13. Монстр

Я предупреждал. Я всегда предупреждаю. Но она не слушает.
Придётся учить заново.

Я видел, как он её целовал.

Фонтан подсвечен снизу, вода мерцает золотом, идиллия для дешёвых мелодрам. Он наклонился к ней, как пёс, выпрашивающий подачку, и прижался своими тонкими губами к её рту. Тому самому рту, который ещё неделю назад смыкался вокруг моего члена. Тому самому рту, который шептал «пожалуйста» и «отпусти», пока я трахал её горло и чувствовал, как она сглатывает.

Я стоял в тени деревьев у парка, сжимая в кармане нож, и считал.

Unus. Duo. Tres.

Не помогло.

Агрессия поднималась изнутри, как кипяток, затапливая лёгкие, горло, череп. Красная пелена застилала глаза. Я смотрел, как его ладонь ложится на её талию — на ту самую талию, которую я держал в лесу, впечатывая её спиной в землю, — и чувствовал, как ногти впиваются в ладонь до крови.

Она твоя. Она принадлежит тебе. Ты пометил её. Ты предупреждал. А она всё равно позволяет другому трогать то, что твоё.

Уолтер.

Даже имя дешёвое. Как и его ухмылка. Как и его машина, блестящая, слишком громкая. Как и его татуировка — лев на предплечье, символ силы для тех, кто никогда в жизни не держал в руках ничего тяжелее гантели.

Он думает, что он хищник. Он думает, что раз вышел на ринг и получил по лицу, значит, познал боль. Он не знает о боли ничего. Но узнает.

Когда они вышли из парка и он открыл перед ней дверь машины, я развернулся и пошёл к своей машине». План уже складывался в голове — холодный, чёткий, как лезвие, которое я затачивал утром.

Ты нарушила правило, Бусинка. Ты подпустила его слишком близко. Я предупреждал про пальцы Эштона. Предупреждал, что следующий не отделается так легко. Ты не поверила. Теперь придётся доказывать.

Я завёл мотор. Старый двигатель заурчал низко, утробно, как зверь, почуявший кровь. Я не поехал следом — я знал, куда он направится. Уолтер жил за городом, в частном доме, который снимал на отцовские деньги. Узкая дорога через лес. Никаких фонарей. Никаких свидетелей. Идеально.

Я выехал раньше. Пусть проводит её до общежития. Пусть постоит у двери, пусть улыбается, пусть думает, что этот вечер — его победа. Я дам ему эти минуты. Последние минуты, когда он чувствует себя мужчиной.

Потому что после он будет чувствовать только боль.

Дорога на Хейзлвуд-лейн была пустой. Старый асфальт, разбитый колёсами лесовозов, петлял между соснами. Фары моей «Импалы» выхватывали из темноты стволы деревьев, покосившиеся знаки, блестящую в лунном свете гальку на обочине. Я припарковался у поворота, заглушил двигатель и стал ждать.

Тишина. Только ветер гудит в кронах да где-то далеко лает собака.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыла картина: он касается её. Она отвечает на поцелуй. Она позволяет. После всего, что я сделал. После того, как я показал ей, кто её настоящий хозяин. После того, как она глотала мою сперму и смотрела на меня своими зелёными глазищами, полными слёз и ненависти.

Ты хочешь ненавидеть, Бусинка? Отлично. Ненавидь. Ненависть — это тоже чувство. И оно принадлежит мне.

Фары.

Я открыл глаза. Свет приближался с востока — слепящий, разрезающий ночь. Машина Уолтера. Я узнал её по звуку двигателя — слишком громкий, слишком навязчивый. Как и он сам.

Подождал, пока он проедет мимо. Сосчитал до десяти. Завёл мотор.

«Импала» сорвалась с места, как пуля. Старый двигатель взревел, разрывая тишину. Я летел по дороге, сокращая расстояние. Тридцать метров. Двадцать. Десять.

Уолтер заметил меня в зеркале заднего вида. Его машина дёрнулась — он попытался ускориться. Бесполезно. Я знал эту дорогу, как свои ладони. Каждый поворот. Каждый ухаб. Каждый участок, где асфальт переходит в гравий.

Я прижал его к обочине на первом же повороте. Легко, как ребёнка. Моя машина  врезалась в задний бампер его блестящей игрушки, разворачивая её поперёк дороги. Визг тормозов. Скрип металла. Удар.

Его машина закрутилась, съехала с дороги и, проломив кусты, рухнула носом в кювет.

Я заглушил мотор. Вышел. Хруст гравия под ногами. Запах горелой резины и бензина. Луна освещала сцену — разбитая машина, пар, поднимающийся от капота, и он, выползающий через водительскую дверь, шатаясь, с кровью на лбу.

— Какого хрена?! — его голос срывался. — Ты кто? Ты вообще понимаешь, что...

Я не ответил. Капюшон низко, лицо в тени. Я обошёл машину — неторопливо, как на прогулке. Уолтер попытался встать, но правая нога подломилась. Кажется, вывих. Или перелом. Мне плевать.

— Эй, — он выставил перед собой руки. — Эй, слушай, если тебе нужны деньги, у меня есть. В бардачке. Бери. Только...

Я приблизился. Он дёрнулся, попытался отползти, но я схватил его за шкирку — как котёнка, как щенка, как добычу — и впечатал лицом в капот его собственной машины. Хрустнул нос — тот самый, что ещё не зажил после ринга. Кровь брызнула на металл.

— Пожалуйста... — его голос превратился в хрип. — Ты не понимаешь... я ничего не сделал...

— Сделал. — Мой голос прозвучал глухо из-под капюшона. — Ты прикоснулся к тому, что принадлежит мне.

Он замер. В его глазах — тех самых пивных глазах, что смотрели на неё весь вечер, — мелькнуло понимание. А следом — ужас.

— Ты... — прошептал он. — Ты тот самый псих с ринга.

— Да. — Я наклонился ниже, почти к уху. — Я тот самый. А она — моя.  Я предупреждал её, но она выбрала такую учесть тебе.

— Я не знал! — он почти рыдал. — Она  не говорила. Я просто хотел её трахнуть, чувак!

— Бусинка любит недоговаривать, если заявишь в полицию, то отрежу тебе язык и что-нибудь ещё, что зацепит моё внимание, а я очень внимательный, Уолтер.

Я перевернул его на спину. Он попытался ударить — жалкая попытка, — но я перехватил его руку и вывернул запястье до хруста. Он закричал. Я не остановился.

Нож вышел из кармана. Лезвие блеснуло в лунном свете — длинное, тонкое, как бритва. Я заточил его сегодня утром. Знал, что пригодится.

— Нет! — он задёргался. — Нет, пожалуйста, не надо! Я заплачу! Я сделаю что угодно! Я уеду! Я переведусь! Я больше никогда...

— Тш-ш-ш. — Я прижал лезвие к его губам. — Тише. Ты же не хочешь, чтобы я порезал тебе язык раньше времени?

Он затих. Только слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитого носа.

Я перевёл взгляд на его предплечье. Татуировка. Лев. Символ силы. Символ мужества. Он сделал её в восемнадцать, чтобы доказать отцу, что он «настоящий мужчина». Я знал это, потому что изучил его. Изучил до того, как он вообще узнал о моём существовании.

— Ты думаешь, это делает тебя сильным? — я провёл лезвием по контуру татуировки. — Картинка на коже? Лев?

— Пожалуйста...

— Львы не целуют чужих женщин. Львы не улыбаются, когда их бьют по лицу. Львы убивают. А ты — не лев. Ты овца. Думал, что можешь забрать то, что принадлежит мне, и уйти безнаказанным?

Я приставил лезвие к краю татуировки.

— Будет больно. Не дёргайся. Если дёрнешься — задену артерию. Истечёшь за три минуты. Понял?
Он всхлипнул и кивнул

Я прижал его к капоту сильнее. Его дыхание стало рваным, паническим. Он уже не пытался казаться смелым.

Нож блеснул в лунном свете.
Я работал молча, сосредоточенно, не обращая внимания ни на мольбы, ни на дрожь под своими руками. Для меня это не было вспышкой ярости. Это было предупреждение. Метка. Напоминание о том, что бывает с теми, кто трогает то, что принадлежит мне.

Он уже не кричал. Только выл — низко, утробно, как раненый зверь. И терял сознание. Хорошо. Так легче.

Через несколько минут всё было кончено.
Я молча завернул окровавленный свёрток в белый платок.

Уолтер лежал без сознания. Кровь всё ещё текла из предплечья, но не так сильно — я не задел артерию. Он выживет. Останется без татуировки. Со шрамом, который будет напоминать ему об этой ночи до конца жизни. Но выживет.

Я же не зверь. У меня есть правила.

Я наклонился к его уху и прошептал — хотя он вряд ли слышал:

— Если ты ещё раз приблизишься к ней — я вернусь. И сниму не только кожу.

Выпрямился. Вытер нож о его рубашку. Оглядел сцену — разбитая машина, кровь на капоте, бесчувственное тело. Красиво. Почти искусство.

Я достал телефон и набрал 911 — с его телефона, который выпал из кармана, пока он полз. Нажал вызов, бросил трубку рядом с телом. Пусть найдут. Пусть спасут. Мне не нужна его смерть. Мне нужно, чтобы он запомнил.

И чтобы она запомнила.

Общежитие Клуатра уже погрузилось в сон.

Я поднялся по стене легко, как делал это десятки раз. Старая водосточная труба выдержала мой вес. Третий этаж. Окно её комнаты.

Она не заперла его. Беспечность? Или подсознательное желание, чтобы я пришёл? Хотелось бы верить во второе.

Я проскользнул внутрь бесшумно. Комната тонула в темноте. Она спала — раскинув волосы по подушке, поджав ноги к груди, как ребёнок. Чёрное платье висело на спинке стула. Туфли брошены у кровати. На тумбочке — стакан воды и телефон.

Я постоял над ней. Посмотрел, как вздымается и опускается грудь под одеялом. Как дрожат ресницы во сне. Как губы чуть приоткрыты — те самые губы, которые целовали его.

Ты злишь меня, Бусинка. Ты очень, очень злишь меня. Но ты ещё узнаешь. Узнаешь, что никто не будет любить тебя так, как я. Никто не будет защищать тебя так, как я. Никто не осмелится.

Я достал коробку. Маленькую, бархатную — я купил её в ювелирном, когда ехал сюда. Внутрь положил свёрток с татуировкой, лепестки белых лилий — бабушкиных любимых, — и записку. Три слова.

«Следующий будет мёртв».

Поставил коробку на тумбочку. Рядом со стаканом. Так, чтобы она увидела её сразу, как проснётся.

Ещё раз посмотрел на неё. Наклонился. Почти коснулся губами её виска.
И исчез в ночи. Так же бесшумно, как появился.

Она узнает. Когда проснётся и увидит коробку. Когда откроет её. Когда увидит то, что осталось от её кавалера.

Она поймёт: я не шучу. Я никогда не шучу.

И она моя. Даже когда целует других. Даже когда делает вид, что меня нет. Даже когда лжёт себе.

Потому что монстры не отпускают свою добычу. А я — самый терпеливый монстр из всех, кого она когда-либо встретит.