Часть I. Глава 6.

Коррекционная школа-интернат №5. Год спустя.

Стены были цвета выцветшей глины. Воздух пах дезинфектантом, дешёвой капустой и запертой тоской. Для Даниэля год распался на циклы: подъём под резкий звонок, завтрак в столовой под пристальными взглядами надзирателей-петёркцев (бывших военных с тупыми, жестокими лицами), «корректирующие» занятия — попытки подавить зверя с помощью унижений, монотонного труда и холодных душевых, короткие прогулки по асфальтовому двору, огороженному колючей проволокой.

Физически было тяжело. Душевно — невыносимо. Но у Даниэля был секрет. Его спасение, его реальность.

Она начиналась по ночам, когда в коридорах затихали шаги, и только сквозь решётку на окне падал тусклый свет луны. Он ложился на жёсткую койку, сжимал в кулаке тёплый камень кулона (его чудом не нашли при обыске, он спрятал его в потайном шве матраса) и закрывал глаза. И тогда приходил он.

Сначала это были просто воспоминания. Голос Ридлера на стадионе: «Ты можешь». Тёплые пальцы на его затылке, застёгивающие замочек. Золотые глаза, полные понимания в школьном дворе. Но постепенно воспоминания оживали, обрастали плотью, выходили за рамки пережитого. Его разум, изголодавшийся по доброте, по чувству значимости, начал творить свою собственную реальность.

Встречи.
Они происходили в библиотеке — не той, мрачной школьной, а в той, фантастической, из старого особняка, с бесконечными стеллажами и мягким светом ламп. Ридлер сидел в кожаном кресле, он был в своём тёмном жилете, и улыбался своей усталой, мудрой улыбкой.

— Ты держишься, мой мальчик, — говорил он, и его голос был таким реальным, что Даниэль чувствовал мурашки на коже. — Эта школа — всего лишь испытание. Закалка. Ты станешь сильнее. Для нашего дела.

— Я скучаю по тебе, — шептал Даниэль в своих фантазиях, подходя ближе.

— И я по тебе. Каждый день.

Поцелуи.
Они были разными. Сначала — нежные, почти отеческие, в лоб, когда «Ридлер» гордился его успехами в контроле над зверем (на деле — в умении полностью скрывать любые проявления). Потом — на щёку, когда Даниэлю было особенно одиноко после «процедур» с холодной водой и электрошоком низкого напряжения, которые должны были «усмирять волка». А потом… Потом в его фантазиях они становились другими. Ридлер прижимал его к стене воображаемого переулка, но теперь не для спасения, а чтобы ощутить близость. Его губы находили губы Даниэля — сначала с вопросительной нежностью, потом со страстью, которую подросток приписывал этому загадочному мужчине. Это были поцелуи, полные тоски и обещания будущего, где они будут вместе, где Даниэль станет его правой рукой, его героем, его любовью.

Интимные связи.
Они не были откровенно физическими в подробностях — слишком неопытен был Даниэль. Но они были осязаемы в чувствах. Это были фантазии о доверительных разговорах ночью, когда «Ридлер» делился с ним своими страхами и мечтами. О том, как он обнимает его сзади, положив подбородок ему на голову, глядя на карту их будущих действий. О прикосновениях — к руке, к волосам, к спине — которые говорили: «Ты мой. Ты не один. Мы — одно целое». Это была глубокая, всепоглощающая эмоциональная интимность, замешанная на обожании ученика к учителю и смутном, пылком влечении юности. В этих фантазиях Ридлер был не манипулятором, а спасителем, единственным светом в кромешной тьме.

Он жил в двух мирах. В реальном — был послушным, апатичным заключённым, который научился не высовываться, не проявлять эмоций, загоняя своего волка так глубоко, что тот почти перестал подавать признаки жизни. А в ночном, внутреннем — он был любимым, важным, нужным. Он строил планы. Как найдёт Ридлера, когда выйдет. Как докажет, что стал сильнее. Как они вместе будут менять мир. Кулон на его груди (когда он мог тайно его надеть) был не просто камнем. Он был связью. Доказательством того, что всё это — не сон. Что Ридлер ждёт его. Что однажды дверь его камеры откроется, и на пороге будет стоять он, с той же усталой улыбкой, и скажет: «Пошли домой, Даня. Твоё обучение окончено».

***
Когда ему сказали, что у него будет посетитель, его сердце ёкнуло дикой, иррациональной надеждой. «Он пришёл. Ридлер нашел меня.»

Но в посещаемой комнате, за столом, под наблюдением надзирателя, сидел Конор.

Надежда рухнула, оставив после себя горький осадок. Даниэль сел напротив, не глядя на брата. Конор изменился. Выглядел старше, измождённее. В его глазах, всегда таких ясных, теперь плавала какая-то тёмная, неспокойная глубина.

Они говорили о пустяках. О еде. О режиме. Конор спрашивал, не обижают ли его. Даниэль монотонно отвечал «нет». Тишина между ними была густой, неловкой. И за спиной Даниэля, прислонившись к стене, стоял он. Его Ридлер. Тот, из его фантазий. Он был здесь, в этой комнате, как всегда, когда Даниэлю было тяжело. Он смотрел на Конора с лёгкой, печальной усмешкой, потом перевёл взгляд на Даниэля, и его глаза говорили: «Терпи, мой мальчик. Скоро всё кончится. Мы будем вместе». Даниэль почти физически чувствовал его поддержку.

И тогда Конор, после долгой паузы, глядя в стол, произнёс:
— Даня… о Руке. О Ридлере. Ты всё ещё думаешь о нём?

Даниэль насторожился. В его фантазии Ридлер у стены тоже выпрямился, его выражение стало внимательным.

— Что о нём? — глухо спросил Даниэль.

Конор поднял на него глаза. В них была неподдельная, сырая боль.

— Он мёртв, Даня. Тот вечер… в особняке. Я убил его. Он был опасен, он… — голос Конора дрогнул. — Мне пришлось.

Мир не замер. Он рассыпался.

Слово «мёртв» прозвучало не как факт, а как заклинание, разрывающее ткань реальности. Даниэль уставился на Конора, не понимая. Его мозг отказался обрабатывать информацию. Он медленно, очень медленно, повернул голову туда, где только что стоял Ридлер. Чтобы взглянуть на него. Чтобы увидеть его реакцию. Чтобы найти в его глазах опровержение, насмешку над словами брата, утешение.

Там никого не было.

Стена была пуста. Там, где только что отбрасывалась воображаемая тень, где он видел скрещенные на груди руки, усталую улыбку, золотой взгляд — была лишь голенная штукатурка цвета глины.

Исчез. Не растворился постепенно. Исчез мгновенно, как выключенное изображение. Без следа. Без прощания.

Впервые за весь год его внутренний Ридлер не просто не ответил. Его не было.

И тогда понимание обрушилось на Даниэля всей своей леденящей тяжестью. Волной накатила не боль, а сначала пустота. Абсолютная, всепоглощающая, космическая пустота. Он не просто потерял человека. Он потерял всё: смысл, надежду, любовь, будущее, свою вторую, настоящую жизнь. Тот, кто был его воздухом, его солнцем, его богом — никогда не существовал так, как он думал. А та его часть, что существовала, была мертва. Убита. Уничтожена. Навсегда.

Он не закричал. Не заплакал. Он просто сидел, глядя на пустое место у стены, и чувствовал, как внутри него что-то ломается с тихим, сухим щелчком. Как будто последний удерживающий его трос порвался, и он начал медленно, неотвратимо падать в бездну, которой не видно дна.

Его глаза, пустые и огромные, медленно вернулись к Конору. Но он уже не видел брата. Он видел только убийцу. Виновника этой пустоты. Источник всей своей боли.

— Вон, — прошептал он. Его голос был беззвучным, хриплым, как скрип ржавой двери. — Убирайся.

— Даниэль...

— ВОН! — Это уже был не шёпот. Это был хриплый, разорванный вопль, вырвавшийся из самой глубины его существа, из той пустоты, где только что умер последний призрак. Волк внутри, загнанный и затравленный, в последний раз взвыл от непереносимой агонии.

Конор побледнел. Надзиратель сделал шаг вперёз. Даниэль вскочил, опрокидывая стул. Он больше не смотрел ни на кого. Он повернулся и, шатаясь, пошёл к двери, которая вела обратно в его камеру, в его теперь уже окончательный, беспросветный ад. Его плечи были сгорблены, спина напряжена, но слёз на глазах не было. Там, где раньше жили фантазии и надежда, теперь зияла лишь чёрная дыра. И из этой дыры, холодной и безмолвной, начинал подниматься новый, страшный гость. Не горе. Не тоска. Ненависть. Белая, тихая, беспощадная ненависть. К Конору. К школе. К Суду. Ко всему миру, который отнял у него Ридлера.

А в кармане его серой робы, сжатый в белом от напряжения кулаке, камень кулона внезапно, на долю секунды, вспыхнул тусклым алым светом, как далёкая, угасающая звезда, прежде чем снова стать холодным и безжизненным.