Глава 4.

Дверь, пропуская гостей кафе, отворилась; поток свежего воздуха обрёл голос, запутавшись в узоре мелодии ветра, и смолк – затерялся на фоне скрипа несмазанных петель и гула моторов.

- И что ты собираешься делать дальше?

Голос Сэма выбивался из шёпота жизни дышавшего полной грудью городка: рассудительное спокойствие, окутывавшее образ младшего Винчестера, подёрнулось рябью волнения и несмелой радости.

Гавриил остановился у края дороги, споткнувшись о бессмысленное «дальше», и запрокинул голову: там, в сгустках облаков, куда в стремлении походить на них тянулись дымные хвосты заводов и выхлопных труб, и тонкие струйки дыма табачного, бесшумно уносящего в небо годы человеческих жизней, растворялись столетия – размашистые шаги времени, не считающиеся с короткими отрезками дней, отведённых людям.

- Дальше, - странное слово, существующее лишь там, где нет смерти, горчило на языке неопределённостью и напоминанием о доме, в который смертельно хотелось вернуться. О доме, в котором никогда не ждали. Гавриил резво вскочил на бордюр – так он почти поравнялся с Сэмом и, не задирая головы, мог смотреть ему в глаза, – и развёл в стороны руки.

- Амстердам? Квартал красных фонарей? Монте-Карло?

Голос архангела пестрил гротескно-высокими нотами, перебивал гомон улицы и мечущихся в своде черепа мыслей, и привлекал внимание: прохожие, привычно неравнодушные к любым мелочам, выбивающимся из стройного ряда однообразной жизни, оборачивались к беззастенчивому чудаку, качали головами и сыпали советами: «Проспись», «не ори на всю округу», «тебе пролечиться бы приятель». Гавриил хохотнул. Он подставлялся солнечным лучами, мягко подсвечивающим острые черты лица, улыбался и жадно глотал пропитанный ядом воздух. Сэм неловко, даже сконфуженно, повёл плечами в ответ на очередное замечание и потянул рукав небрежно наброшенной на плечи кожаной куртки вниз в стремлении отделаться от ненужных взглядов.

- Правда, тише. На тебя все смотрят.

Поправка: Сэм и сам смотрел ненавязчиво, но долго, очарованный светом, запутавшимся в копне волос, мерещившейся, как на иконах, золотистой.

- Брось, Сэм, - Гавриил, влекомый жестом деликатным, но настойчивым, сошёл с бордюра и закатил глаза. Так красноречиво, как умел, должно быть, только он. – Эти славные ребята молятся нам в церквях, но не желают слышать здесь, на земле. Тебе не кажется, что они вылепили из веры что-то до ужаса странное?

- Боюсь, они просто представить себе не могли, что архангел Гавриил, явившись на землю, пожелает посетить рассадник похоти.

- Сами будто святые.

- Так ты планируешь пуститься во все тяжкие – с бухлом и шлюхами?

- В точку, Шерлок.

За разговором кафе оставалось всё дальше – мельтешило размазанной точкой на отрезке тротуара. В бессмысленных фразах, дежурных и бестолковых, солнце взошло в зенит, но Винчестер так и не подошёл к сути, опасаясь спугнуть архангела, и всякий раз ловил себя на том, что от волнения торопится и уходит далеко вперёд.

- Но ты мог бы мне помочь. Люди умирают.

- Люди всегда умирают. Ты же не ждёшь, что я запрыгну к тебе в машину, и мы вдвоём покатим расследовать эти твои «странные дела»? Брось, Сэмми, тебе и самому всё это не нравится.

От бездумно брошенного «Сэмми» Винчестера покоробило. Он остановился, смежил веки и бездумно брошенное ласковое прозвище проглотил, подобно оскорблению. Перед глазами пронеслась их с братом эпопея: реки крови, отчаяние и боль, с годами оттеснившие на задний план мечты о колледже и нормальной жизни.

Гавриил, пройдя ещё пару-тройку шагов, остановился и взглядом мазнул по омрачённому лицу, точно зная: с таким выражением люди – ни один их представитель – никогда не думают о чём-то хорошем.

- Правда, заведи жену и ребёнка, собаку и гоняй в клуб по интересам по четвергам, а? А эту свою войну оставь другим.

Опыт – дело странное и страшное.

Чужие слова звучали набатом и давили не беспечностью интонацией или безумием, рассмотреть которое мог лишь проживший жизнь охотником человек, но болезненно пульсирующей в руках правдой: ещё двадцать или, быть может, даже десять лет назад Сэм согласился бы, не раздумывая, с каждым словом. Он предпочёл бы небольшой домик бесчисленным мотелям, объятия тёплых рук после тяжёлого дня и утренние прогулки с псом – нормальную жизнь, но сейчас, разбитый, не мог этого сделать.

- Даже после того, что мы сделали, люди всё равно умирают не от старости или болезни, а от рук монстров. После того, как мы остановили апокалипсис, победили Тьму и, чёрт возьми, самого Бога, ничего не изменилось.

Голос Сэма должен был громыхнуть громче и резче. Он должен был набирать силу, подогретый обидой и злобой, но звучал совершенно потерянно и глухо; слова сыпались, разбивались о землю и терялись в разделявших две заблудшие души паре-тройке шагов, чтобы больше никогда не сотрясти воздух напоминанием о слабости и отчаянии всего лишь человека, не способного ничего изменить даже ценой всего, из чего складывалась его жизнь. Такая же маленькая и незначительная, как прочие.

Всего лишь человек.

Гавриил прикрыл глаза; свет мягко лёг на веки, очерчивая узор капилляров под тонкой кожей.

«Всего лишь человек», - архангел напоминал себе об этом всякий раз, когда слышал громкие слова о подвигах и граничащие с мольбой просьбы, заглядывал в глаза – зеркала души - или ловил мимоходом надетую, как броню, улыбку. Если прежде простая истина, продиктованная опытом тысяч лет жизни среди людей, неотступно следовала за творением божьим, то сейчас, после долгих лет беспробудного сна в Бездне, Гавриил безмолвно наблюдал за смятением и не мог понять, отчего Винчестер никак не возьмёт в толк: устоявшегося порядка, как ни старайся, не изменишь.

- Сэм, послушай, - привычно насмешливые интонации отступили, уступая место мягким обволакивающим нотам. – Всех не спасти, но ты сделал достаточно. Посмотри вокруг: у всех этих людей – плохих или хороших – есть право на жизнь, благодаря вам.

- И этого недостаточно. Бобби, Кас, Чарли, Ровена, да даже Кроули – они все погибли, но ничего не изменилось.

- Неправда. Горстка жизней против конца света – выгодная сделка.

- К чёрту. Дин погиб, понимаешь? И знаешь, что? Будь моя воля, любую из этих жизней – да хоть бы даже и все – я обменял бы на него.

-Понимаю. Я ведь тоже потерял братьев.

У Сэма в голове что-то щёлкнуло – иначе не сказать. Он, точно не узнавая, смотрел на Гавриила и не мог понять: как может он сравнивать Дина с кем-то ещё, не положившим на алтарь спасения мира всё, что было за душой?

- Понимаешь? – Винчестер рвано выдохнул и замолк на долгие несколько секунд, пытаясь не вспылить. Вышло паршиво. – Ты про Михаила и Люцифера – тварях, из-за которых всё это произошло?

- Они были моими братьями.

- Они хотели уничтожить мир. Гавриил, каждый из них был готов убить тебя, а ты продолжаешь их защищать.

Вместе с тем, как росло напряжение, голоса спорящих набирали силу и с каждым новым оброненным всё больше походили на крик. Архангел сделал глубокий вдох, цепляясь за остатки самообладания, и бросил коротко и язвительно:

- Дин ведь святым был.

Сэм не знал, что Гавриил имеет в виду, но в пылу спора дорисовал себе картину, угодливо предложенную воображением: в тесных стенах бункера образ ближайшего из людей подёрнулся чернильной дымкой и, охватив душу, толкал на грех – братоубийство. Злоба в жилах вскипела подобно яду.

- Он носил метку Каина – это была не его воля.

Должно быть, Сэм совершил страшную ошибку: на дне каре-зелёных глаз Гавриила, отливающих теплом янтаря, на долю секунды мелькнул голубоватый отблеск стали, чуждый образу человека из плоти и крови. Архангел в один порывистый шаг преодолел разделявшее их расстояние и, пусть смотрел он снизу-вверх, Винчестер сжался от этого взгляда свысока.

- Люцифер тоже носил метку. Но погоди-ка, его ты этим оправдать не готов.

Вспышка гнева, чистого и безудержного, полоснула по хрупкому человеческому сознанию раскалённым прутом; во взгляде, в интонациях, и даже в изгибе тонких подрагивающих губ праведный гнев, точно из вскрытого нарыва, сочился и затмевал собой пространство, выжимал последний воздух из лёгких.

Вспышка.

Сэм, потерянный и потрясённый, вновь очутился на пороге церкви. Самое страшное - один.