Часть 3: Голодные возвращения

На третий день мне приснился дед.

Не тот, что был живым. А тот, что теперь шатается по двору по ночам, заглядывает в окна и оставляет за собой мокрые следы.

Во сне он сидел в комнате на полу, прямо на линолеуме, и ел. Не торопясь. Смысло́вал чёрной грязью из кастрюли, а потом начал разгрызать собственную руку. Неосознанно, как будто не чувствовал боли. Крови не было — только земля. Она сыпалась из ран, из глаз, изо рта.

Он посмотрел на меня и сказал:

— Не бойся. Это привычка. Мы всегда возвращались. Просто теперь вы видите.

Утром я пошёл к Юрке. Он не открыл.

На окне — то же, что и у меня: земля. Комья, влажные, с прожилками тонких белых нитей. Грибница? Нет. Что-то другое.

Дверь была приоткрыта. Я зашёл.

Запах — как в склепе. Тухлая влага, старый пот и... детское молоко?

Юрка сидел в кресле. Его глаза были открыты, но пусты. Он улыбался.

— Юр… — я шагнул ближе. — Всё нормально?

Он поднял руку, будто хотел дотронуться до меня — но остановился. Рука дрожала.

— Они голодные, Тёма… — прошептал он. — Всегда были. Просто раньше мы им приносили, а теперь забыли.

— Кто?

Он ткнул пальцем в пол. Там, под ковром, что-то шевелилось. Я отдёрнул ткань.

Квадратная крышка люка. И из-под неё — голос.

— Артём… открой… Мы почти готовы.

Я убежал. Бежал до самой черты деревни, туда, где когда-то был мост. Теперь — только провал. Овраг. Как будто что-то всосало дорогу внутрь.

Назад пути не было.

Вечером я увидел, как с улицы увозят тело. Седая женщина с выдранной щекой, будто она пыталась выцарапать изнутри что-то под кожей. Её несли в сторону сарая за школой.

Сараи стали местами временного хранения. Раньше там держали дрова. Теперь — мертвецов, которые ещё не вернулись.

Я не мог больше молчать. Надо было знать. Поэтому я пошёл к старухе, той, что всё время на кладбище.

Она жила на краю деревни. Дом с обрушенной крышей, словно наклонившийся от времени.

Внутри — всё темно. Только коптилка на столе. А рядом с ней — банка с пальцами, залитыми чем-то вроде рассола.

— Я знал, что ты придёшь, — сказала она, не поворачивая головы. — Все новые приходят.

— Кто они? Почему возвращаются?

Она усмехнулась. Губы треснули. Из трещин выступила тьма, будто кровь уже не была красной.

— Они не возвращаются. Они приходят впервые. Через знакомые лица. Через плоть, которую вы забыли. Плоть, которую когда-то скармливали земле.

— Кто «вы»?

— Ваши отцы. Их отцы. Мы хоронили, кормили, не спрашивали. Но потом стали жечь. Потом — отказываться. Земля осталась голодной. И теперь она жрёт тех, кто её обидел.

Я пошёл в ФАП — к Зинаиде. Она впустила меня с видом, будто уже знала.

— Видел Юрку? — спросила.

— Да. С ним что-то… не то. Под его полом кто-то говорил.

— Мы думали, что это болезнь. Сначала. Что трупы гниют странно. Что мухи какие-то другие. А потом начали пропадать дети.

Я вздрогнул.

— Пропадать?

— Уходят ночью. Или сами открывают дверь и идут за «бабушкой». А утром мы находим следы — как будто вели их под землю.

— Почему не уезжаете?

— А куда? Мост сгнил. Телефон не работает. И тот, кто пытался, возвращается через три дня. Похожим. Но другим.

Она провела меня в подвал. Там, на кровати, лежала девочка. Очень худая. Её руки были перевязаны бинтами.

— Кто это?

— Полина. Вернулась три дня назад. Её нашли в старом колодце. Она была жива, но внутри — уже не она.

— Что с ней?

— Она беременна, — сказала Зинаида почти шёпотом.

— Что?!

— Мы не знаем, кем. Но ребёнок — уже растёт. Ей шесть лет, Артём. ШЕСТЬ.

Я отшатнулся.

Я вышел в ночь. Было тихо. Звеняще.

По улице шёл дед, волоча за собой палку. Рядом с ним — женщина с выдранной грудью. Из её рта торчали детские зубы — два ряда. Лишние.

Они остановились. Смотрели прямо на меня.

— Идёшь домой, мальчик? — сказала женщина. Но голос был мужской. Хриплый. Как из колодца.

Я не ответил.

— Не забудь запереть. А то мы можем прийти пораньше.

Они ушли, оставляя на земле чёрные пятна, будто кто-то пролил масло.

Я не пошёл домой. Я пошёл к сараю за школой. Туда, где держат тела.

Дверь не была заперта.

Внутри — запах как в гниющем подвале. Гниение, но не обычное. Как будто что-то разлагалось по-иному. Мягко, с наслаждением. С тела капало — не гной, а молоко. Белое, сладкое, ужасное.

И среди всех — девочка. Та, которую мы видели на утреннем выносе.

Она сидела, раскачиваясь.

— Мы были первыми. Нас закопали, когда ещё не было дорог, — сказала она.

— Кто ты?

— Я — неважно. Я — рот. Я — ухо. Я — дитя того, что шевелится под чернозёмом. И когда ты ляжешь — я тебя запомню.

Я вышел вон, весь в дрожи.

Над деревней поднимался туман. Но не обычный — тёплый, пахнущий гнилью и молоком. И где-то в нём — плач. Много голосов. Детские, взрослые, неразличимые.

Они поют, подумал я. Они поют, потому что сыты.

Но ненадолго.