Глава 6. Распад.

Утро пришло не как свет, а как тишина — более глубокая, чем ночь. Словно кто-то осторожно снял со всего мира звук, оставив только медленное, ритмичное дыхание спящей земли. Костёр доедал последние остатки своего красного жара, огонь лениво слизывал угли, как уставший старый пёс вылизывает пустую миску. Серебристая пыль на камнях казалась утренним инеем, хотя воздух тянулся влажным, почти парным теплом.

Дэн спал беспокойно, рывками, веки подрагивали — словно кто-то в его снах постоянно включал и выключал свет. Анна, не меняя привычного ритма, методично проверила повязку на ране: хирургический узел держался безупречно, края раны выглядели чистыми, никаких признаков воспаления. Её движения были настолько механически правильными, что внушали странную тревогу — как у швейцарских часов, которые идут слишком точно для дома, где давно никто не живёт.

— Температуры пока нет, — констатировала она с медицинской точностью. — Горячее питьё каждые два часа. Употреблять медленно, мелкими глотками.

Агнесс послушно сидела рядом с пострадавшим, нежно гладя пальцами алюминиевую кружку, словно волшебную лампу. На губах беззвучно шевелилась молитва, но паузы между словами становились всё длиннее и длиннее. Медный крестик, обычно согретый теплом пальцев, теперь лежал на груди холодной монетой.

Фрай поднялся первым, стряхивая остатки тревожного сна. Тело слушалось команд, а вот голова — категорически нет: внутри черепа жило стойкое ощущение, что он одновременно встал и не встал, что уже идёт куда-то и ещё сидит на месте, что каждое движение странно дублируется — как отражение тени в тёмной воде. Он подбросил в огонь сухую щепу, поправил сползающую полиэтиленовую пологу — и украдкой посмотрел на доктора Люиса. Тот как раз доставал из внутреннего кармана куртки плоский стеклянный флакончик: две крошечные белые таблетки под язык, осторожный глоток воды, значительная пауза. Анна бесшумно подошла, получила свою порцию лекарства, спрятала крупинку под языком. Никаких слов, никаких объяснительных жестов. Просто ритуал, который существует исключительно для них двоих.

— Что у нас на завтрак? — спросил Константин нехотя, будто ленился проявлять любопытство. — Консервы, как обычно?

— Есть немного сушёного мяса, — ответил доктор без малейшей паузы. — Поделите справедливо, с галетами будет вполне сытно.

Он говорил таким тоном, словно сам только что плотно позавтракал, хотя утро едва началось, а пакеты с групповыми припасами оставались нетронутыми.

— Главное — режим соблюдаем, — добавил Люис, словно произнося заклинание «всё под контролем». — Хроническая усталость неизбежно искажает восприятие. Это совершенно нормальное явление. Галлюцинации проходят естественным путём, когда человек полноценно пьёт, ест и спит. Элементарный закон биологии.

Он произносил слово «биология» с таким пиететом, словно это понятие обладало воинским званием.

Сэм молча надел походный рюкзак на плечи:

— Ещё раз пройдём по горному гребню. Посмотрим на пляж с другого ракурса.

— По нужде теперь ходим только по двое, — решительно бросил Фрай. — Даже... если требуется отлучиться на дольше. Никаких «проверить океан» в одиночку. Это окончательно.

Он взглянул на поднятую бровь Анны, ехидную усмешку Константина и нехотя добавил:

— Девочки с девочками, мальчики с мальчиками, разумеется.

Константин расплылся в язвительной улыбке:

— Как серьёзно заговорили наши командиры. Вчера было «кипятим воду», сегодня «облегчиться вместе». Завтра, видимо, будет категоричное «я сказал»?

— Завтра будет завтра, — спокойно ответил Фрай. — Сегодня мы ещё живы.

***

К полудню воздух стал заметно плотнее, вязким, как фруктовый кисель. По узкой бамбуковой тропе шли медленно, чтобы не расплескать напряжённое внимание. На пляже чёрный вулканический песок повёл себя неожиданно, как дрожжевое тесто: вздымался и опадал под ногами, оставляя углубления. Рядом с ними обломки разбившегося фюзеляжа лежали подозрительно аккуратно — словно их кто-то методично раскладывал руками для музейной экспозиции. На алюминиевых поверхностях виднелась та самая странная бахрома — тонкими нитями, как паутина, только не липкая от влаги, а... внимательная. Живая.

— Руками не трогать, — предупредил Сэм снова, как и в прошлый раз. — Это не геройство — элементарный здравый смысл.

— Я и не собирался прикасаться, — ответил Фрай, хотя пальцы предательски чесались, как при виде нераспечатанного письма.

По тёмному песку так же тянулись две отчётливые цепочки следов, уходящие в прохладную тень джунглей: босая человеческая ступня и рифлёная подошва кроссовка. Следы выглядели свежими. Определённо не вчерашними. Они осторожно размерили расстояние, оценили глубину отпечатков — и благоразумно свернули обратно. В голове Фрая сама собой сложилась непрошеная мысль: «Словно нас за нос водят по кругу». В этот раз они обследовали всё намного внимательнее, скрупулёзнее. Но по-прежнему не обнаружили ничего такого, что давало бы хотя бы малейшие намёки на местонахождение выживших пассажиров.

На обратном пути мир внезапно качнулся: Фраю показалось, что он одновременно идёт здесь, по лесной тропе, и по коридору своего бывшего офиса — над линолеумом, где лампы дневного света мерцают, и никто не поднимает головы, потому что «массовые сокращения — это определённо не про тебя». Он энергично заморгал, размял переносицу пальцами, и странное ощущение отпустило, но ушло неохотно, с сопротивлением.

— Всё в порядке? — коротко бросил Сэм.

— Остров проверяет швы в психике, — ответил Фрай словами самого Сэма. — Ищет, где слабые места.

Тот одобрительно кивнул, словно Фрай доложил ему оперативную обстановку, а не описывал собственное психическое состояние.

***

Базовый лагерь встретил их совершенно другой температурой — не воздуха, а общего настроения. Вокруг костра царила тишина, от которой одновременно хотелось говорить — и категорически нельзя было нарушать её. Дэн сидел ближе всех к огню, словно пытался согреться изнутри. Он улыбался слишком широко и слишком неестественно, словно скрывал истинные эмоции за этой улыбкой.

— Как дела? — осторожно спросил Фрай.

— Я просто великолепен, дорогой сударь, — бодро сказал Дэн, и голос его предательски дрогнул на слоге «ве-ли-ко». — Костёр поёт, вы это знали? Там есть тонкая музыкальная нота, мне кажется, это... ну, в общем, со мной всё в норме.

Константин сидел поодаль в густой тени, облокотившись спиной об пальму, с демонстративно сложенными крест-накрест руками:

— Он настолько «в норме», что скоро пойдёт проверять, откуда у музыкальных нот растут ноги. И не вернётся.

— Ты можешь хоть раз сказать что-то не из презрения? — устало спросила Агнесс. — Или ты презираешь всех нас в равной степени?

— Презирать всех подряд — это долго и энергозатратно, — лениво ответил Константин. — Начнём лучше с тебя. Тебе я даже благодарен. Ты держишь здесь свечку общественной морали, и мне не приходится этим заниматься. Экономия сил.

— Оставь её в покое, — тихо, но твёрдо сказал Фрай.

Константин сделал вид, что не расслышал предупреждения:

— Когда всё это закончится, мы будем считать не молитвы и не благие намерения, а живых людей. Сколько у тебя в копилке спасённых душ? Сколько реально выживших?

— Ты всегда рядом с огнём, — сказала Агнесс ровно, без злобы. — Только благодаря костру ночью не видно, что ты на самом деле мерзнешь.

Что-то в лице Константина болезненно дёрнулось. Он отвернул голову на минуту — то ли чтобы не отражало жёлтый свет, то ли чтобы не отвечать немедленно.

Люис разрезал повисшую тишину холодным тоном голоса:

— Днём — продуктивная работа, ночью — строгий режим. Межличностные конфликты откладываем в сторону. Усталость и сенсорная депривация разрушают психологические тормоза, мы этого не допустим. Вода регулярно кипятится, угли поддерживаются, дежурные посты — строго попарно. Галлюцинации — естественное следствие нервного напряжения. Всем это запомнить.

Он говорил доброжелательно и профессионально уверенно, как телевизионный диктор, и именно в этот момент Фрая накрыло мощной волной раздражения. За последние сутки слишком часто звучали фразы «это нормально», «это усталость», «это галлюцинации». Слишком много подозрительно одинаковых таблеток в чужих руках. Слишком много непроницаемой тишины в глазах у доктора.

— Нет, — сказал Фрай отчётливо. — Не запомнили.

Лагерь замер, как остановившиеся часы. Даже костёр на мгновение перестал потрескивать.

— Что именно «нет»? — мягко поинтересовался Люис.

— Нет, это не «галлюцинации от усталости». Скажи честно, доктор: что именно вы с Анной принимаете? Не надо про нормализацию давления. Что вы знали заранее, когда вели нас сюда? Почему вы остаётесь «чистыми», когда мы — нет? И какого чёрта здесь повсюду пахнет так, будто кто-то долго варил густой сироп из наших собственных снов?!

Люис выдержал паузу с безупречным профессиональным таймингом. Лицо его выражало усталость, но не злость — удивительно правильную, учебную усталость.

— Фрай, — произнёс он ровно, как объясняет сложное простыми словами. — Это элементарная биология. Повышенная влажность, хронический стресс, незнакомые раздражители. Бета-блокатор помогает мне не дрожать руками, чтобы не дрожали вы. Мы все находимся в одной лодке.

— В одной лодке? — Фрай шагнул ближе к доктору. — Тогда объясни: почему лекарства есть у вас с Анной, а у нас только «соблюдайте режим»? Почему ты постоянно называешь всё происходящее «нормальным», когда мы видим... — он поискал подходящее слово, нашёл самое простое, — ...это?

Анна встала между ними — не как человек, который собирается урегулировать конфликт, а как та, кто пытается не допустить его начало.

— Потому что если капитан начнёт раскачивать лодку, утонут абсолютно все, — сказала она холодно.

— Я не капитан, — ответил Фрай с нарастающим раздражением. — Я просто человек, которому холодно и которому крайне не нравится, когда ему методично врут в глаза.

— Мы тебе не врём, — тихо возразил Люис. — Ты просто очень устал.

Сэм осторожно положил широкую ладонь Фраю на плечо — без принуждения, только вес и тепло.

— Оставим на потом, — сказал он разумно. — Ты услышал главное: «мы все вместе». Остальные вопросы — после того, как переживём ночь.

Фрай отступил на шаг назад. Не принял объяснения. Просто отложил разговор. Слова накопились внутри, болезненной грудой. Он знал — обязательно вернётся к этой теме. И гораздо скорее, чем им всем хотелось бы.

***

Костёр медленно прогорел до красных углей, и только тогда вспомнили о необходимости поесть. Анна достала из рюкзака серые пакеты с лаконичной маркировкой «Field Ration». Сухие армейские буквы на упаковке выглядели надёжнее всех докторских речей о режиме. Внутри обнаружились прессованные брикеты каши, полоски сушёного мяса и пакетики с порошком для быстрого супа. Вода в котелке закипела крупными пузырями — словно сама жидкость протестовала против того, что ей предстоит растворить.

— А вот и высокая кухня подъехала, — протянул Дэн, с наслаждением вдыхая горячий пар. — В лучших ресторанах Парижа вам подадут абсолютно то же самое... только без картонной упаковки.

Он старательно всыпал сухую смесь в кипяток, размешал импровизированной палочкой, подул на ложку и сделал вид, что тает от кулинарного удовольствия. Но уже через секунду скривился:

— Ладно, откровенно вру. Это не еда. Это коллективное наказание за неизвестные грехи.

Кто-то тихо хмыкнул, но настоящего смеха не получилось. Даже у самого Дэна попытка рассмешить сорвалась на приступ кашля.

Агнесс благочестиво сложила руки на груди и прошептала короткую молитву. Только после этого попробовала кашу — и ела молча, словно боялась, что ирония Дэна или саркастическая усмешка Константина разорвут хрупкое ощущение тепла от простой горячей пищи.

Константин, наоборот, ел быстро и методично, как будто это были не продукты питания, а стратегический боезапас. В каждом его движении ложкой чувствовалось: он мысленно считает не калории, а шансы на выживание.

Фрай взял свою порцию и осторожно попробовал. Вкус оказался... никакой. Словно язык внезапно отказался выполнять свои функции. Он проглотил ложку каши, почувствовал тяжесть в желудке — и это показалось тревожнее любых галлюцинаций. «Если еда перестанет иметь вкус, что ещё я потеряю человеческого?» — мелькнула пугающая мысль.

Доктор Люис тоже ел свою порцию. Но перед тем, как отправить ложку в рот, незаметно бросил в кашу маленькую белую таблетку. Анна проделала точно то же самое — синхронно, как отрепетированная хореография. Остальные заметили эту манипуляцию, но промолчали. Только Фрай задержал на них внимательный взгляд — и у него внутри что-то окончательно защёлкнулось: их пища — не наша.

— Топливо, — философски заметил Сэм, доедая последним. — Всё остальное — лишние сентименты.

— Топливо, — мысленно повторил Фрай. 

Но когда глотал очередную ложку, ему казалось, что внутри оседает не питательная каша, а чистая пустота.

Огонь, который подкормили свежими дровами, бросал в их лица короткие жёлтые всполохи, словно пробовал каждого на вкус. В воздухе повисло странное, тревожное ощущение: они поели все вместе, но никакой общности в этом коллективном действии не возникло. Каждый ел исключительно сам за себя, и только безразличный костёр принимал всех одинаково.

Внезапно из глубины джунглей донёсся резкий звук — не громкий, но пронзительный, будто короткий человеческий крик. Все разом подняли головы. На первый момент показалось, что это кричит крупная птица. Но в следующую секунду в звуке отчётливо проступили человеческие интонации: плач — такой детский, голый и беспомощный, что у Агнесс задрожали пальцы на медном крестике.

— Птица, — слишком быстро сказал Люис. — Местная живность. Всё совершенно в порядке.

— Я отчётливо слышал плач, — тихо возразил Дэн. — Будто маленький ребёнок...

— Хроническая усталость, — резко отрезала Анна. — Нервная система автоматически берёт незнакомые звуки и переводит их в знакомые образы. Мозгу так проще обрабатывать информацию.

Фрай не поверил ни единому слову. В груди неприятным холодком осело предчувствие: если даже птицы на этом острове плачут, как люди, то, возможно, и люди скоро начнут петь, как птицы.

Константин усмехнулся в полголоса:

— Замечательный остров. Всё в нём предельно честное: сначала жрёт, потом поёт колыбельные.

***

Вечер медленно рассыпался разными типами дыхания. Каждый дышал по-своему: Дэн — рвано и неглубоко, Анна — идеально ровно, Сэм — тихо и экономно, Агнесс — с короткими паузами на бессознательное «Господи», Константин — как человек, привыкший отдавать приказы собственному телу. Фрай устроился ближе к кромке света — так легче думать и наблюдать. Мир чётко делился на «наше» и «их», и граница проходила на расстоянии нескольких шагов.

Константин неспешно пересел ближе к Агнесс. Сделал это едва заметно — как кошка, которая «всегда ходила именно здесь». Несколько фраз, обронённых вроде бы в пустоту:

— Тебе здесь страшно? Мне — тоже страшно.

Агнесс не отреагировала и тогда он продолжил с ухмылкой, даже не пытаясь скрыть подтекст:

— Страх — это химия. Но спасает не химия, а человеческое тепло. У меня есть тепло.

Агнесс крепче сжала медный крестик:

— У тебя не тепло. У тебя жар. И он не лечит.

— Зато прекрасно согревает, — сказал он и легко положил ладонь ей на запястье — словно просто придерживал чашку. Ладонь медленно скользнула выше по руке. Слишком уверенно, чтобы это было случайностью.

Она резко отдёрнула руку. Он продолжил свою игру — с хищной, расчётливой терпеливостью. Лёгкий наклон головы, полуусмешка, тонкие словесные обещания в духе «под защитой будет намного легче». Слова липли к коже хуже мокрой листвы.

— Убери руки, — попросила она. 

Без угрозы в голосе, без мольбы — просто констатация факта.

— Позови меня, когда созреешь для решения, — ответил он спокойно. — Я всегда буду рядом.

Он не ушёл на своё место. Остался сидеть рядом с ней. И ночная темнота за лагерем, куда обычно отходят «на минуту», внезапно стала опасной заслонкой.

Сэм молча оценил ситуацию, но ничего не предпринял. Фрай понял: Сэм ждёт, чтобы увидеть, кто первым перейдёт невидимую границу. В подобных деликатных вещах излишняя спешка ломает больше, чем спасает.

Тени вокруг костра сгустились. Константин наклонился ещё ближе к девушке, снова коснулся её руки — на этот раз без всякой игривости. На мгновение мир стал очень тихим, как бывает перед выстрелом. А потом прозвучал звук, который невозможно спутать ни с чем: короткий, злой вдох человека, которому причиняют боль.

Фрай поднялся на ноги, не размышляя. Два быстрых шага — и его рука железным кольцом сжала запястье Константина. Второй рукой он оторвал того от Агнесс, сделал шаг назад — и всем плечом ударил в грудь. Кулаком добавил в челюсть. Константин отлетел назад, тяжело ухнул, но даже падая, умудрился ухмыльнуться.

— Наш стихийный лидер наконец-то показал характер — не словами про «давайте вместе», а делом, — прохрипел он, медленно поднимаясь. — Поздравляю. Грубая сила сидит на тебе неплохо.

— Ещё раз тронешь её — останешься под деревом до рассвета, — сказал Фрай негромко, но очень внятно. — Без компании, без огня, наедине с лесом, который обожает знакомиться с новыми друзьями.

Константин усмехнулся ещё шире, вытер кровь с губы большим пальцем, внимательно посмотрел на красное:

— Победителей не судят историей. А проигравших вообще не считают за людей.

— Тебя обязательно посчитают, — тихо сказал Сэм, вставая рядом с Фраем так, чтобы Константин ясно увидел, чью сторону он принимает.

Тот презрительно фыркнул, но благоразумно отступил на безопасное расстояние. Не из страха — из холодного расчёта. Страх в нём, казалось, давно выжгли суровым жизненным временем.

Агнесс не плакала и не причитала. Сидела прямо, почти гордо. Но в её взгляде застрял такой грязный, болезненный отблеск, что медный крестик, казалось, стал холоднее льда. Она медленно поднялась и направилась к самому краю света, туда, где серебристая бахрома на металлических обломках казалась почти красивой — как иней на церковной резьбе.

— Агнесс, — предостерегающе сказал Фрай. — Не подходи близко.

Она остановилась всего на секунду. Потом осторожно присела на корточки. Взгляд был направлен не к людям, а к мерцающей пыли. В этом взгляде жила жажда — не воды, а чистоты. Той стерильной чистоты, которой иногда пахнет больница ранним утром: безжалостно, но спасительно.

— Они действительно чистые, — сказала она, и местоимение «они» относилось явно не к людям. — Они тихо поют. Никого не трогают, ничего не требуют, не смеются над болью. Там нет этой человеческой грязи.

— Там вообще никого нет, — жёстко сказал Фрай. — Там просто пустота.

— Пустота — это тоже одно из имён Бога, — ответила Агнесс, и голос стал странно лёгким, отрешённым.

Она провела кончиком пальца по серебристым нитям — совсем чуть-чуть — и поднесла палец к губам. Не вдохнула — просто прикоснулась. Словно причастие можно было получить у неживого камня. И тут улыбнулась по-настоящему, впервые с момента отъезда из порта. Эта улыбка всех обожгла.

— Агнесс! — Анна резко шагнула вперёд, но тут же остановилась.

В её глазах мелькнул вопрос — не медицинский, а человеческий: «уже поздно?»

Агнесс медленно закрыла глаза. Лицо словно оплавилось светом, которого не было в реальности, и стало почти детским, умиротворённым.

— Я слышу их голоса, — прошептала она. — Тихо-тихо, как шёпот ветра. Они зовут меня по имени. Говорят: «не бойся, мы повсюду — в воде, в листьях, в песке, мы внутри тебя». Это не зло. Это... словно ты наконец перестала быть совершенно одна на свете.

Дэн приподнялся на локте, в глазах застыл ужас, который не умеет говорить:

— Ты... что с тобой... Агнесс...

— Всё абсолютно нормально, — мягко, но твёрдо сказала Анна.

Но обращалась она не к Агнесс. К Фраю. Ко всем остальным.

— Это типичная реакция на запредельный стресс. Усталость, психологическая травма. Иллюзии — это не внешние силы, это мы сами.

— Хватит, — сказал Фрай, и сам испугался металлической твёрдости собственного голоса. — Хватит лечить нас красивыми словами, доктор.

Люис медленно поднялся с места. Его профессиональная усталость была безупречно отрепетирована.

— Я лечу вас единственно возможным способом — строгим режимом, — сказал он терпеливо. — И этот метод работает, пока вы ему не сопротивляетесь. Никаких мистических фантомов. Никаких потусторонних «они». Держим круг, держим дежурные посты. Эта ночь длинная, но не бесконечная.

— Для кого как, — прошептала Агнесс, улыбаясь в пустоту. — Для них время действительно вечное. И это прекрасно.

Константин негромко рассмеялся — коротко, беззвучно, как человек, которому наконец-то показали именно то, что он хотел увидеть: в любом мире всегда найдётся мягкое, уязвимое место, куда можно безнаказанно надавить.

— Сегодня ты её больше не тронешь, — предупредил Сэм. — Никого сегодня не тронешь.

Константин равнодушно пожал плечами:

— Сегодня — конечно, нет. А завтра посмотрим, сколько у вас этого спасительного «режима» ещё останется в запасе.

***

Глубокая ночь. Огонь больше не горел — отчаянно сопротивлялся угасанию. Дым поднимался неровными полосами, и в каждой полосе угадывалось чужое, враждебное движение.

Дежурные посты расставили молча. Константин — с Дэном (наказание это или проявление доверия — никто не решился определить), Фрай — с надёжным Сэмом. Анна осталась у бессознательного пилота. Агнесс сидела чуть в стороне от общего круга, как живой памятник, и тень от её неподвижной фигуры казалась неестественно чёткой.

— Держись за меня, — сказал Сэм, когда они вдвоём отошли к северной кромке лагеря. — Если мир начнёт распадаться на части — держись за меня мёртвой хваткой.

— Держусь, — ответил Фрай. И впервые по-настоящему понял, что эти простые слова — не про дружбу или взаимную поддержку, а про элементарное выживание.

Где-то слева от них серебристая пыль поднялась в неподвижный воздух тонкой, почти прозрачной вуалью и тут же бесшумно осела обратно. Остров, казалось, вздыхал — устало, но бережно, как старая женщина над больным ребёнком. Фрай прислушивался к ночным звукам и ловил себя на опасном желании: закрыть глаза и шагнуть туда, где обещали «тишину и покой». И одновременно — с силой ударить кулаком в эту соблазнительную тишину, чтобы она заорала от боли. Он боялся — не леса, не загадочного порошка. Боялся того, что однажды утром проснётся, посмотрит на товарищей и не сможет понять, кто перед ним: настоящие Дэн, Константин, Сэм... или их идеально скопированные двойники, чуть «не попадающие» по линии губ.

Костёр жалобно заныл, с трудом переваривая сырые щепки. Из тыла донёсся сдавленный смешок — Константин или уже не он. Анна тихо приказывала пилоту «дыши ровно», и пилот покорно слушался. Агнесс шептала совершенно новые слова, в которых больше не было святого имени Бога. Зато было «свет», «вода», «покой». И, что пугало больше всего, — там было местоимение «мы». И это «мы» категорически не включало их.

Фрай на мгновение закрыл глаза — и снова увидел родной офис. Белый неоновый свет, смех коллег без людей, шелест документов: «подпадает под сокращение». Резко открыл глаза — тёмный лес, живой глаз костра, серебристая мука на камнях. Выбор был предельно простым и одновременно невозможным: продолжать врать себе прямо сейчас — или терпеливо ждать, пока за тебя это сделают другие.

— Завтра, — сказал он Сэму решительно. — Завтра я задам ему все вопросы без исключения. Про таблетки. Про мифический «стресс». Про то, почему нас здесь заранее ждали.

— Завтра, — согласно кивнул Сэм. — Если эта ночь нас отпустит.

Ночь не ответила на условие. Она только прижалась к ним ещё ближе, как голодное животное. И где-то далеко, на пляже у чёрного песка, тонкая серебристая нить слегка дрогнула — как щупальце морского хищника в тёмной воде. Её никто не видел в темноте. Но утром все обязательно почувствуют последствия.