II

– Я...

Девушка замешкалась и не успела закончить, как немец подозвал другого, стоящего поодаль с чемоданчиком в руках, словно деревенский фельдшер. Высокий, худощавый, а лицо серое, даже на солнце будто прозрачное. Если кому-то тут и требовался врач, то лишь ему самому.

Фашист бросил мимолётный взгляд на девушку и опустил голову. Лицо скрыла низко опущенная фуражка. Не говоря ни слова, он быстро приблизился, неосторожно схватил Катю за рукав и потащил к дому. Она беззвучно раскрыла рот. Грязные от земли руки болтались в немой просьбе о помощи. От прикосновения по коже пробежали мурашки. Тело окаменело, разум захлестнула паника. Ком поднялся к горлу, сдавливая так, что ни звука не вышло, лишь толпа невысказанных слов метались в панике мыслей.

Она шла за немцем, быстро, не видя и не слыша ничего вокруг.

Любое прикосновение, будь оно без её согласия, вводило в ступор, но когда это делает немецкий оккупант, то всё в разы усиливается; когда переживания за свою честь резко переходят в переживание за собственную жизнь.

Светлое пространство горницы встретило девушку как-то особо, по-новому. Резко она перестала чувствовать себя хозяйкой. Под ярким солнцем из окна сильно виднелась паутина на потолке и пыль в воздухе. Солдат резко усадил Катю на ближайший деревянный стул, и тот легонько скрипнул под её весом. Он снял фуражку, отложив её одним аккуратным движением.

Её могли расстрелять в любую секунду, но Катю мучила мысль о беспорядке. Было по-настоящему стыдно, будто перед ней стоял не оккупант, а гость, которому она не посмела бы показать жилище в таком виде.

Под снятой фуражкой показалась его белоснежная копна волос, пробор посередине и уже отросшие волосы. Это была когда-то типичная немецкая стрижка, но уж вовсе запущенная. Видимо, эти немцы и в правду приехали с самого фронта.

Солдат мертвой хваткой вцепился в лицо девушки, отчего та дернулась назад, но холодные пальцы крепко сжались и не позволили ей отодвинуться. Он повернул её голову сперва вправо, потом влево, внимательно изучая.

– Folgen Sie Ihrer Fingerbewegung, – «Следите за движением пальцев».

Катя долго вдумывалась в слова, сжав брови. Зеленые глаза внимательно застыли в пятнадцати сантиметрах от её собственных. И выглядели они, будто что-то хищное, почти звериное. И они её съедят, уничтожат. Отчаяние тугой паутиной окутывало собой сознание от невозможности противиться.

– Следите за движением пальца! – громче повторил немец, и Катя сразу же выполнила приказ.

Врач, видимо, хотев поскорее с этим закончить, решил больше не пытаться разговаривать с ней. Тревога мелкими осколками рассыпалась внутри, почти физически заставив её ощутить напряжение.

Мужчина резко взял Катю за лоб и подбородок, затем расставил ладони, заставляя приоткрыть рот. Его большой палец оказался у девушки на губах.

– Was zum Henker ist das? – «Что это за хрень?» – тихо, почти шёпотом, проговорил немец и резко отстранился.

Катя перевела взгляд и увидела пепел. Пепел с её губ. Немец недолго вглядывался в следы на ладонях, скривив лицо. Вскоре его светлые брови расслабились.

– Для чего это? – вопрос прозвучал спокойно, почти тихо.

Она могла бы сказать, просто запачкалась в огороде, но это было бы слишком подозрительно. Оккупанты не любят лжи. Девушка нервно вздохнула и решила, что медлить с ответом нельзя.

– От насилия, – она понимала, что именно хотела сказать, но не знала этого слова на немецком: такому не было принято учить. Это когда-то не было тем, что могло бы понадобиться. – Gegen Schändung – «Против осквернения».

Он закивал и улыбнулся, затем отошел, всё так же рассматривая свои пальцы.

– Интересно, – врач задержал на ней взгляд, покачал головой, схватил фуражку и вышел, прихлопнув за собой дверь с чемоданчиком в руке.

Катя почувствовала резкое облегчение, наполняющее и тело, и весь её дом, когда входная дверь захлопнулась. Она услышала, что он крикнул офицеру, стоящему у забора, что девушка абсолютно здорова.

Напряжение улетучилось, и Катя отклонилась спиной назад, прикрыв глаза. Ржавый гвоздь царапнул лопатку. Каждый раз, задевая его, она злилась не на гвоздь, а на отца: не успел забить как следует, не успел привести дом в порядок. А на самом деле – не успел попрощаться, не успел предупредить. Он всегда знал, что сказать, особенно о войне, особенно резко. Но умер до оккупации. Тогда Катя была в Могилёве. Праздновала двадцать первый день рождения, ничего не подозревая. А дома её ждала мать с тихой, уже остывшей болью.

Сейчас ей уже двадцать два, но сожаления о потерянном времени, которое она могла бы провести с ним, по-прежнему цеплялись болезненными мыслями. Катя улыбнулась, открыла глаза, осматривая всё тот же дом: символ памяти о нём.

Воспоминания прервались, когда девушка заметила, как лучи утреннего солнца заиграли на стенах. Тут же последовали два резких стука в дверь. Не дожидаясь ответа хозяйки, двое мужчин вошли внутрь. Катя на момент застыла. С новой силой в ней возрастало чувство назревающей тревоги, но она сжала зубы. «Отвечай только на вопросы. Не выдавай страха», – так учила когда-то тётя.

Медленно вынув сигарету из свежей пачки, она уставилась на незваных гостей.

Выглядят как рядовые солдаты, в полевой форме они чем-то даже напоминают наших красноармейцев. Не осталось в этих людях их «арийской гордости»: волосы не ухожено торчали, щетина покрывала обветренные лица. Такой небрежности Катя не видела ни у одного из прежних оккупантов – тех, что ещё не видали фронт.

У того, что повыше, лицо окропляли тонкие полоски белых морщинок, будто бы они были единственным, что не почернело на солнце. Такие были и у большинства жителей деревни.

Катя подожгла спичку и осторожно закурила, не отрывая глаз от солдат.

– Es würde nicht schaden, das Haus zu putzen, – «Не помешало бы здесь убраться», – сказал тот, что пониже, и посмотрел на Катю в ожидании ответа, которого не последовало.

Она разобрала лишь несколько слов, а затем сопоставила их в голове. Можно ли было считать это наглостью? Тревога смешалась с тягучим раздражением, когда немцы уже начали шарить по её комнатам.

– Ich nicht verstehe... по-немецки, – бросила она, нарочито запинаясь.

Пусть думают, что она дура. Тогда не станут ни расспрашивать, ни приказывать.

– Rauchen zu Hause? – «Курите дома?»

Солдат слегка удивился, снял фуражку и тут же уселся справа от Кати.

Хоть молодых людей и разделял стол, девушка начинала чувствовать напряжение, витающее в воздухе. Она отвернулась, пытаясь зацепиться взглядом за что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с немцем. Он же, напротив, пристально уставился на её рыжеватые пряди, выбившиеся из-под платка. Усмехнулся. Небрежно закурил. Его товарищ тем временем обхаживал комнаты в поисках лучшего места.

Выйдя из спальни её старшей сестры, он тут же объявил:

– Henry, es wird mir gehören, – «Генри, эта будет моей».

Немец поднял глаза, ещё раз окинул взглядом залитую светом комнату, стряхнул пепел и потянулся к занавескам. Придвинулся чуть ближе. Катя мгновенно вжалась в спинку стула, будто пытаясь слиться с ней.

Отвернувшись, он выдохнул едкий дым и сказал товарищу:

– Jens, bring die Lebensmittel mit, bevor sie weggebracht werden, – «Йенс, принеси продукты, пока все не разобрали».

Генрих устало глянул на боевого товарища. Неделя в этой глуши, а то и больше. Да ещё и в пыльной, запущенной халупе. Русские свиньи.

Взгляд скользнул по женщине напротив. Бледная, как после лихорадки, хотя ей, наверное, и тридцати нет. Сигареты сделали её лицо таким? Или война?

Лучше бы им дали другое жильё, но кто даёт солдатам право выбора? Сразу было видно, что в доме не было мужской руки. Её братьев и мужа наверняка призвали. Что-то в её присутствии тревожило, и он вдвойне жалел, что они не прикончили её, чтобы освободить дом. Глухое, неловкое стыдливое напряжение. Ещё и Йенс ушёл, оставив наедине с этой тишиной. Такое же чувство сжимало грудь перед наступлением «иванов», когда сидели в окопе, не зная, чего ждать из раза в раз.

Осмотр дома явно не станет лишним. Даже их бабы всегда стараются припрятать оружие. Умирать во сне Генрих не собирался.

Он шагал медленно, хватаясь взглядом за каждый уголок. Скрип под ковром, тихий, жалобный, заставил его замереть. Носком сапога он надавил на доску раз, другой... Потом приподнял край грубой, пёстрой ткани и увидел вход в подпол.

– Aufmachen, – «Открой». Генрих сбросил винтовку с плеча и ткнул стволом сначала в девушку, потом в пол. Переждав, пока она поймет его, он повторил твёрже: – Открой!

Девушка не отрывала взгляд от солдата и приподняла руки, будто успокаивая его. Пальцы и даже сами плечи коротко затряслись.

Осторожными тихими шагами она приблизилась, затем медленно присела и попыталась подцепить пальцами тяжелую крышку погреба, но та всё выскальзывала из её рук. Напряжение начинало нарастать, и Катя всё больше нервничала.

Прошлые оккупанты уже помогли деревенским хорошо усвоить правила, так что девушка знала, что было разрешено хранить, а за что следовал расстрел.

Наконец крышка поддалась и была отставлена к стене.

– Komm dorthin! – «Иди туда».

Солдат ещё раз указал Кате на вход в подвал, и та медленно ступила на крутые ступени. Сердце колотилось так, будто рвалось из груди.

Генрих, наклонившись, подметил, что пространство довольно просторное. При желании девчонка могла укрывать там партизан или прятать подпольщиков. Но следов пребывания людей не было.

Он разглядывал банки на покосившихся полках, когда из тёмного угла вырвался резкий женский крик. Генрих отпрыгнул, винтовка выстрелила. Пуля сорвала крышку с одной из банок, и металл звонко ударился о землю.

Быстро склонившись, он заглянул вниз.

Внизу Катя застыла, широко раскрыв глаза. Немец бросил последний взгляд по углам. Русые пряди падали ему на лицо.

– Крыса, – сказала она тихо.

Катя боялась сделать и шаг, но её испуг достиг апогея. Девушка нервно сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. Ей немедленно требовалось пересилить себя. Катя резко сглотнула и бросилась вверх по лестнице, схватив с полки пробитую банку с огурцами.

Под чутким взглядом девушка поставила банку на стол, оперлась на доски и тихо, почти беззвучно, рассмеялась. Истерично. Она видела, как дрогнул немец: его каменное лицо на миг перекосилось от испуга.

– Стрелок Ворошиловский, – прошептала она, прикрывая рот ладонью. – Пришей эту крышку себе на грудь вместо ордена.

Катя была уверена, немец не поймёт ни слова. Но Генрих резко вскинул голову, нахмурился и посмотрел на неё сверху вниз.

– Du vergisst, mit wem du sprichst, kleine Sau! – «Ты забываешь, с кем говоришь, мелкая свинья!»

Легкая улыбка на её лице вмиг пропала. Катя округлила глаза и замолкла.

– Was ist passiert? Warum hast du geschossen? – в дом забежал второй солдат. Он быстро скинул провизию и спросил: «Что случилось? Почему ты стрелял?»

– Habe eine Ratte erschossen. – «Застрелил крысу».

Генрих отвёл взгляд в сторону и закинул винтовку на плечо. Он открыл дверь в спальню Кати и, немного оглядевшись, повернулся на товарища:

– Ich werde hier sein, – «Я буду здесь».

Катя хотела было возразить и раскрыла губы в немом порыве, но погладила себя по руке и застыла. Они всё равно получат всё, что захотят...

Она тяжело выдохнула и вернулась к столу. Надо будет вынести вещи из комнаты. Незаметно, когда их не будет дома. Она пыталась успокоить себя мыслью, что многие в деревне квартировали у себя фашистов, и это не самое худшее, что могло случиться, но пустые утешения не грели.

– Принёс еду, вечером ужин, – сказал Йенс по-русски. Из-за сильного акцента Катя едва разобрала, что он сказал.

Йенс поправил темные волосы и достал из кармана три пачки немецких «Oberst». Он положил сигареты на стол и чуть придвинул к девушке:

– Это для тебя.

– Danke.