Глава 1. «Красивая и страшная»

Я была в бешенстве, двигатель рычит, захлёбываясь турбонаддувом, а из выхлопной трубы вырываются злые хлопки — будто крошечный пулемёт. Меня трясло от злости и машина это понимала, где-то из души поднимался ужасный огонь, который мог сжечь всё на своём пути. Нарушая все правила, за которые местный шериф вряд ли бы меня оштрафовал — мы давние друзья со школы — я доехала до прибрежного автосалона. Если быть точнее, по большей части частной мастерской. Моё поколение назвало бы её андеграундной. Всё дело в том, что владелец этого места решил не убирать бар, вернее, барную стойку — она осталась с тех самых времён, когда салон только открылся и был чем-то вроде перевалочного пункта для своих.

Теперь часть мастерской по пятницам превращалась в бар, но не потому что им нужна была выручка с коктейлей, а потому что Фэско считал: нельзя выкидывать то, что напоминает, откуда ты пришёл.

За барной стойкой, как всегда по пятницам, стояли двое: Бренди — эффектная женщина с вечно пышной тёмной шевелюрой, которую она поправляла каждые пять минут, и Альма — тоже в возрасте, но на этом сходство заканчивалось. Если Бренди при виде меня начинала с материнской заботой протирать стойку и интуитивно двигать в мою сторону бокал, то Альма... Альма смотрела жёстко, оценивающе, будто прикидывала, сколько проблем я принесла с собой на этот раз.

— Ну и долго мне ещё ждать? — спросила я, уперев ладони в прохладное дерево стойки.

Бренди тут же натянула сочувственную улыбку и принялась наливать мне первую порцию, а Альма лишь хмыкнула, продолжая лениво протирать бокал:

— А то ты своего благоверного не знаешь. Прогноз, как и в прошлую пятницу, и в позапрошлую, недобрый, судя по звукам из бокса. Так что устраивайся поудобнее, Александра. Я рассчитаю тебя прямо сейчас и можешь добавлять в счёт ремонт твоей тачки. Заодно и нервы нам не трепли.

Передо мной нарисовался парнишка, который работает в этом салоне довольно давно — его подобрали с улицы, и вместо того чтобы участвовать в её делах, он решил помогать улице через ремонтные работы. И вот сейчас он стоял передо мной, явно караулил момент, когда я останусь без компании. Смотрит с таким видом, будто сейчас не бумажки подписывать, а свидание выпрашивать.

— Мисс Алекс, я тут это... бумаги принёс, — начал он, чуть запинаясь, но копируя манеру здешних обитателей.

— Вижу, что принёс, — я даже не подняла головы, но уголок губ дрогнул против воли. — Клади.

Он аккуратно, почтительно, выложил передо мной папку с чеками и регистрационным свидетельством. У него, как я понимала, уже была какая-то девчонка (в этом салоне семейные ценности вроде как уважали), которая ему сильно нравилась. Но, видимо, сегодня её смена не задалась, потому что стоило мне потянуться за ручкой, как эта самая девица выросла за моей спиной. Явно следила. Стоит, сопит так многозначительно, будто я тут не за машиной приехала, а как минимум увести у неё жениха планирую.

Я медленно, с наслаждением, поставила подпись, чувствуя затылком её взгляд, и протянула папку обратно парнишке.

— Спасибо... — он замешкался, явно хотел добавить что-то ещё, но девчонка за моей спиной кашлянула так выразительно, что он сдулся моментально. — Я это... пойду тогда.

— Иди, — я всё-таки позволила себе ухмылку. — А то твоя тень за спиной сейчас дыру во мне прожжёт.

Парнишка вспыхнул, пробормотал что-то невнятное и ретировался. Девица проводила его взглядом, потом зыркнула на меня — я ответила ей самой невинной улыбкой, на какую только была способна после второго коктейля, — и гордо удалилась следом.

Я откинулась на стуле. Бумажки с чеками, регистрационное свидетельство — всё как обычно. Если бы не одно «но»: к официальным документам прилипла маленькая записка, сложенная вчетверо, с неровными краями — явно вырвали из какого-то блокнота.

Почерк был кривой, детский почти. Буквы скакали, строчки ползли вниз, но старался он знатно. Я пробежала глазами первые слова, и во мне что-то дёрнулось, не от алкоголя, нет, от чего-то гораздо более опасного. От умиления.

«Мисс Алекс, вы мне очень нравитесь. Как девушка. И как друг тоже. Я знаю, что у вас есть парень, но я просто хотел сказать. Вы красивая и страшная одновременно. Я бы хотел быть похожим на вас. Только без каблуков. Эндрю».

Я перечитала дважды. Потом ещё раз.  Меня пробрал хохот, он громыхнул на пустынный зал.

Вот же дурак. Мелкий, наглый, и абсолютно безнадёжный дурак. Я аккуратно сложила записку обратно и сунула под регистрационное свидетельство — так, чтобы никто не заметил, но чтобы я знала, что она там.

Меня удивляет юношеская влюблённость, но это не мешает мне не по-детски утопиться в своих переживаниях. Сидя за барной стойкой, я начинаю одну за другой заливать в себя объёмные порции бренди. Первая пошла жёстко, обожгла горло, но я тут же потянулась за второй.

И тут меня отвлекает ещё один мужчина из этой ремонтной мастерской. Очень крупный, взрослый, с усами, он похож на сильного добряка из какого-нибудь детского мультфильма, но все мы знаем, какая у нас судьба. Он подходит неторопливо, тяжело опирается на стойку рядом со мной и просто кивает на мой стакан.

— Тяжёлый день? — спрашивает он без всяких предисловий.

— Тяжёлая жизнь, Фэско, — отвечаю я, пододвигая к нему бутылку.

Он хмыкает, одним глотком допивает то, что оставалось на дне, и молча удаляется обратно в сторону мастерской. За это я ему, если честно, благодарна — за то, что заболтал ровно на минуту, и за то, что не стал расспрашивать.

Я снова одна. Заказываю себе ещё, вливаю в себя какое-то невообразимое количество алкоголя и убеждаю себя, что это отличная подготовка к разговору, который мне предстоит.

Естественно, в голове всплывает крайний визит в соседний салон. Он из разряда элитных, глянцевых, про статус и ценник, и непонятно, как они до сих пор уживаются на одной улице с нашими. Тот салон — про престиж. Этот, в котором я сижу сейчас и методично догоняюсь бренди, — олдскульный, здесь платят за качество и за настоящие моменты, без позолоты.

Я со своим внешним видом, честно говоря, не особо вписываюсь в здешний контингент. Никакой байкерской расслабленности, никакой небрежности — на мне красивые кожаные брюки, такая же кожанка, футболка, которая то и дело сползает с плеча, чёрное бра, укладка, макияж, шпильки. По-хорошему с таким набором мне следовало бы сидеть в салоне напротив — где ценят престиж, статус и умеют подать себя, — но вместо этого я торчу здесь, жду парня, который всё ещё доделывает свою работу, и заливаю в себя одну порцию за другой.

Так вот, тот визит. Я приехала забирать одну из машин, которые мы выставляли на продажу, и мне нужен был именно этот салон, потому что заказчик упёрся: тюнинговаться только у них, точка. У меня, к несчастью, имелись знакомства, ведь я была лично знакома с владельцем этого места. Он пожирал меня глазами весь вечер — ощущения не из приятных, но мне было плевать, потому что цель стояла конкретная: забрать машину. И самое смешное: Эндрю тогда ещё был у них на побегушках. Я заметила его практически сразу — он оказался единственным живым лицом в этом гадюшнике, которое не пыталось меня задеть или облить грязью. Именно он выгонял машину из гаража, и именно ему я тогда сказала пересмотреть свои взгляды на жизнь. Потому что роста по такой «карьерной лестнице» у него не будет. Я уже знала, что этот салон сидит на трафике, знала, что Дрю не последний, кто забивает тачки под завязку, и это бесило меня особенно — когда речь шла о несовершеннолетнем пацане.

Я сказала, что поговорю с людьми из другого салона — где нет этой грязи, — и с теми, кто действительно сможет его защитить, так оно потом и вышло. Владелец этого места — тот самый грузный мужик, про которого я начала и не закончила. Его зовут Фэско. Когда-то он тоже был бандюгой, причём серьёзным, как и почти все, кто сейчас здесь работает. В большинстве своём это бывшие воры, которые отошли от дел. Хорошо ли это? Не думаю, что прошлое красит человека или возвышает его в чужих глазах. Смысл в том, что каждый из них в какой-то момент сделал выбор в пользу своего будущего. И я этот выбор уважаю.

Кстати, о выборе. Пока я сидела и заливала в себя уже не помню какой по счёту стакан, перед глазами так и стояла эта чёртова сцена : та самая блондинка из элитного салона напротив – ведь видела их вместе буквально неделю назад, когда моя злость ещё не достигла точки кипения. Сначала не придала значения, просто отметила краем глаза: Джейс о чём-то болтает с ней у входа в их пафосный стеклянный куб. Ну мало ли, думала я тогда, может, по работе. Проблема в гнили этого места — о чём вообще можно было разговаривать. С ней? Мы не знакомы, она появилась в этом месте уже после меня.

Сама догадка, что он мог сойти с дороги, которую мы выстилали вместе, вызывала во мне чёрную, удушающую ярость. Я смотрела на неё мысленно — на эту светловолосую фарфоровую куклу, имени которой даже не знаю, — и ненавидела не её. Его. За то, что заставил меня думать об этом. За то, что молчал. За то, что я, блядь, переживаю.

Я катала эту мысль у себя в голове, и чем дольше длилось моё ожидание, тем сильнее внутри закипало. Он знал, что я здесь. Не мог не знать — моя Альфа ревёт так, что мёртвого разбудит. И всё равно не торопился выйти. Не торопился встретить. Просто оставил меня тут — с баром, с администраторшами и с моими собственными мыслями.

И вот, пока я в очередной раз прокручивала это в голове, пытаясь не сорваться на крик, прямо передо мной материализовался он. Собственной персоной. Я только успела дочитать дурацкую записку Эндрю, и весь воздух из лёгких выбило одним лишь его видом.

Джейсон Бенджамин Корвин собственной персоной. Чёрт бы его побрал.

Он шёл ко мне через полупустой зал, и я на секунду забыла, за что злюсь. Просто потому что он, сука, красавец. Невероятной, почти неестественной красоты, от которой у меня до сих пор перехватывало дыхание, хотя мы знакомы уже семь лет. Его чёрные, смоляные волосы, стянутые в небрежный пучок на затылке, из которого, как всегда, выбилась прядь — вечно она ему мешает, вечно падает на лицо. Весь перемазанный мазутом и машинным маслом, в простой чёрной майке, которая натягивалась на широких плечах при каждом движении, и в этих дурацких рабочих штанах с лямками, похожих на комбинезон. Он выглядел так, будто только что вышел из-под капота, и в то же время так, словно ни одна грязь этого мира не способна была по-настоящему его испачкать.

Я собираю бумаги в стопку, прячу записку Эндрю под регистрационное свидетельство и выдавливаю из себя игривую улыбку — так, словно меня не бесоебило последние полчаса в ожидании. Пусть думает, что я тут скучала за баром, а не накручивала себя до состояния тихой истерики. Я пьяна ровно настолько, чтобы притворяться, будто всё в порядке, и ровно настолько, чтобы в любой момент сорваться в штопор. В конце концов, он всё равно решит — он всегда решает, даже когда я сама не знаю, что именно надо решать. Он подходит к высокому стулу, на котором я сижу, обнимает меня за талию и нежно, шёпотом, говорит на ушко:

— Я схожу в душ, и мы поедем. Я вижу, ты тут уж развлекаешься, жаль — без меня.

Я отвечаю так же игриво и так же шёпотом, но внутри всё сжимается — потому что я больше не могу откладывать этот разговор:

— Я пойду с тобой.

— В душ? Ты же испортишь свой макияж.

— Он такой же водостойкий, как и всегда. Думаю, в целом, выдержит, — в моём голосе проскальзывает злостное презрение, на которое он, как мне кажется, не обращает внимания.

— Ну, тогда не пугайся, у нас не курорт.

— Как-нибудь выдержу, — отвечаю уже без должной нежности.