Глава 4

– Я знаю, что ты уже очнулась.

Вот вредный дед, все-то он заприметит! Я и правда несколько минут лежала, просто приходя в себя и прислушиваясь, вдыхая ароматы речной воды, дыма, хвои... Я будто прожила целую жизнь, там в интернате, и теперь мне требовалось сложить две мои жизни воедино, понять, где правда, а где видения.

– А не все ли равно? – спросил старик. – Ты прожила и ту, и эту.

Мысли он читает, что ли? Я села, прислонилась спиной к бревну. Здесь все так же царила безлунная ночь: тихая, теплая. Колыбельной леса вторил камыш, костер почти прогорел, и пролитый отвар давно высох.

– Я помню, как звезды падали, – негромко произнесла я, повернувшись к нему, – а сейчас будто и не было этого... Чем вы меня опоили?

– А не все ли равно? – повторил он, и глаза его заискрились лукавством, значит, ответа не дождусь.

– И что дальше?

Старик пожевал губами, прищурился, вглядываясь в мое лицо. Протянул руку, цепко ухватил за подбородок шершавыми пальцами, повертел из сторону в сторону. Я мотнула головой и вздернула верхнюю губу, а дед рассмеялся, отпустив меня.

– Догадайся!

– Ну и догадаюсь!

В конце концов, все здесь испытание, а то, что я не всегда понимаю его смысл и сам процесс – это естественно. В магии много от науки, но еще больше того, что вообще за пределами разума – ее источник скрыт в человеке, тесно связан с его душой, и понять магию целиком невозможно, как порой невозможно понять самого себя. Я обхватила колени руками и уставилась в пламя. Неяркое, мягкое, оно убаюкивало нежным посвистом, зачаровывало плавным танцем, согревало, и вскоре моя голова отяжелела, веки сомкнулись, и уже на границе сна я почувствовала, как старик накинул на меня свой плащ.

***

Вокруг расстилалась заснеженная степь. На севере, юге, востоке и западе – до горизонта и дальше – белел и сливался с белым же небом снег. Босые ноги утопали в нем по щиколотку, но холода почему-то не чувствовали, лишь легкое даже приятное пощипывание.

Ветер проносился над бледно-золотыми гривками высохшей травы, пригибая их и наполняя мир вкрадчивым шелестом-шепотом. Я вслушивалась в него, будто бы он и правда мог поведать нечто важное. Может быть, как вернуться к костру на речном берегу? Нет. Туда мне рано. Я чувствовала это. Тогда что же? Я опустила взгляд и увидела, как прямо от того места, где я стояла, побежали цепочки звериных следов. Заячьи, лисьи, медвежьи; следы копыт и следы волков; тонкие строчки, оставленные лапками хорьков, и аккуратные – мышек. Отпечатки птичьих лап с мазками перьев, пятипалая вязь с четким оттиском пяточки... Следы исчислялись сотнями, они сливались, перекрывали один другой, смешивались и где-то далеко-далеко впереди расходились. Всматриваться в них было бесполезно, да и от белого сияния в глазах нарастала резь, поэтому я смежила веки и пошла вперед, ориентируясь сначала на слух, а потом и на запах. В морозном, сухом воздухе он появился незаметно. Влился тонкой ноткой мускуса в степную сладкую свежесть и становился сильнее с каждым шагом, пока наконец не заслонил собой все. Тогда я открыла глаза и огляделась: равнина плавно перетекала в холмы-курганы, невысокие, сглаженные, старые. След, оказавшийся волчьим, обрывался у дуба. Он вырос настоящим исполином – и десять человек не смогли бы обхватить его ствол! – могучие толстые ветви, лишенные листвы, подпирали небо. О таком дубе, наверное, и писал Пушкин – на нем легко было представить и русалку, и кота-сказочника, и златую цепь. А у его корней, выпирающих из-под земли, зияло чернотой дупло высотой в человеческий рост.

– Ага... – пробормотала я, удивившись тому, как глухо прозвучал мой голос.

Спускаться во тьму не очень-то и хотелось, но и назад идти – тоже. Испытание на получение ипостаси продолжало удивлять. Интересно, Ивар так же попадал в какие-то странные истории не то из прошлого, не то из параллельной реальности, бродил по степи и лез в дупло? А что потом? Я переступила с ноги на ногу, сняла со стопы прилипший к ней бурый листочек. Если буду стоять – ничего не узнаю. Глубоко вдохнув, будто собиралась нырять в прорубь, я шагнула внутрь дуба.

Конечно, ничего особенного не произошло – лишь слепящий белый свет погас, подарив глазам долгожданное облегчение. Я продолжила идти, только уже не по снегу, а по холодной, чуть скользящей под ногами земле. Дорога шла под уклон, и постепенно он становился все сильнее, пока не оборвался неожиданной ступенькой. Сердце ухнуло в пятки, а я – вниз, не удержавшись от вскрика. Кое-как поднявшись, я продолжила спуск. С каждым шагом, с каждой минутой в этой промозглой, сжирающей звуки тьме в моей груди нарастала паника. Я снова и снова представляла себе, как в очередной раз оступившись, я сворачиваю себе если не шею, то ногу, и не в силах продолжать путь – умираю. Или ход сужается, схлопывается, и я застреваю. И что тогда? Я правда умру или опять провалю испытание?

Впереди зажегся светляк выхода. Он напомнил мне тот, что горел наверху, когда я сидела у стены, мечтая, чтобы Гора допустила меня к испытанию. Криво усмехнувшись, я вытерла со лба пот и двинулась быстрее. Ползти внутри дуба мне уже осточертело, но вот чего я не ожидала, так это того, что выбравшись на свет, я окажусь в заснеженном лесу с ружьем на плече.

Все ближе и ближе звучал лай собак, трещали ветки, не выдерживая натиска обезумевшего от страха зверя. Вдали грохнул выстрел, потом второй.

Я стояла на поляне, на ветру трепетали красные флажки, их движение заворожило меня, пробудило в душе дрожь, и я пропустила момент, когда из-за деревьев выскочила волчица. Она заметалась – алая ткань пугала ее, – а потом увидела меня. На короткий миг наши глаза встретились, и я поняла, что не смогу.

Не смогу убить варварски загнанного, испуганного лаем, выстрелами, флагами зверя.

Волчица отвернулась и нырнула под веревку, натянутую между деревьями.

Стих лай, замер ветер.

– Эх ты! – голос старика разбил тишину. – Чего не стреляла-то?

Я стянула с плеча ружье, взглянула на приклад и разжала пальцы. Оружие упало в снег.

– Травля... Это подло.

– Хм! – он прищурился. – Нравишься ты мне! Давай попробуем еще раз!

***

И я снова стояла в лесу, но на этот раз не было ни лая собак, ни грохота выстрелов, ни треска ломающихся веток, лишь звенела морозная тишина. С поляны исчезли красные полотнища, между стволов больше не было веревок, снег лежал нетронутый. И я помнила, как оказалась на этой поляне. В первый раз, в интернате, я будто была другим человеком; во второй раз, в степи, я вспоминала все постепенно – и кто я, и зачем я здесь... А теперь я будто бы помнила все, но что-то казалось странным, настойчиво и тревожно скреблось в самом уголке сознания, а что – я не понимала.

Пошел снег. Он тихонько шелестел среди пушистых сосновых ветвей, среди березовых кос, до сих пор увешанных буро-желтыми сережками. Падал на сероватый плотный наст, возвращая ему свежесть и чистоту. Я прикрыла глаза и глубоко вздохнула, мир сразу же обрел глубину, которой мешало зрение – запахи раздробились, усилились; звуков стало больше – теперь я слышала далекий выстук дятла, сорочью ссору где-то за опушками и зарослями... и как ломается корка снега под тяжелыми лапами. Спокойствие, едва окутавшее меня, разлетелось клочьями – где-то рядом шел зверь, хищник. А если он учует меня? Я замерла, вслушиваясь. Вот он остановился, шумно принюхиваясь, и у меня даже сердце стало биться медленнее, словно зверь мог услышать его стук, а вот – снова двинулся вперед, все ускоряясь.

Учуял! Все-таки учуял!

Я распахнула глаза и бросилась бежать: петляя и подпрыгивая, стараясь умчаться как можно дальше, все быстрее и быстрее – лишь бы оторваться от преследования, лишь бы не слышать больше хруста снега под его лапами! На шаг я перешла только тогда, когда сил почти не осталось, но и тогда я продолжала двигаться – уже медленно, восстанавливая дыхание. Прислушиваясь, вглядываясь в окружающий лес, я совершенно не следила за направлением, и зря, потому что оказалось, что я описала дугу и вновь вышла к поляне.

Зверь за мной не бежал. Он остался на месте и ждал. Замер, затих, слился с природой, и когда я появилась, встряхнулся и вышел навстречу, клыкасто усмехаясь. Это был волк, нет, волчара! Огромный, с густой серой шерстью, лобастой головой, мощными лапами и умными желтыми глазами, которые, казалось, видели меня насквозь. От его взгляда у меня волоски на руках встали дыбом, а колени подогнулись – он ликовал, он жаждал крови, он собирался чествовать смерть! Мою смерть! И это осознание заставило меня вновь броситься бежать, но на этот раз у меня не получилось.

Волк нагнал меня в три прыжка, ударил лапами в спину, повалил в снег, окатив горячим дыханием, и меня затопил, погасив сознание, первобытный ужас. Ужас, знакомый каждому живому существу, ужас, сковывающий и заставляющий безропотно принять свою участь...

***

– Эх ты, – голос, раздавшийся надо мной, принадлежал старику. – И что мне с тобой делать?

Я медленно открыла глаза. Все тело ломило, особенно – левую руку и шею. Кажется, именно им больше всего досталось от чудовищного волка, и, кажется, испытание я провалила. Старик подленько захихикал, подтверждая мои мысли: и о том, что он их читает, и о том, что не справилась.

– Не знаю, – спина на попытку сесть тоже отозвалась болью.

Да что же там со мной произошло? Я не помнила ничего с момента, как оказалась в снегу, но догадки были.

– Он загрыз меня, да?

– Загрыз, – старик подкинул в костер ветку, и пламя фыркнуло искрами.

Я отодвинулась от костра, опасаясь, что в следующий раз они долетят до меня и обожгут. Каждый оборотень носил кольцо из кости животного, в которое он мог превращаться – чем больше колец, тем больше ипостасей. Первое мы получали в школе или семье, если она была, а вот остальные нужно было заработать. Никто не говорил, как именно, будто бы все и так все знали. Когда Ивар закончил испытание, он пришел на уроки без кольца, оно появилось спустя время, и теперь я поняла почему. Мастерам требовалось время выточить его.

– Надо было стрелять...

Старик снова засмеялся, но на этот раз не подло, а по-доброму. Похлопал меня по плечу и вновь подкинул веток в огонь. Во время испытания оборотень не только оказывался в странных ситуациях, он должен был...

– Считаешь их странными?

Я поджала губы:

– Интернат? Я не была там с четырнадцати, с тех пор, как пришла береста о зачислении в школу! Зачем...

– А ты подумай! – перебил меня старик, и в его голосе перекатилась далекая громовая угроза.

Больше всего мне хотелось скрестить руки на груди и отмолчаться, но дед прав – если понять логику испытания, причины, почему оно именно такое, то может получится и пройти его до конца?

Сначала была река. «Металась по берегу, как заяц в половодье...»

Потом интернат. Тиховецкова, так похожая на меня. Кусты, из которых мне хотелось по-заячьи выскочить прямо перед носом одноклассниц и задать стрекача.

Полная следов степь.

Дуб, ход и лес. Охота на волков. Охота, на которой я должна была выстрелить, убить зверя и забрать с собой его кость. Охота, на которой я побежала по дуге и вернулась к месту, с которого убегала. Как заяц, который вернулся к лежке, с которой его спугнули.

Старик пристально смотрел на меня, но я видела, что он улыбается.

– Я не должна действовать, как заяц. Не должна подчиняться инстинкту.

«И в последний раз я поступила с точностью до наоборот!» Стало до дрожи обидно, и на глаза навернулись слезы – так опростоволоситься! И в шаге от победы! В шаге от того, чтобы утереть нос Ивару и доказать всем и каждому, что я не обычный оборотень! Я взглянула на старика, вытерев лицо тыльной стороной ладони.

– Вы дадите мне еще шанс?

Он помолчал, а потом кинул в костер пучок неизвестных мне трав. Они заставили огонь с шипением взвиться и задымить.

– Не упусти его, девочка, – донеслось из-за дымной завесы прежде, чем мое сознание вновь погасло.

***

Лес. Шум ветра, запутавшегося в кронах. Запах снега и хвои. Морозное касание воздуха.

Шанс.

Я закрыла глаза и прислушалась, но в этот раз зверя рядом не было. Мир вокруг вообще оказался на удивление тихим и почти безжизненным: ни сорок, ни дробного топота полевки в прорытом ходу – лишь ветер. Можно ли назвать его признаком жизни? Мне стало тревожно. Я никогда раньше не чувствовала такой пустоты, находясь на природе. Даже горы – суровые, иногда даже жестокие – среди которых стояла школа ни разу не создавали такого эффекта. Я вспомнила величавый полет грифов, распотрошенные клестами шишки, быстрых стрекоз у озерных берегов... Ощущение пустоты в горах всегда было обманчивым; стоило сосредоточиться, стать внимательнее, а то и обратиться к ипостаси, частично ее изменив, как оно рассеивалось. Запахи и звуки, человеческому уху недоступные, проявлялись, и становилось понятно, что почти у макушки сосны белка лущит орешек, а у дальнего берега озера, скрытого туманной дымкой, ловит мелкую рыбешку оляпка.

И сейчас я тоже обратилась к ипостаси. Сначала лишь коснулась зайца, спящего внутри меня, чтобы расширить свои возможности: улучшить слух, обоняние, скорость реакций, но это не помогло. Лес оставался все таким же безжизненным, и более того, я чувствовала, что в этот раз стоять на месте бесполезно, зверь не придет. Позволив себе тяжело вздохнуть, я двинулась через поляну, стараясь держаться края. Ноги вязли в снегу, наст с хрустом ломался, мешая идти, а ветки цеплялись за дубленку, и в конце концов я не выдержала – сняла верхнюю одежду, стянула сапоги, бросила поверх них кофту и штаны, оставшись лишь в тонкой льняной рубашке. Ветер тут же стегнул по обнаженным ногам, огладил беззащитное тело, и мне показалось, что лес откликнулся дрожью. Будто он был хищником, предвкушающим поживу.

– Фигушки, – мрачно пробормотала я, закрыла глаза и сосредоточилась.

Зря я что ли столько тренировалась на уроках оборотничества? Заяц откликнулся сразу, он уже не спал – только и ждал, когда же ему наконец дадут волю, позволят захватить и изменить нелепое двуногое тело. Не-е-ет, дорогуша, не торопись, я здесь главная. Самое сложное в превращении удержать разум человека в теле животного как раз в момент смены ипостаси – боль ломает тело, кажется, что ты этого просто не переживешь, хочется отключиться, умереть, лишь бы не чувствовать, как разрываются мышцы и кожа, дробятся кости, лопаются и переплавляются внутренности. Но если отпустить контроль, то человеческий разум уснет и неизвестно, когда проснется вновь. Я теряла себя раз за разом, боялась боли, боялась провала, пока не нашла в боли и страхе силу...

Сосны вытянулись, устремившись в небо, кусты превратились в лесную чащу, а поляна – в поле. Мир стал огромным. Я повернулась одним бочком, другим, изучая пространство перед собой, умыла мордочку и только тогда побежала дальше. Снег отлично держал вес заячьего тела, я больше не проваливалась и не увязала, движение превратилось из пытки в наслаждение. Пожалуй, больше всего в ипостаси мне нравилась слаженная работа мышц, правда, только тогда, когда я забывала о том, как меня злит обличье зайца. Но сейчас я об этом не думала, ведь рядом не было ни одноклассников, ни наставников, никого, кого можно было бы стыдиться и кому завидовать. Я просто мчалась вперед, чувствуя легкий холодок на подушечках лап, острые ароматы смолы и хвои, перепрыгивая через невысокие препятствия и огибая те, что не могла миновать прыжком.

Запах волка я учуяла на границе леса, там, где он заканчивался, переходя в лесостепь. Деревья здесь стояли реже, и между ними почти не росло густых кустарников, среди которых я могла бы затаиться. Зайцу это не нравилось, он бился внутри, пытаясь перехватить контроль и вернуться в безопасную чащу, но я держала крепко, хотя это и давалось мне с трудом. Лапы сводило судорогами, зрение то обострялось, то пропадало, и тоже самое творилось с обонянием и слухом – все из-за того, что я не могла удержать баланс между человеческим и звериным. Наставник говорил, что одно из самых важных в искусстве оборотничества умений – это умение справляться со страхом животного, когда ты в ипостаси; почти всегда, услышав это, я хмыкала. Конечно, про себя, и, конечно, зря. Оказывается, в школе я никогда не испытывала настоящего заячьего страха, и именно поэтому у меня получалось его подавить. Зато сейчас ужас животного развернулся во всей красе, мешая мне трезво мыслить и оценивать обстановку. Пока я пыталась справиться с ипостасями, проваливаясь то в одну, то в другую, волк подкрался ко мне на расстояние прыжка и не стал ждать. Спасло меня чудо. Когда он бросился на меня, заячье тельце скрутило судорогой, почти выбившей меня из сознания, но сжавшей и сместившей так, что волчья пасть вхолостую щелкнула сбоку, схватив снега. Второго шанса могло и не быть, я поняла это даже не разумом, а чувством, и приняла решение, показавшееся мне единственно верным – превратиться в человека.

В страхе и боли скрыто множество возможностей, а в желании выжить их безграничность. Наверное поэтому превращение, обычно занимавшее несколько десятков полных боли и ужаса секунд, заняло у меня едва ли одну. Миг, и я уже не зайчишка, подмятый волком, а человек. Правда, все еще подмятый... Я что есть силы пнула зверя ногами, но тот только глухо рыкнул, дернувшись, и попытался ухватить меня зубами. Я успела только отвернуть лицо, подставив локоть, и руку тут же прошило болью, а щеки обожгло брызнувшей кровью. Вот дура! У меня не было никакого оружия, ни ножа, ни даже палки, и я так глупо рискнула рукой! Извиваясь, я пыталась выбраться из под волка, но только обзаводилась новыми ранами. Правое предплечье, плечо, ключица, разодранные когтями ноги, щека и бок; снег под нами таял от жара тел и крови, и сил у меня оставалось все меньше и меньше.

Наверное, это очередной проигрыш...

Я снова брыкнулась, мы перекатились по снегу, и мне под руку попалась палка. Неуклюже ткнув ею в бок волка, я неожиданно услышала, как он взвизгнул, а тяжесть, прижимавшая меня к земле пусть и не исчезла, но стала легче. Не теряя ни секунды, я снова ударила зверя, и снова, и снова, а потом изловчилась и, пихнув волку в рот палку-спасительницу, ухватила его за верхнюю и нижнюю челюсти. Зверь замотал головой, рыча и капая слюной, а я что есть силы развела руки, в попытке разорвать его пасть. В глазах потемнело от боли, правая рука онемела от плеча до кончиков пальцев, рык перешел в визг, а потом мир погас.

К счастью, ненадолго – до тех пор, пока я не столкнула с себя волчье тело. С трудом сев, я сгребла в горсть немного чистого снега и вытерла лицо. Кожу обожгло холодом, но это было даже приятно, потому что унимало грохочущую прямо внутри головы кувалду.

– Смотри-ка, справилась! – старикан возник прямо из воздуха, заставив вздрогнуть. – Молодец!

– Спасибо...

Подниматься я не спешила. Правая рука висела плетью, все тело ломило, и больше всего мне хотелось провалиться в сон, а проснуться в своей теплой мягкой постели, но прежде надо было как-то достать волчью кость.

В мерзлую землю передо мной упал широкий охотничий нож, уже освобожденный от ножен.

– Поторопись, – произнес старик.

Взяв оружие левой рукой, я неуклюже встала на колени, стиснув зубы, переждала приступ дурноты и принялась резать волчью тушу...