29

ужин, 1933

когда мой отец ел
его губы становились
сальными
от еды.
и когда он ел
то говорил о том, как
хороша
еда
и как
большинство других
не кушает
так же хорошо
как
мы.
он любил
вымакивать
то, что оставалось
на тарелке
кусочком
хлеба,
издавая в то же время
хвалебные звуки
скорее похожие
на полу-
хрюки.
он сёрбал свой
кофе
громко
булькая.
потом ставил
чашку
на стол:
"десерт? что -
желе?"
моя мама
вносила его
в большой миске
и отец
вычерпывал его
ложкой.
плюхаясь к
нему на тарелку
желе странно
хлюпало,
почти
пердело.
за ним шли
взбитые сливки,
целыми кучами
поверх
желе.
"а-а! желе со
взбитыми сливками!"
мой отец всасываал
в себя желе и взбитые
сливки
с ложки -
похоже было, что они
исчезают в
вентиляционной
шахте.
покончив с
ними
он вытирал
рот
огромной белой
салфеткой,
тёр жёстко
круговыми
движениями,
салфетка закрывала
ему почти
все
лицо.
после этого
вынимались
сигареты
Кэмел.
он зажигал одну
деревянной
хозяйственной спичкой,
затем помещал эту
спичку,
не погасив,
в
пепельницу.
еще сербок
кофе, чашку
на стол, и хорошая
затяжка
Кэмелом.
"а-а это была
хорошая
еда!"
несколько минут спустя
в спальне
на кровати
от той пищи, что я
съел
и от того, что я
видел
мне уже
было
плохо.
единственное
что было
хорошо -
это слушать
сверчков
снаружи,
оттуда
из другого мира
в котором
я не
жил.