17. Монстр

Мне шестандцать. В жизнь пришло больше осознанности, а с тем и наказаний, которые даёт мне отец. За что? Да за то, что я не такой, как все. За то, что я не могу испытывать эмоции, хотя учусь это делать.

В какой-то степени меня тошнит от круговорота этих вещей в моей жизни.

Я сижу на бетонном полу и затыкаю рану в животе, которую он мне оставил. Со словами: «Если не сдохнешь за полчаса до того, как придёт врач, то считай, что тебе повезло, щенок».

Душило ли меня чувство обиды? Нет.

В моей голове лишь было чувство не понимания того, как разбитый нос парня, который обзывал мою мать, может быть связан с моей дырой в животе. Это лишь обостряло справедливость в моей голове.

Больше всего на свете переживала моя мать, которая, кидалась на отца и просила меня не трогать.

— Ты не можешь, Уильям! — кричала она, хватая его за разьяренные окровавленные кулаки. — Он же ребенок!

— Он уже лезет к девкам под юбку, Ари, — холоднокровно сказал он, стирая кровь с костяшек какой-то тряпкой. — Он разбивает носы и ты говоришь, что он ещё ребенок? Дети себя так не ведут.

Да, мой дорогой отец, это ты привёл в дом проститутку, чтобы она научила меня, как надо трахаться. Пока мать была в гостях у подруги. Уверен, что ты и сам оттрахал её на кровати, где спишь с мамой. Она извивалась на моем члене, как чертова кобра. Держала член во рту и стонала моё имя, а потом ты целовал эти губы и наверняка думал, что она не такая грязная, какой является.

Слова Грегори вытянули меня из глубокого воспоминания.

Вечеринка. Её предложил Грегори, чтобы поразвлекаться.

Он стоял посреди моей комнаты — руки в карманы брюк за две тысячи долларов.Тёмные волосы зачёсаны назад так, что ни одна прядь не смела выбиться, — и улыбался. По нему сразу видно, что недавно у него был созвон с Мистером Клиффорном. Улыбка у Грега особенная, когда он улыбается, хочется проверить, на месте ли кошелёк. И почки, и возможно документы на дом в самом дальнем шкафчике.

— Демиан, — сказал он, растягивая моё имя, как дорогой виски, который он так любит. — Ты провёл всё лето в клетке у папочки, Мэтт провёл лето, разлвекая скучающих домохозяек в Чикаго. Я провёл лето... — он сделал паузу. Я знаю, что он часто встречался с Лилит, но не особо распространяется об этом, — ... в поисках нового хобби. Мы заслужили вечеринку.

— Мы заслужили охоту, — лениво поправил Мэттью с моего кресла. Он сидел, закинув ноги на подлокотник и лениво кидал нож в стену. Раз за разом лезвие входило в одно и то же место. — Последний раз, когда мы устраивали что-то стоящее, был... когда?

— В прошлом году, — ответил Грег. — Лес за восточным домиком, мы играли прятки и ты сломал руку тому первокурснику, который попытался спрятаться на дереве.

— Он сам упал, — пожал Мэтт плечами.

Я слушал их и чувствовал, как внутри пробуждаются те же самые голодные чувства, которые дремали несколько дней, после ночи с Бусинкой. Эта тишина, как переваренная пища: рано или поздно он заканчивается и желудок снова требует наполнения.

— Вечеринка, — сказал я, отрываясь от окна. — Лес. Прятки. И побольше... участников. Устроим её в нашем домике.

Грег улыбнулся шире, и в его серых глазах мелькнуло одобрение. Мэтт поймал нож в воздухе, даже не глядя. Мы поняли друг друга без слов.

Так было всегда.

Грегори Клиффорн. Мой лучший друг с детства. Если вообще можно говорить о дружбе между двумя психопатами. Мы выросли вместе — наши отцы делили бизнес, а наши матери делили сплетни, а мы делили всё остальное. Первую сигарету. Первое осознание того, что чужая боль — это самый чистый наркотик. Грег младше меня на полгода, но всегда был хитрее. Он умеет улыбаться так, что жертва сама открывает дверь. Он умеет говорить так, что девушки сами снимают бельё. А когда они кричат — о, когда они кричат во время секса, — его глаза загораются тем самым огнём, который я так хорошо знаю. Боль и удовольствие для него — одно и то же. Может, поэтому мы до сих пор не убили друг друга.

Мэттью Хейл прибился к нам позже — в тринадцать, кажется. Его исключили из трёх школ за три года, и отец, отчаявшись, отправил его в закрытый пансионат, где учились мы. Мэтт был другим. Если мы с Грегом умели носить маски — обаятельные, богатые, безупречные, — то Мэтт никогда не утруждался. Его наглость была его единственной маской, и она же — его оружием. Он говорил всё, что думал, брал всё, что хотел, и бил всех, кто ему не нравился. Он был как открытая книга, написанная кровью. Мы приняли его в свой круг не потому что он был хорош — он был честен в своей жестокости. А честность в нашем мире — большая редкость.

Втроём мы были стаей. Грег — мозг, который просчитывает на десять шагов вперёд. Мэтт — пасть, которая рвёт и крушит, не задумываясь о последствиях. И я — тот, кто совмещает всё эти качества внутри себя.

— Я слышал, у тебя появилась игрушка, — вдруг сказал Грег, его голос стал вкрадчивым. — Ариана Синклер. Та самая блондинка, из-за которой ты разнёс Уолтера.

— Ты следишь за мной? — спросил я без эмоций.

— Я слежу за всеми. Это моя работа. — Он достал из кармана серебряный портсигар, выудил тонкую сигарету. — И, кажется, она дружит с некой Лилит Хоулер. А Лилит Хоулер... — он прикурил, выпустил дым в потолок, — ...всё ещё должна мне один танец.

— Старая история? — хмыкнул Мэтт, вытаскивая нож из стены. — Ты до сих пор её преследуешь?

— Я никого не преследую, — голос Грега стал ледяным. — Я напоминаю о долгах. А долги, как вы знаете, нужно платить. С процентами.

Я знал эту историю. Грег и Лилит знакомы с детства, а два года назад они пересеклись на каком-то семейном приёме. Что именно произошло — он никогда не рассказывал, но с тех пор при упоминании её имени в его глазах появляется что-то новое. Не просто голод. Интерес. Азарт охотника, который нашёл достойную дичь.

— Через Лилит мы пригласим их на вечеринку, — сказал он, стряхивая пепел на мой подоконник. — Всех троих. Или скольких там у неё. Скажем — праздник начала семестра. Небольшой сбор избранных в честь возвращения.

— Не вижу смысла звать Ариану, — влез я.

Грег посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Таким, каким смотрят на уравнение, в котором внезапно появилась новая переменная.

— Она сама придет, — сказал он наконец. — Куда денется. Особенно если её подруга Лилит... правильно её попросит.

— Это будет забавно, но забавнее ломать кости парням.

— Никакой крови, — вдруг сказал я. — Никаких сломанных костей. По крайней мере — для них.

Грег приподнял бровь. Мэтт замер с ножом в руке.

— Это что-то новое, — произнёс Грег. — Ты устанавливаешь правила для своей девушки?

— Для моей — да. Остальные — ваша забота.

— Принято, — кивнул Грег. — Лилит всё равно моя. А Мэтт... Мэтт развлечётся с остальными гостями. Там будет человек тридцать, не меньше. Всем хватит.

Вечеринка началась в десять. Дом на краю леса, который принадлежит семье Грегори уже столько лет, что никто не помнил, зачем его вообще построили. Три этажа, скрипящие половицы и запах сырости вперемешку с дорогим алкоголем. Мы с Грегом привезли несколько ящиков дорогой выпивки, Мэтт — колонки и какие-то снеки с Волмарта.

К одиннадцати часам народу набилось столько, что стены, казалось, пошли трещинами от вибрации музыки. Студенты Клуатра — дети богатых родителей — напивались до скотского состояния, орали песни, трахались в тёмных углах. Я стоял у дальней стены, в тени, как всегда. Капюшон низко. Взгляд сканирует толпу.

Она пришла.

Бусинка. Моя Ариана. В чёрном платье, которое обтягивает бёдра, как вторая кожа. Рядом с ней — рыжая копна Лилит и тёмные волосы Даны. Они держались вместе, как три испуганные девушки из триллера, которые случайно забрели на территорию маньяка. Я видел, как Ариана кусает губу, нервно поправляет волосы, оглядывается. Она ищет меня.
Грег материализовался рядом со мной — бесшумно, как всегда.

— Твоя бусинка нервничает.

— Вижу.

— Лилит тоже. — Он повертел в пальцах стакан с виски. — Это возбуждает. Когда они нервничают, адреналин делает их кожу... вкуснее. Ты замечал?

— Замечал.

— Я хочу услышать, как она кричит сегодня, — произнёс он почти мечтательно. — Не от страха. От наслаждения. А потом — от того и другого одновременно.

— Не стоит её пугать, они немного не такие, как ты привык, — сказал я ровно, хотя внутри всё сжалось. Не из-за Лилит — из-за того, что Грег, когда увлекается, не всегда контролирует границы. А я пока не решил, что делать с Лилит. Она подруга Бусинки. Это делает её... неприкосновенной. Почти.

— Я никогда не беру то, что не хотят отдать, — оскорбился Грег. — Я лишь создаю условия, при которых они сами просят. Это искусство, Демиан. Тебе стоит попробовать.

В полночь Грегори взобрался на импровизированную сцену — старый дубовый стол, который чудом выдерживал его вес — и хлопнул в ладоши. Маска на его лице скрыла всю его личность. Музыка стихла. Пьяные голоса смолкли.

— Дамы и господа, — его голос разнёсся по залу, обволакивая, гипнотизируя. — Вы все знаете правила этого дома. Каждый год в начале семестра мы собираемся здесь, чтобы напомнить себе: жизнь коротка. А короткую жизнь нужно проживать... остро. Сегодня мы играем в прятки.

По толпе прокатился возбуждённый гул. Кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал. Те, кто уже бывал на таких вечеринках, замерли в предвкушении. Новички нервно переглядывались.

— Правила просты, — продолжал Грег. — Вы бежите. Мы ищем. Территория — весь лес до озера. Пойманные... — он сделал паузу, наслаждаясь напряжением, — ...получают по заслугам. Кто не хочет играть — может уйти сейчас. Но учтите: ушедшие больше никогда не получат приглашения.

Ушли лишь единицы.

— Отлично. У вас десять минут. Бегите.

И они побежали.

Толпа хлынула через двери, через распахнутые окна, рассыпалась по лесу, как стайка перепуганных кроликов. Я видел, как Лилит схватила Ариану за руку и потащила в сторону старой дубовой рощи. Дана рванула за ними. Я дал им фору. Ровно десять минут.

А потом мы вышли.

Мэтт — первый. Он не шёл — он нёсся, как гончая, сорвавшаяся с поводка. Первого парня он догнал за две минуты. Тот даже не успел закричать — только хруст веток, глухой удар и довольный рёв Мэтта где-то в темноте.

— Один есть! — раздался его голос. — Иду за вторым!

Грег исчез бесшумно. Я знал, куда он направился — туда, где мелькнула рыжая копна Лилит. Его игра с ней была старой и запутанной, и сегодня он явно намеревался поднять ставки.

Я двинулся в другую сторону. Туда, где пахло её духами. Её страх всегда пахнет так сладко. Я не знаю, почему. Может, это её духи, которые смешиваются с адреналином. Может, что-то большее.

Лес был полон криков. Кто-то визжал от ужаса, кто-то хохотал, кто-то умолял. Мэтт догнал уже третьего — я слышал, как он орёт: «Прячься лучше, идиот! Это скучно!». Грег где-то слева — там раздался женский вскрик, потом смех Лилит, потом тишина. Я не вмешивался. У каждого своя игра.

Но моя игра была особенной.

Я нашёл её у старого дуба, который рос на краю оврага. Она стояла, прижавшись спиной к стволу, и тяжело дышала. Волосы растрёпаны, на щеке царапина от ветки, платье порвано на бедре. Она смотрела в темноту, пытаясь угадать, кто идёт. Но я не шёл — я появился. Как всегда. Из ниоткуда.

— Бусинка.

Она вздрогнула, развернулась. Её глаза — зелёные, дикие, полные ужаса и облегчения одновременно — встретились с моими. Вернее, с тем, что она могла видеть под капюшоном.

— Ты, — выдохнула она.

— Я.

— Что это за игра такая? Твои друзья... они звери.

— Мои друзья — это отражение меня, — сказал я, делая шаг ближе. — Только Грег любит крики во время секса, а я люблю тишину. Мэтт любит, когда его боятся, а я люблю... когда ты смотришь на меня так, как сейчас. С ужасом и желанием. В равных пропорциях.

Она сглотнула. Я видел, как пульсирует жилка на её шее.

— Лилит и Дана... если с ними что-то случится...

— С Лилит всё в порядке. Грег не причинит ей вреда. Он хочет другого. А Дана... — я прислушался к крикам вдалеке. — Мэтт её ещё не нашёл. Но если найдёт — напугает. Он любит пугать. Но не тронет. Потому что я сказал: они неприкосновенны.

Она выдохнула с облегчением — быстрым, прерывистым. Потом её взгляд стал острее.

— Тогда зачем ты пришёл сюда? Чтобы снова играть со мной? Или чтобы я снова стояла на коленях?

Я подошёл ещё ближе. Теперь нас разделял только воздух, густой от влажности и запаха мха.

— Я пришёл сказать тебе кое-что важное, Бусинка. Ты ищешь информацию о своей семье. О тёте. О человеке с инициалами «К. Х.».

Она замерла. Её лицо в лунном свете стало белым как мел.

— Откуда ты...

— Я знаю. Я знаю, что ты нашла дневники. Знаю, что твой отец замешан в исчезновении Амелии. И я знаю, кто такой К. Х.

— Кто? — она подалась вперёд, забыв о страхе, забыв о том, что я — монстр. — Кто он? Ты должен мне сказать!

Я покачал головой. Медленно. Капюшон скользнул по лицу.

— Должен? — в моём голосе прорезалась усмешка. — Ты опять хочешь, чтобы я дал тебе что-то бесплатно. Но ты уже знаешь правила, Бусинка. У всего есть цена.

— Чего ты хочешь? — её голос дрогнул. В нём была злость. И отчаяние. И что-то ещё, что заставило моё сердце биться чаще. — Денег? Унижений? Хочешь, чтобы я снова...

— Хочу, чтобы ты осталась.

Она замолчала.

— Игра в прятки закончится через час. Все разойдутся. Твои подруги вернутся в общежитие. А ты останешься здесь. Со мной. На всю ночь. — Я сделал ещё один шаг. Теперь я чувствовал тепло её тела. — Одна ночь, Бусинка. Одна ночь, когда ты не убегаешь, не сопротивляешься, не притворяешься, что ненавидишь меня. Одна ночь... и я скажу тебе, кто убил твою бабушку. И кто такой К. Х.

— Ты монстр, — прошептала она. Но в её глазах я видел ответ.

— Знаю, — сказал я. — Но ты здесь. И ты не сказала «нет».

Она открыла рот, чтобы ответить. И в этот момент я сделал то, что умею лучше всего.

Я растворился в темноте. Просто шаг назад — и меня уже нет. Только ветер колышет ветки, только луна освещает пустую поляну.

— Эй! — её крик разорвал тишину.— Вернись! Я согласна!

Но я уже был далеко. Её голос эхом разнёсся по лесу, смешиваясь с криками других гостей.

Я улыбнулся в темноте. Пальцы сжимали в кармане её трусики — те самые, что я забрал ещё летом. Маленький клочок ткани, который скоро вернётся к своей хозяйке.

Завтра, Бусинка. Всё будет завтра. Ты примешь мои условия — потому что у тебя нет выбора. Ты, наверное, узнаешь правду — и эта правда тебя сломает. А когда ты сломаешься... я буду рядом, чтобы собрать тебя заново. Так, как нужно мне.

И ты больше никогда не скажешь, что я тебе никто.

Я подумаю, рассказывать тебе об этом или попросить что-то ещё взамен.