Глава 4.

Нью-Йорк, логово черепашек. Среда, 18 октября. 2:34 ночи.

Три дня прошло в тишине. Три дня, которых не было за последние годы. Ни одного акума. Ни одной бабочки. Ни одного шепота из стен. Донателло проверял анализатор каждые шесть часов — уровень аномальной энергии упал до нуля. Споры деактивировались, рассыпались в безвредную пыль. Город заживал. Люди на мосту Манхэттен, прошедшие через превращение в кукол, начали приходить в себя — у них были головные боли, ночные кошмары, чувство нереальности происходящего, но психиатры называли это «посттравматическим стрессовым расстройством, вызванным массовой истерией». Никто не знал правды. Никто, кроме черепашек.

Микеланджело лежал в лазарете. Его культя заживала медленно — Донателло наложил швы, использовал регенеративную сыворотку собственного изобретения (смесь из водорослей и ДНК черепах, которые умеют отращивать конечности). Но рука не отрастала. Сыворотка помогала только закрыть рану, очистить кровь от остатков спор и запустить формирование плотной рубцовой ткани. Но новой руки не будет. Сплаттер, осмотрев сына, сказал тихо: «Иногда потеря — это не слабость. Это напоминание о том, что мы смертны».

Микеланджело относился к этому с удивительным спокойствием. Он уже приучился есть одной рукой, чистить нунчаки (теперь он крутил их в левой руке, и получалось даже быстрее, чем раньше), и даже придумал новую шутку: «У меня теперь минус одна рука, зато плюс один повод для шуток про "распродажу конечностей"».

Но за этим спокойствием Лео видел нечто тревожное. Микеланджело перестал рисовать. Раньше он мог часами сидеть с маркерами, разрисовывая стены в своей комнате комиксами про черепашек-супергероев (где всегда побеждало добро). Теперь он просто лежал, смотрел в потолок и иногда улыбался, но улыбка была механической, надетой, как маска.

— Он в депрессии, — сказал Донателло Лео, когда они остались вдвоем в лаборатории. — Потеря конечности — это травма не только физическая, но и психическая. Он идентифицировал себя с нунчаками, с движением, с энергией. А теперь... ему нужно заново учиться жить.

— Мы поможем, — ответил Лео. — Всегда помогали.

— Поможем, — согласился Донни, но в его глазах была тень. Не от Мики. От чего-то другого. — Лео, я не говорил вам, но... мои приборы фиксируют аномалии. Слабые. Очень слабые. Я сначала принял их за шум, за помехи от старых проводов. Но они не проходят. Они исходят из одного места. Того самого, где был артефакт.

— Артефакт уничтожен, — сказал Лео. — Ты сам видел пепел.

— Пепел — да. Но что, если артефакт был не источником? Что, если он был... фильтром? Сдерживающим фактором? Тысячи лет он лежал под землей и впитывал в себя негативную энергию города. А когда мы его уничтожили, эта энергия не исчезла. Она вернулась туда, откуда пришла.

— Откуда?

— Из нас.

Тишина повисла тяжелая, как свинцовое одеяло. Донателло развернул экран, на котором пульсировала трехмерная карта Манхэттена. Тысячи точек — красных, зеленых, синих — вспыхивали и гасли.

— Это эмоции, — объяснил он. — Я модифицировал анализатор, чтобы он улавливал не магию, а психоэнергетические выбросы. Красные — гнев. Синие — страх. Зеленые — отвращение. Желтые — радость. Видишь? Красных и синих в десять раз больше, чем желтых. Город болен, Лео. Не магически — ментально. И эта болезнь... она ищет выход. Она хочет сформироваться во что-то. В кого-то.

— В нового Бражника? — спросил Лео.

— Хуже. — Донателло увеличил масштаб. — Бражник управлял бабочками снаружи. Он навешивал свои эмоции на чужие. А это... это чистая, дикая, никем не контролируемая коллективная боль. Представь, что каждый человек в городе одновременно кричит. Но не звуком — душой. И этот крик материализуется в физическую форму. Что родится из такого крика?

Лео не ответил. Он не хотел знать ответ.

Нью-Йорк, район Куинс. Четверг, 19 октября. 09:17 утра.

Первое происшествие случилось в школе. Обычная средняя школа, дети от 11 до 14 лет. Учитель математики мистер Харрис, которого ученики называли «Стеклянный глаз» за его вечно прищуренный левый глаз, в начале урока вдруг замер, уставился в одну точку и начал говорить. Не голосом — модулированным басом, который, казалось, шел из-под пола.

— Вы все умрете, — сказал он. — Не сегодня. Не завтра. Но смерть уже идет. Она в ваших телефонах, в ваших учебниках, в ваших рюкзаках. Вы носите её с собой. Вы дышите ею.

Дети засмеялись. «Мистер Харрис, у вас опять мигрень?», «Сходите к врачу!», «Может, кофе выпить?» — смех был нервным, но все еще непонимающим.

Мистер Харрис не ответил. Он подошел к доске, взял мел и нарисовал бабочку. Не фиолетовую — черную, с белыми черепами на крыльях. Затем он повернулся к классу, и его левый глаз (тот самый, «стеклянный») выпал из глазницы. Не покатился по полу — повис на тонкой нити, похожей на нерв, и закачался, как маятник.

Дети закричали. Учителя из соседних кабинетов прибежали на крик. Полиция прибыла через десять минут. Мистер Харрис лежал на полу без сознания, его глаз все еще висел на нити, пульсируя фиолетовым. Рядом с ним, на доске, бабочка, нарисованная мелом, начала шевелиться. Крылья расправлялись, отклеиваясь от доски, и через несколько секунд бабочка взлетела, вылетела в открытое окно и исчезла в небе.

— Донни, срочно! — крикнул Лео в коммлинк, когда новость попала в сводку полицейского сканера, который они взломали годы назад. — У нас новое появление! Школа в Куинсе!

— Я уже в курсе, — ответил Донни. — Я анализирую образцы пыльцы, которую прислали криминалисты. Это не пыльца Бражника. Это... нечто другое. Органическое, но не живое. Симбиотическое. Оно не захватывает разум — оно пробуждает то, что уже есть внутри.

— Что значит «пробуждает»?

— Значит, что любой человек, который когда-либо испытывал сильную боль, может стать носителем. Эта новая «зараза» не создает акумов — она превращает людей в... в зеркала. Они отражают боль других. Мистер Харрис потерял глаз в автокатастрофе десять лет назад. Его боль не прошла — просто спряталась. А теперь она вырвалась наружу и заразила всех, кто её видел.

— Сколько пострадавших?

— В классе было 25 учеников. 25 — сейчас в больнице с симптомами острой психотической реакции. А бабочка, та, что вылетела из окна... — Донни замолчал, и в его голосе появился страх, которого Лео не слышал давно. — Она полетела в сторону центра. В сторону Эмпайр-стейт-билдинг. К месту, где был артефакт.

Черепашки собрались за пять минут. Рафаэль уже был в боевом снаряжении, его сайи блестели от свежей полировки. Микеланджело выполз из лазарета, несмотря на протесты Сплаттера. Его культя была закрыта новым протезом — примитивным металлическим крюком, который Донни сварганил из запчастей от старого робота-уборщика.

— Ты не в форме, — сказал Лео.

— Я в лучшей форме, чем любой из вас, — ответил Мики, и в его голосе впервые за три дня появилась искра. — Потому что я уже ничего не боюсь. Меня уже сломали. А вас еще могут сломать. Так что я иду прикрывать ваши спины. Без вопросов.

Лео хотел возразить, но посмотрел в глаза брата — и замолчал. В этих глазах больше не было фиолетового света. Был холодный, расчетливый огонь. Микеланджело вырос за эти три дня. Он стал взрослым не по годам (хотя черепахам было уже за пятнадцать), и эта взрослость пугала Лео больше, чем любой акум.

— Идем, — сказал Лео.

Они вышли через тоннель, ведущий к Эмпайр-стейт-билдинг. По пути Донателло рассказывал о своих новых анализах.

— Я запустил моделирование, — говорил он, перепрыгивая через лужи. — Если новая бабочка доберется до места, где был артефакт, и впитает остаточную энергию, она создаст гнездо. Тысячи бабочек за минуты. Но не таких, как раньше — управляемых одним Бражником. А таких, которые будут самостоятельными. У каждой будет своя воля. Своя боль. Своя цель.

— И что они будут делать? — спросил Рафаэль.

— Распространять боль. Как вирус. Человек, укушенный такой бабочкой (а они будут кусаться), начнет испытывать все страдания, которые когда-либо пережил его обидчик. А потом — передавать их дальше. Цепная реакция. Весь Нью-Йорк может превратиться в один большой нервный срыв за несколько часов.

— И как это остановить?

— Уничтожить первую бабочку. Ту, что вылетела из школы. Она — матка. Если она создаст гнездо — мы опоздаем.

Они ускорились. Туннель закончился, и черепашки вылезли через люк в заброшенном здании напротив Эмпайр-стейт-билдинг. Здание было старым, 1930-х годов постройки, и его подвал соединялся с той самой пещерой, где был артефакт. Они спустились вниз по ржавой лестнице, мимо облупившейся краски и табличек «Опасно. Не входить». В воздухе снова пахло сладковатой гнилью.

Пещера встретила их тишиной. Груда черного пепла от артефакта все еще лежала на постаменте. Но вокруг неё, на полу, на стенах, на потолке, светились фиолетовые прожилки — как вены, пульсирующие в такт чему-то невидимому.

— Она здесь, — прошептал Донателло, указывая на потолок.

На высоте двадцати метров, прилепившись к своду, сидела бабочка. Но не обычная. Размером с тарелку, с крыльями, которые не были симметричными — одно крыло было в два раза больше другого, и на нем, как на кинопленке, прокручивались изображения. Лица людей. Сотни лиц. Каждое — искаженное страданием. Мистер Харрис с выпавшим глазом. Дети из школы, кричащие. Женщина, потерявшая мужа на войне. Мальчик, которого избивали одноклассники. Бездомный, замерзающий в подворотне.

— Она питается воспоминаниями, — сказал Донни. — Она впитала боль из воздуха, из земли, из самой истории этого места. И теперь она... она беременна.

— Беременна? — переспросил Рафаэль.

— Смотрите.

Крылья бабочки развернулись, обнажая брюшко. Оно было огромным, полупрозрачным, и внутри него копошились сотни мелких личинок. Личинок бабочек. Они еще не родились, но уже двигались, уже слышали, уже жаждали вырваться наружу.

— Если она отложит яйца, — сказал Донни, — у нас будет не один улей, а тысяча. В каждой личинке — своя боль. Своя история. Свой кошмар. Они расползутся по всему городу через вентиляцию, и остановить их будет невозможно.

— Тогда мы не дадим ей отложить яйца, — сказал Лео, выхватывая катаны.

— Нет, стой! — закричал Донни, но было поздно.

Лео прыгнул, перерубил катаной одну из фиолетовых прожилок на стене. Прожилка лопнула, выпустив облако спор. Бабочка на потолке дернулась, её крылья сложились, и из её брюшка выпали первые три личинки. Они упали на пол, ударились, лопнули — и из них вылетели три маленькие бабочки, размером с ладонь. И они не были похожи на беззащитных насекомых. У них были челюсти. Острые, как бритва.

— Ты спровоцировал её! — заорал Донни, хватая свой бо. — Она восприняла атаку как угрозу и начала преждевременные роды!

Три бабочки ринулись на черепашек. Рафаэль отбил первую сай, разрубив её пополам. Но из каждой половины вылетели две новые бабочки — меньше размером, но агрессивнее. Микеланджело крутанул нунчаки (одной рукой, но мастерски), сбив двух насекомых. Те лопнули, выпустив споры, которые осели ему на лицо. Он закашлялся, но не остановился.

— Они размножаются при ударе! — крикнул он. — Нельзя их рубить! Нужно что-то другое!

— Огонь! — заорал Донателло, доставая из сумки портативный ионный резак (миниатюрная версия того, чем он пользовался в лаборатории). — Им нужен жар! Высокая температура разрушает их хитиновые оболочки до того, как они успевают размножиться!

Он включил резак, и струя пламени вырвалась из насадки. Бабочки зашипели, заметались, но огонь достал их — они сгорели, не успев выпустить споры. Лео, Раф и Мики прикрывали Донни, пока тот выжигал насекомых одного за другим. Но на потолке главная бабочка продолжала рожать. Из её брюшка выпадали личинки десятками, падали на пол, превращались в новых бабочек, и те, не дожидаясь команды, атаковали.

— Их слишком много! — крикнул Рафаэль, уворачиваясь от челюстей одной бабочки, которая чуть не откусила ему палец. — Нам нужно добраться до главной!

— Я могу достать её Катаклизисом! — раздался голос сзади.

Черепашки обернулись. Из тени пещеры вышли двое. Леди Баг и Супер-Кот. Но теперь они не были заражены — их глаза были чисты, движения плавны. Они снова были здесь. Снова в Нью-Йорке.

— Вы как? — спросил Лео, отбивая очередную бабочку.

— Порталы Бражника закрылись, но мы нашли другой способ, — ответила Леди Баг, раскручивая йо-йо. — Тикки сказала, что баланс нарушен. Что в Нью-Йорке родилось нечто, что может уничтожить не только ваш город, но и наш, если не остановить. Мы прибыли через временную линию — ценой года нашей жизни, но это неважно.

— Важно то, что у нас есть один шанс, — сказал Супер-Кот, поднимая посох. — Моя сила восстановилась. Я могу коснуться главной бабочки, и она рассыплется в прах. Но для этого мне нужно подобраться к ней вплотную, а её охраняют эти... дети.

— Мы прикроем, — сказал Лео. — Раф, Мики, Донни — строй клином! Леди Баг, вы с нами? Ваш Лаки Чарм может дать нам лестницу или что-то, чтобы достать до потолка?

— Лаки Чарм не работает по заказу, — ответила она, уже поднимая йо-йо. — Но я попробую.

— Лаки Чарм!

Красные искры взвились вверх, превратившись в... сетку. Обычную рыболовную сеть, но с фиолетовыми ячейками.

— Сетка? — удивился Рафаэль.

— Не просто сетка, — сказал Донателло, приглядевшись. — Ячейки имеют обратную полярность по отношению к энергии бабочек. Если накрыть ею главную бабочку, она не сможет рожать и не сможет двигаться. Супер-Кот, ты сможешь коснуться её через сетку?

— Да, Катаклизис проходит через любые материальные преграды, — ответил Кот. — Но мне нужно, чтобы кто-то закинул сетку на двадцатиметровую высоту.

— Я это сделаю, — сказал Микеланджело.

Все посмотрели на него. Он стоял с одной рукой и металлическим крюком вместо другой. Но в его глазах была решимость.

— Мики, ты не сможешь, — начал Лео.

— Смогу, — перебил Мики. — У меня есть крюк. Я зацеплюсь за выступ на стене, поднимусь, накину сетку. Вы прикрываете меня от мелких бабочек. А потом Кот добивает главную.

— Это самоубийство, — сказал Рафаэль.

— Я уже умирал, — ответил Микеланджело. — На мосту, когда лишился руки. Я видел тьму. Она не такая страшная, как кажется. Главное — успеть сделать то, что нужно. Доверьтесь мне.

Донателло достал из сумки альпинистский трос и пристегнул его к поясу Микеланджело. «Держись. Если упадешь, мы тебя поймаем».

— Не упаду.

Микеланджело разбежался, прыгнул, зацепился крюком за выступ на стене и начал карабкаться. Мелкие бабочки ринулись на него, но Лео, Раф и Леди Баг отбивали их йо-йо, саями и катанами. Донателло включил ионный резак на максимальную мощность, создавая стену огня, через которую насекомые не могли пролететь.

Микеланджело достиг высоты пятнадцати метров. Еще пять — и он будет рядом с главной бабочкой. Но его крюк соскользнул. Он повис на одной руке (левой), раскачиваясь над пропастью. Культя с металлическим крюком болталась бесполезно.

— Мики! — заорал Рафаэль.

— Я в порядке! — крикнул Микеланджело, подтягиваясь здоровой рукой. Его мышцы дрожали от напряжения. Пот заливал глаза. — Просто... дайте мне секунду!

Он подтянулся, нащупал ногой другой выступ и снова полез. Бабочки атаковали его лицо, но он отмахивался от них крюком, разбивая их в клочья. Споры оседали на его коже, вызывая жжение, но он не останавливался.

Наконец он достиг уровня главной бабочки. Та висела в двух метрах от него, пульсируя, её брюшко готово было лопнуть от количества личинок. Микеланджело развернул сетку, прицелился и бросил.

Сетка упала прямо на бабочку, накрыв её полностью. Та забилась, задергалась, но ячейки сети держали крепко — фиолетовые искры перестали исходить из её тела. Личинки внутри замерли.

— Кот! — заорал Микеланджело. — Сейчас!

Супер-Кот прыгнул. Он использовал посох, чтобы увеличить высоту прыжка, и взмыл в воздух, касаясь сетки рукой. «Катаклизис», — прошептал он.

Сетка рассыпалась в прах. Вместе с ней — и главная бабочка. Она взорвалась фиолетовой вспышкой, и по пещере прошла ударная волна, сбившая всех с ног. Микеланджело не удержался на стене — он упал, но трос, пристегнутый к поясу, выдержал. Донателло поймал его, затормозив падение в нескольких сантиметрах от пола.

— Жив? — спросил Донни, отстегивая трос.

— Жив, — прохрипел Микеланджело, вытирая кровь с разбитой губы. — Руку только снова потерял. А, нет, она и так была потеряна.

Леди Баг и Супер-Кот приземлились рядом. Леди Баг смотрела на пепел, оставшийся от бабочки, и молчала.

— Это было последнее? — спросил Лео. — Или будут ещё?

— Не знаю, — ответила Леди Баг. — Мы уничтожили то, что родилось из коллективной боли. Но боль никуда не делась. Она все еще в людях. В вас. Во всех. Пока живет страдание, будет и возможность для его воплощения.

— Значит, мы должны научить людей не страдать? — усмехнулся Рафаэль.

— Нет, — сказал Супер-Кот. — Мы должны научить их принимать свою боль. Не прятать, не отрицать, не превращать в оружие. Принимать и жить дальше. Это единственное лекарство.

Черепашки переглянулись. Они не были философами. Они были воинами. Но в этот момент они поняли, что война с врагами, которых можно убить мечом, — это легкая часть. Трудная часть — война с тем, что у тебя внутри.

Они вышли из пещеры, оставляя за спиной запах гари и пепла. Леди Баг и Супер-Кот в последний раз кивнули им и растворились в портале, который открылся прямо из воздуха. На этот раз — навсегда.

Возвращение в логово было молчаливым. Микеланджело первым нарушил тишину, когда они вошли в главную комнату.

— Знаете, — сказал он, усаживаясь на диван и кидая крюк на стол, — я понял одну вещь. У меня больше нет руки, но я стал лучше слышать. Не ушами — сердцем. Я слышу, когда кому-то плохо. И я больше не хочу шутить над чужой болью. Раньше я думал, что смех — это защита. А теперь я понимаю, что смех — это оружие. Но не для того, чтобы ранить. А для того, чтобы лечить.

Он замолчал и посмотрел на братьев. В его глазах блестели слезы — впервые с тех пор, как ему отрезало руку.

— Я люблю вас, парни, — сказал он. — Спасибо, что не дали мне превратиться в монстра.

Лео подошел и обнял его. Рафаэль — следом, неловко, но крепко. Донателло — третьим, чуть сбоку. Они стояли так несколько минут, вчетвером, в тишине подземелья, и над ними, в мире на поверхности, медленно наступал рассвет.