертвоприношение представляло сначала только «акт социального отношения между божеством и его поклонниками», акт общественного праздника, соединение верующих с их богом. Самой древней формой жертвы, более старой, чем употребление огня и знакомство с земледелием, была жертва животного, мясо и кровь которого поедались вместе – богом и верующими. Важно было, чтобы каждый участник получал свою долю в трапезе."

"Когда возникла идея частной собственности, жертвоприношение понималось как дар божеству, как принесение того, что принадлежит человеку, в собственность богу. Однако это толкование не объясняло всех особенностей жертвенного ритуала. В древнейшие времена жертвенное животное само было свято, его жизнь неприкосновенна, она могла быть отнята только при участии и соучастии в вине всего племени и в присутствии бога, чтобы дать святую субстанцию, поедая которую члены клана утверждаются в своей материальной тождественности друг с другом и с божеством. Жертвоприношение было таинством, само жертвенное животное – членом племени. В действительности, оно было древним животным тотема, самим примитивным богом, убийством и поеданием которого члены клана освежали и утверждали свое богоподобие. По совершении этого действия, оплакивают убитое животное. Оплакивание убитого обязательно, под страхом наказания, его главная цель, как замечает Робертсон Смит при аналогичном положении, снять с себя ответственность за убийство.

Но вслед за этой скорбью наступает шумнейший радостный праздник, дается воля всем влечениям и разрешается удовлетворение всех их. И тут без всякого труда мы можем понять сущность праздника.

Праздник – это разрешенный, больше – обязательный эксцесс, торжественное нарушение запрещения. Не потому, что люди, весело настроенные, следуя какому-нибудь предписанию, предаются излишествам, а потому, что эксцесс составляет сущность праздника. Праздничное настроение вызывается разрешением обычно запрещенного.

Психоанализ открыл нам, что животное-тотем действительно является заменой отца и этому соответствует противоречие, что обычно запрещается его убивать и что умерщвление его становится праздником, что животное убивают и все же оплакивают его. Амбивалентная направленность чувств, которой и теперь отличается отцовский комплекс у наших детей и часто сохраняется на всю жизнь у взрослых, переносится на замену отца в виде животного тотема."

В итоге, Фрейд предложил гипотезу Atkinsona в продолжение дарвиновского семейного уклада во главе с отцом-ревнивцем:

"В Дарвиновской первичной орде нет места для зачатков тотемизма. Здесь только жестокий ревнивый отец, приберегающий для себя всех самок и изгоняющий подрастающих сыновей, и ничего больше. Это первоначальное состояние общества нигде не было предметом наблюдения. То, что мы теперь еще находим как самую примитивную организацию, что теперь еще сохраняет силу у известных племен, представляет собой мужские союзы, состоящие из равноправных членов и подлежащие ограничению согласно тотемистической системе при материнском наследовании. Могло ли произойти одно из другого и каким образом это стало возможным?

Ссылка на торжество тотемистической трапезы позволяет нам дать ответ: в один прекрасный день изгнанные братья соединились, убили и съели отца и положили таким образом конец отцовской орде. Они осмелились сообща и совершили то, что было бы невозможно каждому в отдельности. Может быть, культурный прогресс, умение владеть новым оружием дал им чувство превосходства. То, что они, кроме того, съели убитого, вполне естественно для каннибалов-дикарей.

Жестокий праотец был несомненно образцом, которому завидовал и которого боялся каждый из братьев. В акте поедания они осуществляют отождествление с ним, каждый из них усвоил себе часть его силы. Тотемистическая трапеза, может быть, первое празднество человечества, была повторением и воспоминанием этого замечательного преступного деяния, от которого многое взяло свое начало; социальные организации, нравственные ограничения и религия."

"С табу, защищающим жизнь животного-тотема, связывается право тотемизма считаться первой попыткой создания религии. Если ощущению сыновей животное-тотем казалось естественной и ближайшей заменой отца, то в навязанном им обращении с этим животным, проявлялось нечто большее, чем потребность дать выражение своему раскаянию. С суррогатом отца можно было сделать попытку успокоить жгучее чувство вины, осуществить своего рода примирение с отцом. Тотемистическая система была как бы договором с отцом, в котором последний обещал все, чего только детская фантазия могла ждать от отца: защиту, заботу и снисходительность, взамен чего сыновья брали на себя обязанность печься о его жизни, т. e. не повторять над ним деяния, сведшего в могилу настоящего отца. В тотемизме заключалась также и попытка оправдаться: «Если бы отец поступал с нами так, как тотем, то у нас никогда бы не явилось искушение его убить». Таким образом, тотемизм способствовал тому, чтобы представить обстоятельства в ином свете и содействовать забвению события, которому он обязан своим возникновением."

В слишком современном для анимистического и религиозного общества смысле, но легитимно для общества научного, невротики часто оправдываются, что не могут договорится с отцом, ибо он ведет себя как "неразумное животное". Сущность дикаря-отца заключается в том, что его образ действия не только непонятен для других, но и остается загадкой для него самого. Он не печется о выяснении скрытых причин и не терзается муками совести, как может показаться. Если такое положение действительно, то именно эту непредсказуемость и агрессию в характере отца чаще всего указывают как причину боязни.

"Если мы проследим в религии и в нравственном прогрессе, еще не строго разделенных в тотемизме, последствия превратившейся в раскаяние нежности к отцу, то для нас не остается незамеченным, что в сущности победу одержали тенденции, диктовавшие убийство отца. Социальные чувства братства, на которых зиждется великий переворот, приобретают с этого момента глубочайшее влияние на развитие общества. Они находят себе выражение в святости общей крови, в подчеркивании солидарности жизни всех, принадлежащих к тому же клану. Обеспечивая себе таким образом жизнь, братья этим хотят сказать, что никто из них не должен поступать с другими так, как они все вместе поступили с отцом. Они исключают возможность повторения судьбы отца. К религиозно обоснованному запрещению убивать тотем присоединяется еще социально обоснованное запрещение убивать брата. Еще много пройдет времени, пока заповедь освободится от ограничения только кругом соплеменников и будет гласить просто: не убий. Сначала место патриархальной орды занял братский клан, обеспечивший себя кровной связью. Общество покоится теперь на соучастии в совместно совершенном преступлении, религия – на сознании вины и раскаянии, нравственность – отчасти на потребностях этого общества, отчасти на раскаянии, требуемом сознанием вины."

Я отмечу также поразительное сходство братского совместного убийства единоличного владыки с идеями свободы, равенства и братства, которые восторжествовали в эпоху Нового Времени, когда уже отцовский запрет не имел силы даже в религиозной форме. На этом и многих других примерах можно заключить, что светская мораль в своих психологических основаниях не была более развитой формой общества, ибо принятия отца не произошло до сих пор -- амбивалентное не осмысленное отношение сменилось забвением первооснов. Признав человеческую природу отца вместо необузданного животного, человечество лишь усугубило чувство виновности и раскаяния за убийство. Разве не претерпел статус виновного изменение, если речь идет о забытом преступлении, к совершению которого причастен каждый? Об этом явлении я высказывалась в предыдущих статьях, которые советую прочитать для пущего понимания. Кажется, именно убийство отца как символической фигуры и повлекло за собой вечное праздненство с обилием всех плотских и материальных утех, безо всякого угрызения совести, хотя два главных запрета тотемизма так и остались непоколебимы. Все остальные запреты словно поблекли в сравнении с кровосмесительством и заповедью "не убий", а мир объединился под их эгидой, оставив в стороне поглощающий его моральный релятивизм и разногласия по другим статьям. В пользу моих доводов может говорить паническая боязнь "токсичной маскулинности", как проявления отца-животного, особенно в развитых странах. Вопросы поло-ролевой идентичности и гендерного равенства волнуют общество больше, чем официальная политика и кровавые войны. Единственное, что не разрешено при либерализме -- не оставлять человеку свободно выбирать свою идентичность. Ни о какой жесткой иерархичности семьи или клана не может быть и речи! Всеобщее равенство и его нарушение стало настолько уязвимым местом общества, что любой, кто осмелится усомнится в его правильности, тут же подвергается изгнанию. После крепко укоренившейся глобализации последовало рассмотрение глубоко индивидуальных проблем угнетения даже самых малочисленных социальных групп. Все должны не только приобщиться к ритуальному братскому убийству и поеданию отца (сына, отождествленного с отцом в христианской интерпретации, о чем пойдет речь дальше) в символическом смысле, но и горько оплакивать потерю, осознавая собственную виновность в разрушении былого порядка.

"В христианском мифе первородный грех человека представляет собой несомненно прегрешение против бога-отца. Если Христос освобождает людей от тяжести первородного греха, жертвуя собственной жизнью, то это заставляет нас прийти к заключению, что этим грехом было убийство. Согласно коренящемуся глубоко в человеческом чувстве закону Талиона, убийство можно искупить только ценой другой жизни; самопожертвование указывает на кровавую вину . И если это приношение в жертву собственной жизни ведет к примирению с отцом-богом, то преступление, которое нужно искупить, может быть только убийством отца.

Таким образом, в христианском учении человечество самым откровенным образом признается в преступном деянии доисторического времени, потому что самое полное искупление его оно нашло в жертвенной смерти сына. Примирение с отцом тем более полное, что одновременно с этой жертвой последовал полный отказ от женщины, из-за которой произошло возмущение против отца. Но тут-то психологический рок амбивалентности требует своих прав. Вместе с деянием, дающим отцу самое позднее искупление, сын также достигает цели своих желаний по отношению к отцу. Он сам становится богом, наряду с отцом, собственно, вместо него. Религия сына сменяет религию отца. В знак этого замещения древняя тотемистическая трапеза снова оживает как причастие, в котором братья вкушают плоть и кровь сына, а не отца, освящаются этим причастием и отождествляют себя с ним. Наш взгляд может проследить в потоке времен тождество тотемистической трапезы с жертвоприношением животных, с богочеловеческим жертвоприношением и с христианской евхаристией, и во всех этих торжествах он открывает отголосок того преступления, которое столь угнетало людей и которым они должны были так гордиться. Христианское причастие, однако, является по существу новым устранением отца, повторением деяния, которое нужно искупить. Мы видим, как верна фраза Fгazer'a, что «христианская община впитала в себя таинство более древнего происхождения, чем само христианство"

***

Социум сейчас по структуре похож на натуральную работу сознания с полным повторением структуры Я, Оно и Сверх-Я, состоящего из многих сознаний равноправных братьев, ибо раньше люди договаривались только по самым поверхностным этическим вопросам, которые стали известны как религия, а позже — светская мораль. Со времён сексуальной революции стали приниматься во внимание не только формы допустимого удовольствия, но и практически все "запредельные". Связано это с окончательным отмиранием религиозной парадигмы, которая реализовывала чувство вины в сводах жёстких правил и ограничений; полномочия их простирались далеко за рамки двух главных законов тотемизма. Разрушение даже нуклеарной семьи как ''священного по своей сути'' высвободило понятия отца, матери и ребенка как символы, полностью отрываясь от фигуры реального члена семьи в представлении каждого. Это позволило ускорить преодоление Эдипова комплекса и сделать сознательными даже самые щепетильные моменты. В пример я могу привести союзы двух партнеров, один из которых, вне зависимости от пола, выступает Отцом, а другой – Ребенком. Фетиш такого рода принято называть Daddy kink. Второй пример: любой мужчина может примерить на себя роль Матери (пока только как образа, без функции деторождения) и так же поспешно от нее отречься, если ему надоест.

Мы свыклись с правилом : чем больше искушений человек вытерпел на пути к Высшей цели, тем более ценен его опыт в культуре. Раньше культура нужна была для сублимации, но теперь признается и не обработанный социально материал, поклонников коего немало. *** Забавно, что другое название для контента, прошедшего цензуру — семейный. *** Конечно, сублимация не исчезла полностью, а лишь стала мнимо-транспарентной.  Невротики и перверты не остаются наедине в общественном изгнании, но интегрируются как группы по интересам. Самым масштабным проектом объединения сексуально нестандартных персон можно считать ЛГБТ+-сообщество.

Отец. Желание. Закон.

"Фрейд достигает между Законом и желанием редкого равновесия, своего рода — я позволю себе удвоить приставку — со-соответствия. Происходит же это благодаря тому, что оба они, сопряженные и взаимообусловленные законом инцеста, порождены — чем, собственно? — Да не чем иным, как предположением о чистом наслаждении отца как первобытной фигуры. Но если перед нами описание нормального процесса формирования желания у ребенка, то естественно спросить, почему в результате дело кончается скорее всего неврозом. Вопрос этот я настойчиво задавал в течение многих лет. Здесь-то и получает свой смысл особое внимание, которое я позволил себе уделить функции извращения в связи с желанием Другого как таковым. Дело в том, что извращение представляет собой не что иное, как загнанную в угол, понятую буквально функцию Отца, Верховного Существа. Превечный Бог, чье — не наслаждение, нет, ибо наслаждение всегда остается неисследимым и скрытым — чье желание, заинтересованное в устроении мира, взято буквально — вот то начало, в котором извращенец, заставляя свою тревогу застыть, накрепко утверждается."

"Структура отношений между тревогой и желанием — двойное зияние между субъектом, с одной стороны, и выпавшим из него объектом, в котором должен субъект, по ту сторону тревоги, найти себе инструмент, с другой, — изначальная функция этого утраченного объекта, на которой Фрейд так настаивает."

Жак Лакан "Семинары"

Как ловко подметил Славой Жижек, наиболее лаконично парадокс сверх-Я отражает приказ: "Хочешь ты этого или нет -- наслаждайся!" Получается, отец превращает исполнение своего желания в обязанность, поскольку объект взгляда ребенку навязан извне. Обладание с помощью окидывания взором разрушается, поскольку Бог возвысился над созданным им символическим пространством, где всякий объект может выступать для исполнения желания смертного по замыслу. Одним словом, невроз при навязывании объекта вожделения вызван тем, что здесь не учитывается индивидуальная функция, для выполнения которой предмет выступает инструментом. Потому желание отца и подменяется его требованием, воплощенным в Законе.

 Теперь давайте возвысимся над личной историей до уровня общечеловеческого и рассмотрим развитие желания. Люди долго пытались вырвать его из тисков естественной потребности. Маркс хотел избавиться от необходимого труда, чтобы преодолеть потаенный запрет на наслаждение идущий от сверх-я и заменить его созданием. Первобытная жизнь целиком состоит из боли в виде родовых мук и цикличного труда, плоды которого существуют не дольше времени их изготовления. Как тут наслаждаться? Становление товарного фетиша сейчас это и есть объект, создание которого превращается в бесконечный процесс совершенствования.

Между сверх-Я и (публичным символическим) Законом существует оппозиция, поскольку он, напротив, молчаливо допускает то, что запрещается его явным текстом. Как форма дополитическая и вместе с тем формирующая пространство политического, раньше он ограничивал пространство общественного обсуждения.  Современный закон с его открытой для видимости формулировкой в речи не изменил своему предшественнику. Ведь и в том, и в другом случае он требует наименьшее: действуйте так, чтобы вас не споймали. С потерей топологической привязки и обесцениванием одной из главных составляющих открытой жизни полиса -- события, закон растворился в оставшемся --речи. Закон речи (сущее) должен охранять интимное в слове, то есть последнюю нашу нужду -- нужду в Другом, от которого мы черпаем объекты для своих желаний. Закон по ту сторону интимного сохраняет в сокрытости возможность творить добро по отношению к близким, ибо где не ступала нога человека как жителя полиса, там еще возможно проявление добра.

Искренность по отношению к добру имеет удивительный статус.

Искренность — один из аспектов честности, правдивости, отсутствие противоречий между реальными чувствами и намерениями в отношении другого человека (или группы людей) и тем, как эти чувства и намерения преподносятся ему на словах. Это соответствие слова и дела, которые находятся в открытости публичного, должны скрывать настоящее интимное нутро поступка в виде добрых намерений его вершителя, чтобы считаться искренними. Благодетель ничего об этой изнанке помышлять не должен!