Глава 30. Вместе

Мир возвращается постепенно, фрагментами, как собирающийся из осколков витраж. Сначала — ощущение собственного тела, тяжёлого, неповоротливого, почти чужого, как неудобный скафандр, который стал безнадёжно мал. Потом — холод. Пронизывающий, въедливый до костей холод мокрого асфальта, на котором она сидит, прислонившись спиной к шершавой кирпичной стене глухого переулка.

Лора почти буквально пытается научиться ходить заново. Она с усилием, словно поднимая нечто невообразимо тяжёлое, поднимает свою руку, смотрит на неё, переворачивает, сгибает и разгибает пальцы. Такие знакомые, и такие странно чужие. Она ставит одну ногу, потом, помедлив, вторую, и, опираясь обеими руками о влажную стену, пытается встать. Ноги не слушаются, дрожат мелкой, противной дрожью, как у новорождённого оленёнка. Она переставляет их, почти не чувствуя, как будто они принадлежат кому-то другому.

«Ну же, соберись, — мысленно отчитывает она себя. — Хватит. Ты слишком долго была просто ветром».

Она стоит, тяжело дыша, опираясь о стену, и смотрит на вечерний Истарен. С низкого, жемчужно-серого, почти перламутрового неба начинают падать первые, ленивые, крупные снежинки — пушистые, похожие на клочки белого лебяжьего пуха. Они бесшумно ложатся на чёрные, оголённые ветви деревьев, на блестящие от влаги крыши домов, на её тёмные, спутавшиеся волосы, и тают, оставляя капельки холодной, чистой воды на коже. Зима пришла. Сколько времени прошло? Она потеряла счёт — недели и месяцы слились для неё в один непрерывный поток информации, в бесконечный шёпот чужих мыслей и болей, которые она пыталась облегчить.

Лора косится в сторону своего дома, до которого рукой подать. Окно на её этаже горит тёплым, уютным, манящим жёлтым светом. Там — жизнь, её тётя, возможно, родители. Но идти туда ещё рано. Слишком рано. Она не готова к вопросам, к объятиям, к слезам. Не сейчас. Чуть позже, нужно прийти в себя. Она медленно, шатаясь, идёт по улице. Каждый шаг — усилие воли, приказ, который мозг посылает непослушным мышцам. Но с каждым шагом она всё лучше чувствует своё тело. К тому времени, как она доходит до полицейского участка, её походка уже почти уверенная.

Она толкает тяжёлую дверь и заходит внутрь, инстинктивно кутаясь в свою кофту и боясь пересечься с ним. С Кейраном. Он наверняка зол на неё, считает, что она бросила его. И, возможно, он прав. Она проходит к дежурной стойке.

— Можно мне листок и ручку? — её голос, который она не использовала так долго, звучит хрипло, надтреснуто и непривычно.

Дежурный офицер, усатый мужчина с усталым, одутловатым лицом, поднимает на неё сонный взгляд и на мгновение замирает. Он вглядывается ей в лицо, его брови хмурятся. Он определённо узнаёт её, но не может вспомнить, откуда, пожимает плечами и молча протягивает ей дешёвый блокнотный лист и шариковую ручку.

Лора быстро, почти неразборчивым, торопливым почерком пишет на листке адрес и имя — имя того самого главы секты, создателя искажённых, которых они поймали. Она складывает листок и передаёт его дежурному.

— Он — глава тех, кого поймали в лесу, — говорит она, и, не дожидаясь ответа или новых вопросов, быстро разворачивается и уходит, оставляя ошеломлённого офицера смотреть ей вслед, держа в руках странную записку.

Снег усиливается, превращаясь в густую, тихую метель. Лора идёт по улицам, и ноги сами несут её к знакомому, родному месту. Книжный магазин «Совиный Лист» уютно светится в наступающих синих сумерках, как маленький маяк в снежной буре. Она толкает дверь, и над её головой тихо и мелодично звякает колокольчик.

За прилавком, окружённая банками с травами, старинными книгами и связками сушёных цветов, стоит Рин. Она изменилась. Больше никакой кожаной куртки, никакой агрессивной, защитной энергии. На ней простая светло-коричневая кашемировая кофта и удобные белые штаны. Она поднимает голову от деревянной ступки, в которой что-то толчёт, и замирает.

— Лора?.. — шепчет она, её глаза наполняются слезами.

Лора пытается улыбнуться, но губы её не слушаются, получается лишь жалкое, дрожащее подобие улыбки. Рин, не говоря больше ни слова, облетает прилавок и крепко, отчаянно, почти до боли обнимает её. Лора обнимает её в ответ, утыкаясь лицом в её мягкое плечо и вдыхая знакомый, успокаивающий запах трав и чего-то ещё — спокойствия, силы и умиротворения.

— Мы так волновались... мы думали... — бормочет Рин, отстраняясь и вглядываясь в её лицо, словно боясь, что она — лишь мираж.

Из задней комнаты выходит Эврика. Она почти не изменилась, лишь в её глазах, кажется, стало ещё больше мудрости и света. Она не удивлена. Она смотрит на Лору и тепло, по-доброму улыбается.

— Я рада видеть тебя дома, дитя. Я знала, что ты вернёшься.

— А где Элвин? — спрашивает Лора.

— Элвин теперь с Адель, — отвечает Рин, возвращаясь за прилавок. — Они работают на какое-то магическое учреждение. Пытаются поддерживать баланс в этом сумасшедшем мире.

Рин предлагает Лоре чай, говорит, что у неё есть особые травы, которые помогут восстановить силы. Но Лора, улыбнувшись, качает головой.

— Мне пора идти.

Она медленно направляется к своему дому. Снег валит плотными хлопьями, укрывая город белым покрывалом. Она заходит в свой подъезд и недоумённо смотрит на почтовую ячейку. Та забита до отказа, из неё торчат уголки газет и рекламных буклетов. Тётя, видимо, ничего не забирала все эти месяцы.

Лора открывает ячейку и начинает вытаскивать скопившуюся, ненужную макулатуру. На холодный плиточный пол падает маленький, сложенный вчетверо, пожелтевший листок. Лора, зажав кипу почты под мышкой, поднимает его. Это записка. Знакомый, торопливый почерк. Марло.

«Лора. Я не знаю, прочтёшь ли ты это когда-нибудь. Прости меня. Я был слаб и напуган. Та часть меня, что сидела с вами за столом в подвале, была настоящей. Мне нравилось быть частью вашей группы. Прости, что я всё разрушил. Мне жаль, что мы больше никогда не сможем снова сесть за этот стол. Прощай. М.»

Лоре становится невыносимо грустно, и эта грусть чистая, светлая, без злобы. Он сам сделал свой выбор. Так же, как сделала и она свой. А теперь... как теперь смотреть в глаза тому, кто её, кажется, ненавидит? Она медленно поворачивается к лестнице, поднимает голову. И видит его.

На лестничном пролёте между первым и вторым этажом стоит Кейран. Он просто стоит там, в тени, и смотрит на неё сверху вниз. Она не знает, как долго он здесь. Её сердце пропускает один болезненный удар, а затем замирает. Он молчит. Но в его глазах, в напряжённой линии его плеч, в том, как он сжимает кулаки, — вся боль, всё одиночество и вся глухая тоска этих долгих, пустых месяцев.

— Прости, — шепчет Лора, её голос тонет в тишине подъезда. — Я... я не могла иначе. Мне нужно было помочь другим.

Он тяжело, почти беззвучно вздыхает. Затем медленно спускается по лестнице и, не сказав ни слова, не взглянув на неё, проходит мимо, к выходу из подъезда. Он будто ставит точку. Окончательную и бесповоротную. У Лоры сжимается сердце от ледяного страха потерять его. Она бросает всю почту обратно в открытый ящик и бежит за ним.

Он уже вышел на заснеженную улицу. Она распахивает дверь и видит его удаляющуюся спину. Он идёт намеренно быстро, оставляя на свежем, нетронутом снегу чёткую, одинокую цепочку следов. Лора бежит, её ноги несут её вперёд, её собственные, более лёгкие следы ложатся рядом со следами Кейрана. Она нагоняет его и хватает за рукав пальто. Он не сопротивляется, просто останавливается, но не оборачивается.

— Я не бросала тебя, — говорит она, задыхаясь от бега и подступающих слёз. — Никогда. Я была рядом. Я помогала. Но я... я боялась, Кейран. Боялась, что если снова приму свой человеческий облик, то не смогу стать энергией, чтобы помочь другим... или, что ещё хуже, не захочу снова ею становиться. Потому что быть здесь, в этом мире, рядом с тобой...

Пока она всё это торопливо, сбивчиво объясняет, боясь, что он уйдёт и больше никогда не обернётся, она не замечает, как он медленно поворачивается к ней. Он ничего не говорит. Он просто берёт её замёрзшее лицо в свои ладони, стирая большим пальцем снежинку, прилипшую к её щеке, наклоняется и целует её, прерывая рассказ.

Поцелуй поначалу робкий, неуверенный, полный боли, горечи разлуки и страха. А затем — всё более глубокий, страстный, отчаянный, словно они пытаются наверстать всё упущенное время, всю невысказанную нежность, всё отчаяние одиночества.

Когда они отстраняются друг от друга, чтобы перевести дух, Кейран снимает с себя своё тёплое, тяжёлое, пахнущее озоном и им самим пальто, и накидывает ей на плечи. Она только сейчас замечает, что её тело дрожит крупной, неудержимой дрожью. Ведь она одета совсем не по сезону, в промокшую от снега кофту и джинсы. Или, может быть, дело совсем не в холоде? Она смотрит в его глаза и видит в них не ледяную отстранённость, а долгожданное, тёплое, как огонь в камине, живое пламя.

Проходит месяц. Безжалостная зима кутает Истарен в плотное, белоснежное одеяло. Острые шпили старинных зданий покрыты тяжёлыми шапками искрящегося, словно бриллиантовая крошка, инея, а голые, чёрные ветви деревьев в парках превращены в замысловатое, хрупкое ледяное кружево. Воздух морозный, чистый и звонкий, он пощипывает щёки и заставляет глубже прятать нос в шарф. Каждый шаг по хрустящему, нетронутому снегу, выпавшему ночью, отдаётся в утренней тишине гулким эхом.

Лора, кутаясь в новое, тёплое пальто, которое они выбрали вместе с матерью на прошлой неделе, заходит в свой подъезд. Она стряхивает с ботинок налипший снег, заглядывает в свою почтовую ячейку и снова — та же картина. Старенькая металлическая дверца сдерживает напор газет, рекламных буклетов и каких-то официальных с виду писем. Она с тихим, картинным вздохом достаёт свой ключ, открывает ячейку и выгребает всю эту накопившуюся макулатуру.

— Тётя Ирис, ну почему ты снова не забираешь почту? — жалуется Лора, входя в тёплую, пахнущую свежей выпечкой и корицей квартиру. Она сваливает кипу бумаг на комод в прихожей, намереваясь разобраться с ней позже.

Ирис, сидящая в своём любимом кресле с вязанием в руках, поднимает на неё свои усталые, но полные тепла глаза.

— Ой, милая, прости, — вздыхает она, откладывая спицы. — Это уже привычка, никак не отвыкну. Знаешь, когда ты... пропала, моя сестра, мама твоя, всё время говорила мне по телефону, что с тобой всё будет хорошо, что она чувствует это сердцем. А письма-то всё шли и шли. От волонтёров, от каких-то совершенно незнакомых, сочувствующих людей, от полиции... Все хотели помочь в поисках. А я смотрела на этот забитый ящик и не могла его открыть. Мне казалось, что если я достану эти письма, то признаю, что ты и правда пропала, понимаешь? Так и привыкла. Пусть лежит, думаю. Лора вернётся и сама разберёт.

Лора молчит, но понимает это. Она выходит из квартиры, и в этот момент в соседнюю квартиру заходит её сосед. Его радостно встречает у двери пушистый, белоснежный Зефир, который тут же начинает тереться о его ноги, выпрашивая порцию ласки.

— Добрый день, Лора! — улыбается он, наклоняясь, чтобы почесать кота за ухом.

— Добрый, — кивает Лора, улыбаясь.

Она спускается по лестнице и выходит на улицу. Морозный воздух бодрит и проясняет мысли. Она неспеша идёт по заснеженным улицам в сторону полицейского участка. Теперь она ходит туда почти как на работу. Или, скорее, в гости к единственному вампиру, который понимает её без слов.

Участок живёт своей обычной, немного сонной жизнью. Лора проходит вглубь, кивнув знакомому дежурному. Она ищет глазами Кейрана, но его в кабинете не видит. Зато видит Ив. Она стоит у кофейного автомата и яростно, хоть и вполголоса, спорит с молодым, нагловатым на вид офицером по имени Стивенс.

— Ив, ну что тебе стоит? — канючит он, всем своим видом изображая вселенскую усталость. — Начальник требует отчёт до обеда, а у меня мозг без кофеина не работает. Крепкий. С двумя ложками сахара. Ты же стажёр, это, вроде как, входит в твои обязанности.

— Мои обязанности — помогать в расследованиях и анализировать улики, а не быть твоей личной официанткой! — возмущается Ив, её тонкие косички у ушей подрагивают от негодования.

— Ну, — тянет Стивенс с неприятной ухмылкой, — ты же хочешь жить в отдельной студии? А за неё, между прочим, департамент будет платить аренду. А аренда — дело такое... сегодня платят, завтра — нет. Особенно если стажёр оказывается бесполезным в коллективе.

— Это называется шантаж, и это подсудное дело, — цедит Ив сквозь зубы, её глаза мечут молнии.

Стивенс лишь лениво пожимает плечами, уверенный в своей безнаказанности.

Лора подходит к ним.

— Привет, Ив. Не знаешь, где Кейран?

— О, Лора, привет! — Ив тут же остывает и поворачивается к ней. Её лицо мгновенно светлеет. — Он ушёл очень рано. Кажется, он что-то говорил... А, вспомнила! Просил передать тебе, если зайдёшь, что будет ждать у места, где ты впервые призналась, что неправа, — она хмурится, пытаясь понять. — Не знаю, что он имел в виду.

Лора тяжело, но счастливо вздыхает и улыбается. Она прекрасно знает, что он имел в виду.

— Спасибо, Ив. А ты, — она поворачивается к Стивенсу, и её улыбка исчезает, а взгляд становится холодным, как зимний ветер, — если хочешь кофе, автомат прямо перед тобой. Ещё раз услышу, что ты давишь на неё, — будешь объясняться с инспектором Хейном. Лично.

Стивенс бледнеет, бормочет что-то невразумительное и поспешно ретируется. Ив смотрит на Лору с благодарностью и восхищением.

— Спасибо.

— Не за что. Держись, — подмигивает ей Лора и выходит из участка.

Она идёт по хрустящему снегу в тот самый городской парк, который теперь кажется сказочным, заколдованным. Деревья стоят, укутанные в снежные шубы, а тишина такая, что слышно, как падают снежинки. Место, где она нашла Кейрана после встречи с Марло. Место, где она впервые перешагнула через свою гордость и извинилась, положив начало их хрупкому союзу.

Он ждёт её там, где и обещал. Стоит у замёрзшего, покрытого толстым слоем матового льда пруда, глядя на своё тёмное, нечёткое отражение. Он одет в длинное чёрное пальто, и на его фоне падающий снег кажется особенно ярким и живым. Он слышит её шаги, но не оборачивается, давая ей возможность подойти.

— Теперь ты от меня убегаешь? — спрашивает Лора, подходя и становясь рядом с ним. От него пахнет морозом и чем-то неуловимо знакомым, что она уже ассоциирует только с ним.

— Имею право, — говорит он, и в его голосе слышны обиженные, почти мальчишеские нотки. Но он всё же медленно поворачивается к ней. На его тёмных волосах и ресницах тают снежинки.

И прежде, чем она успевает что-то сказать, Кейран делает шаг и притягивает её к себе, заключая в крепкие, тёплые, надёжные объятия, пряча её замёрзшее лицо от ветра у себя на груди, вдыхая запах её волос.

Они стоят так долго, молча, посреди заснеженного, безлюдного, спящего парка. Лишь снег падает с серого, бездонного неба, укрывая их, словно саваном, и весь мир, кажется, замирает вместе с ними, давая им эту бесконечно драгоценную минуту тишины и покоя. Он не говорит ни слова о любви. Она не говорит ни слова о вечности. Им это не нужно. Они просто есть. Здесь. Сейчас. Вместе.