Часть 5: Кто вспахал плоть

Я проснулся в земле.

Не в гробу. Не в яме. Внутри.

Плотная, влажная. Как будто застывшая кровь. Я не мог дышать, но и не задыхался. Она дышала за меня.

Я слышал, как по мне ходят корни. Как вгрызаются в кожу. Как кто-то скребётся изнутри наружу, потому что я — не тело. Я — плод.

Я родился заново. В мокром, живом, осклизлом мире под чернозёмом.

И тогда — я вспомнил.

Когда я был маленьким, мы хоронили бабушку. Мне было шесть. Я тогда что-то шепнул в землю, наклонившись, пока взрослые отвлеклись. Мне казалось, если прошептать «вернись», она услышит.

А она услышала.

И не одна.

Я вылез из земли за школой. Грудь болела, как будто в неё вбили гвозди. Но я был жив. Вокруг — сумрак, и деревня выглядела по-другому.

Дома распухли. Стены трескались от влаги, из щелей лезли ростки — не растения, а мясные отростки, похожие на пальцы. Дворы ползали. Да, ползали. Я видел, как заборы дышат, как колодец шевелится, как скотный двор жрёт козу через крышу, втягивая её целиком.

Это была не деревня.

Это была гряда плодовых тел.

Артель телесных конструкций. Места, куда высаживают нас.

Юрка ждал меня на кладбище.

Он больше не был человеком. Он стал деревом. Из его рта торчал ствол, из глаз — корни, ноги поглощала могила. Но он всё ещё смотрел.

— Артём… я теперь понимаю. Мы — не люди. Мы — первая проба. Неудачная.

— Что?..

— Они сеяли нас, чтобы мы сеяли дальше. Но мы стали жить… отдельно. А теперь — вернулись. С ними. С тем, что под слоем. Под плотью.

Он протянул мне руку. В ней — что-то пульсировало. Комочек живого мяса с зубами. Оно открыло глаз. Он был — мой.

— Возьми. Это то, что ты оставил здесь в детстве.

Я бросил его и побежал. К центру деревни.

Там, где раньше была администрация, теперь — яма.

Глубокая. Как колодец. Только стены — не из земли. А из сросшихся тел. Кожа. Зубы. Глаза. И всё дышит. Всё смотрит. Всё шепчет.

— Мы тебя помним.
— Ты нас позвал.
— Ты нас не съел. Значит, ты пахарь.
— Сей нас дальше.

Я смотрел в эту пропасть.

И вдруг упал.

Я падал внутрь себя. Сквозь воспоминания. Сквозь чужие сны. Сквозь боль.

Вижу: мать, кормящая меня молоком, в котором плавают зубы.
Вижу: бабушку, несущую на спине чёрный пульсирующий мешок.
Вижу: старуху с кладбища, поедающую самого себя, чтобы родить себя заново.
Вижу: себя, идущего по ночной деревне, и из моих шагов вырастают чужие ноги.

В самом центре — он.
Корень. Рот. Сердце.

Не бог. Не демон. Голодающая Мать.

Из неё растём. Ею питаемся. Ей возвращаемся.
А когда боимся — рождаем её заново. В себе.

Она говорит без слов:

— Ты нас не съел. Значит, будешь сеять.

Я проснулся у себя в доме. В кресле.

Всё — будто ничего не было. Лето. Свет. Тишина.
Но я помнил.

Зинаида — уехала. Или так сказала. Юрка — пропал. ФАП — закрыт. Но дома стоят. Собаки лают. Люди ходят.

Только… иногда я вижу следы. Там, где их не может быть.
И слышу, как под полом что-то шевелится.
И чувствую: внутри меня зреет.

А однажды ночью я встал.

Открыл окно. Поднял футболку. И увидел, как из живота торчит росток. С белым глазом. Он смотрит.

Я не испугался. Просто улыбнулся.

Потому что теперь я знаю:

Некоторых не едят.

Некоторых оставляют.

Чтобы они посеяли остальных.