Звёзды над нами, Часть 28

Решение пришло спонтанно. Мы сидели в номере лондонского отеля, собирая вещи перед обратным рейсом в Канаду, и вдруг я поняла — не могу улететь, не сделав этого. Четыре года. Четыре долгих, бесконечных года я не видела родителей. Не слышала мамин голос. Не чувствовала запах её пирогов, когда входила в квартиру.

С отцом мы расстались плохо. Он не простил моего ухода из МИ-6, моего «предательства» семейных традиций, моего превращения из гордости в позор. Но мама...мама всегда была на моей стороне. Даже когда молчала. Даже когда не могла защитить. Я знала, что она ждёт. Все эти годы ждала, надеялась, что я вернусь.

— Эдинбург, — сказала я вслух, глядя на Габриэля. — Я хочу в Эдинбург.

Он не спросил «зачем». Он вообще никогда не задавал лишних вопросов. Просто кивнул, достал телефон и через несколько минут у нас были билеты. Туда и обратно одним днём. Четыре часа между рейсами — чтобы успеть увидеться, поговорить, обнять. И улететь дальше, в нашу новую жизнь.

Эдинбург встретил нас привычной серостью и моросью. Таким я его и запомнила — дождливым, уютным, с узкими улочками и запахом вереска, который доносился откуда-то с холмов. Мы взяли такси и поехали к знакомому дому. С каждым километром сердце билось всё сильнее, а в груди рос тяжёлый, давящий ком.

Мы остановились у знакомой двери. Та самая квартира, где прошло моё детство. Где мама учила меня шить, а отец — смотреть на мир как на шахматную доску. Где я в последний раз видела их живыми в моей жизни.

Я стояла перед дверью и не могла пошевелиться. Рука, поднятая для стука, замерла в воздухе. А что, если отец не захочет меня видеть? Что, если мама, несмотря на всю свою любовь, тоже отвернётся? Что, если четыре года молчания стали непреодолимой стеной?

Габриэль шагнул ближе и сжал мою свободную руку. Крепко, уверенно, без слов. Я почувствовала тепло его ладони, его силу, его поддержку. И постучала.

Секунды тянулись бесконечно. Я слышала, как за дверью кто-то ходит, как скрипят половицы, но дверь не открывали. Я уже собралась уходить — может, не судьба, может, позже, в другой раз, — когда замок щёлкнул.

Дверь открылась.

На пороге стояла мама.

Она постарела. Четыре года оставили свой след — седина густо посеребрила волосы, новые морщины легли вокруг глаз и губ. Но глаза... глаза были те же. Тёплые, карие, полные такой нежности и боли, что у меня перехватило дыхание.

Она смотрела на меня, не веря. Будто видела призрака. Будто боялась, что я исчезну, если моргнёт.

— Майя? — выдохнула она. Голос сорвался, превратился в хриплый шёпот.

— Мама, — ответила я, и это слово вырвалось вместе со слезами, которые хлынули по щекам.

Она шагнула ко мне, и мы обнялись. Так крепко, как будто пытались компенсировать четыре года разлуки. Я чувствовала, как её плечи вздрагивают от рыданий, как её руки гладят мою спину, мои волосы, будто проверяют, настоящая ли я.

— Живая, — шептала она сквозь слёзы. — Живая, моя девочка. Я думала...я боялась...

— Я здесь, мама, — я уткнулась носом в её плечо, вдыхая родной запах. — Я здесь. Прости, что не приезжала. Прости, что молчала.

— Тише, тише, — она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Её ладони, тёплые и шершавые, гладили мои щёки, вытирали слёзы. — Главное — ты жива. Главное — ты здесь.

Только тогда она заметила Габриэля. Он стоял чуть поодаль, давая нам пространство, но его присутствие было ощутимо. Мама посмотрела на него, потом на меня, и в её глазах мелькнуло понимание.

— Заходите, — сказала она, отступая в сторону. — Заходите оба.

Мы вошли в прихожую. Всё было по-прежнему — та же вешалка, те же фотографии на стенах, тот же запах. Дом. Настоящий дом.

— Мам, — я взяла Габриэля за руку, подводя ближе. — Это Габриэль. Мой...мой мужчина.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Я затаила дыхание. Но мама вдруг улыбнулась — той тёплой, открытой улыбкой, которую я помнила с детства.

— Очень приятно, Габриэль, — сказала она. 

— А где папа? — спросила я, и вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом.

Мама вздохнула, отвела взгляд.

— В зале. Сидит, читает газету...Майя, — мама взяла меня за руку. — Ты его дочь. Как бы ни было тяжело, он должен тебя увидеть. — Она повернулась в сторону зала и позвала: — Джеймс! Подойди сюда, пожалуйста.

Тишина. Несколько секунд, которые тянулись вечность. А потом в коридоре появился он.

Отец.

Я едва узнала его. Четыре года сделали своё дело. Он поседел — полностью, до белизны. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, плечи сгорбились. Он выглядел на десять лет старше, чем был. В руках он всё ещё сжимал газету, но пальцы дрожали.

Он увидел меня — и замер. В его глазах промелькнуло что-то — удивление, неверие, боль. А потом его лицо закрылось. Стало непроницаемым, как маска.

Он молча развернулся и ушёл на кухню.

Я почувствовала, как внутри всё оборвалось. Мама рядом всхлипнула, прикрыв рот ладонью. Габриэль сжал мою руку сильнее, но я едва чувствовала это прикосновение.

— Не обращай внимания, — прошептала мама, вытирая слёзы. — Он просто...он не умеет показывать чувства. Ты же знаешь.

— Знаю, — ответила я, и голос прозвучал глухо.

— Пойдёмте на кухню, — мама взяла себя в руки. — Я чай поставлю. Поговорим.

Мы прошли на кухню. Отец сидел за столом, уставившись в одну точку на скатерти. Газета лежала перед ним нетронутая. Мы сели напротив. Габриэль рядом со мной, мама суетилась наливая чай.

Тишина была тяжёлой, как свинцовое одеяло. Я смотрела на отца, на его седые волосы, на морщины, которых раньше не было, и внутри всё переворачивалось. Он тоже страдал. Все эти годы. Не меньше моего.

Мама расставила чашки, села рядом с отцом и, будто не замечая его каменного лица, обратилась к Габриэлю:

— Расскажите о себе, Габриэль. Чем занимаетесь?

— Я в консалтинге, — ответил он спокойно. — Сейчас в отпуске.  Живём в Канаде.

— В Канаде? — мама удивлённо подняла брови. 

— Пока живём у озера, — я вступила в разговор, радуясь возможности говорить о чём-то нейтральном. — Но скоро переезжаем в Торонто. Габриэль нашёл чудесный дом у озера Онтарио.

— Как романтично, — мама улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы, но теперь уже не от горя, а от радости. — Дом у озера. Ты всегда мечтала о таком, Майя. Помнишь, в детстве говорила, что хочешь жить у воды?

— Помню, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Ты ещё говорила, что вода успокаивает.

— Вода успокаивает, — подтвердила мама. — Особенно когда рядом любимый человек.

Она посмотрела на Габриэля, и в её взгляде было столько тепла, что у меня сжалось сердце.

— Вы делаете мою дочь счастливой, Габриэль. Я это вижу. Спасибо вам.

— Это она делает меня счастливым, — ответил он, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. Только искренность.

Мама перевела взгляд на отца, будто ожидая, что он что-то скажет. Но он молчал, всё так же глядя в стол.

— А как вы познакомились? — спросила мама, пытаясь разрядить обстановку.

— Я устроилась к нему на работу, — ответила я, и уголки губ Габриэля дрогнули в улыбке. — Секретаршей.

— Секретаршей? — мама рассмеялась. — Ты? Моя дочь, которая терпеть не может бумажную работу?

— Бумаг было много, — усмехнулась я. — Но оно того стоило.

— Она была ужасной секретаршей, — добавил Габриэль, и в его глазах заплясали чертики.

— Но ты же меня не уволил, — парировала я.

Мы рассмеялись. Даже мама засмеялась, прикрывая рот ладонью. Только отец сидел неподвижно, как статуя.

— А сейчас вы в Канаде, — мама покачала головой. — Кто бы мог подумать. Моя девочка...живёт у озера, с мужчиной своей мечты...

— Мам, — я смущённо улыбнулась.

— Что «мам»? — она всплеснула руками. — Я имею право радоваться за дочь. Четыре года ждала, четыре года молилась, чтобы ты была жива и счастлива. И вот ты здесь. Живая. Счастливая. С прекрасным мужчиной.

— Тихо, — вдруг резко сказал отец.

Тишина упала на кухню, как тяжёлый занавес. Мама замерла, её лицо побелело. Я почувствовала, как Габриэль под столом сжал мою руку, готовый в любой момент встать между мной и любой угрозой. Даже если эта угроза — мой собственный отец.

Отец медленно поднял на меня глаза. В них не было гнева. Там была боль. Такая глубокая, старая, въевшаяся, что у меня перехватило дыхание.

— Ты хоть знаешь, — начал он, и голос его дрожал, — что мы пережили? Ты хоть представляешь, что твоя мать делала каждую ночь? Сидела у окна и смотрела на улицу, ждала, что ты появишься. Плакала так, что я боялся, сердце остановится. А я...

Он замолчал, сжав челюсть так, что желваки заходили под кожей.

— А я ненавидел себя, — выдохнул он. — Каждый день. Каждую ночь. За то, что сказал тебе тогда. За то, что не поддержал. За то, что ты ушла, а я...я даже не попытался остановить.

— Пап...— начала я, но он перебил.

— Нет, дай сказать. Четыре года молчал. Четыре года гнил в этой ненависти к себе. Я видел, как мать страдает, и знал, что это моя вина. Мои чёртовы принципы, моя гордость, моё дурацкое представление о том, какой должна быть дочь дипломата...Я потерял тебя из-за этого.

Он встал из-за стола, его руки дрожали. Я никогда не видела отца таким. Всегда собранный, всегда контролирующий себя, всегда безупречный — сейчас он рассыпался на глазах.

— Ты не представляешь, сколько раз я брал телефон, — продолжал он, и голос его срывался. — Сколько раз набирал твой номер и не мог нажать «вызов». Боялся, что ты не ответишь. Боялся, что ответишь и скажешь, что ненавидишь меня. Боялся услышать в твоём голосе ту же боль, что чувствовал сам.

Мама тихо плакала, прикрыв рот ладонью. Я чувствовала, как слёзы текут по моим щекам, но не могла их остановить. Да и не хотела.

— Папа, — сказала я, вставая и подходя к нему. — Я не ненавижу тебя. Никогда не ненавидела.

— Ты должна была, — он покачал головой. — После всего, что я сказал...После того, как назвал твою боль слабостью...

— Это была не слабость, — перебила я. Голос мой звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Ты не понимал тогда. Ты видел только карьеру, долг, систему. А я видела смерть. Я видела, как умирает мой напарник, как его кровь течёт по асфальту, и знала, что это не случайность. Что нас предали свои же. Что система, которой ты меня учил верить, сгноила нас, как использованный материал.

Я сделала шаг ближе.

— Я не сдалась, пап. Я выжила. Я прошла через пытки, через потерю, через моменты, когда хотелось просто перестать дышать. Я строила себя заново по кусочкам, как мама учила шить из лоскутов. И я нашла его.

Я повернулась к Габриэлю. Он сидел за столом, не вмешиваясь, но его глаза были прикованы ко мне. В них была такая гордость, такая любовь, что у меня снова перехватило дыхание.

— Он спас меня, пап, — сказала я, глядя на Габриэля. — Не в переносном смысле. В прямом. Он прикрывал меня своим телом от пуль. Он умер для этого мира, чтобы я могла жить. А я думала, что потеряла его, и это было страшнее всего, что я пережила до этого.

Отец слушал, и я видела, как меняется его лицо. Как уходит каменная маска, как проступает сквозь неё что-то живое, настоящее.

— Я люблю его, пап, — сказала я просто. — И он любит меня. Мы живём в доме у озера в Канаде. Мы хотим детей. Мы хотим жить — по-настоящему, не выживать. И я счастлива. Впервые в жизни я по-настоящему счастлива.

Тишина повисла в воздухе. Мама замерла, глядя то на меня, то на отца.

Отец смотрел на меня долго, очень долго. А потом его глаза наполнились слезами. Я никогда не видела, чтобы отец плакал. Никогда за всю свою жизнь.

— Прости меня, дочка, — прошептал он, и его голос сорвался. — Прости за всё. За то, что не был рядом. За то, что не понимал. За то, что заставил тебя проходить через это одной.

— Я не была одна, — я шагнула к нему. — У меня были мамины уроки. Её лоскутки. Её любовь, которую я чувствовала даже на расстоянии. И теперь у меня есть он.

Я взяла его руки в свои. Они были холодными и дрожали.

— Ты гордишься мной, пап? — спросила я тихо. — Не аналитиком МИ-6, не «звёздочкой», а просто мной? Той, что выжила, полюбила и строит свою жизнь?

Он смотрел на меня, и слёзы текли по его щекам.

— Я горжусь тобой, Майя, — сказал он хрипло. — Я всегда гордился. Просто был слишком глуп, чтобы показать это правильно. Ты — самое лучшее, что я сделал в этой жизни. И я чуть не потерял тебя из-за собственного эго.

Он обнял меня. Крепко, как в детстве, когда я была маленькой и он подхватывал меня на руки после долгой разлуки. Я уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась — в голос, по-настоящему, как ребёнок. Четыре года боли, разлуки, страха — всё выходило наружу вместе с этими слезами.

— Я люблю тебя, пап, — шептала я сквозь рыдания. — Я так скучала.

— Тише, тише, — он гладил меня по спине, как в детстве. — Я здесь. Я больше никуда тебя не отпущу.

— Я живу в Канаде, — всхлипнула я. — Это далеко.

— Значит, будем прилетать, — он отстранился, вытер слёзы с моего лица своими дрожащими пальцами. — Твоя мать давно мечтала увидеть океан. А в Канаде есть океан?

— Озёра, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Габриэль говорит, там можно забыть, что существует весь остальной мир. Но и океаны есть, целых три

Отец посмотрел на Габриэля. Тот сидел всё так же спокойно, но в его глазах было что-то новое — уважение, понимание.

— Вы любите мою дочь? — спросил отец прямо.

— Да, — ответил Габриэль без колебаний. — Больше жизни.

— И вы готовы защищать её? Даже ценой себя?

— Уже защищал, — Габриэль чуть улыбнулся. — Не раз. И буду защищать всегда.

Отец кивнул, и в этом кивке было столько принятия, сколько я не видела в нём никогда.

— Тогда добро пожаловать в семью. — сказал он и протянул руку.

Габриэль встал, пожал её, и отец вдруг притянул его в объятие — короткое, мужское, но искреннее.

— Береги её, — услышала я его шёпот.

— Всем сердцем, — ответил Габриэль.

Мы снова сели за стол, и мама, вытирая слёзы, разлила новый чай. На этот раз атмосфера была другой — тёплой, почти домашней.

— А чем вы сейчас занимаетесь? — спросил отец, глядя на Габриэля. — Работаете?

— Пока в отпуске, — ответил Габриэль. — Переезд, обустройство. Майя хочет открыть переводческое бюро, я думаю о консалтинге. Но не спешим. Сначала — дом.

— И на что живёте? — отец нахмурился, но в его голосе не было осуждения, только искренняя забота.

— На сбережения, — спокойно ответил Габриэль. — Их достаточно, чтобы мы ни в чём не нуждались ближайшие годы. Майя может не работать вообще, если захочет. Но она хочет.

— Я всегда хотела работать, — вставила я. — Просто теперь — то, что нравится, а не то, что должны.

Отец кивнул, обдумывая.

— А безопасность? — спросил он вдруг. — Те, кто охотился за вами...они не найдут вас в Канаде?

Габриэль посмотрел на меня, потом на отца.

— Они думают, что я мёртв, — сказал он спокойно. — Тело есть, документы, свидетели, записи. Всё чисто. Никто не ищет мёртвых. Майя тоже исчезла пару месяцев назад.

Отец помолчал, переваривая информацию.

— Вы всё продумали, — сказал он наконец.

— Я продумал, — кивнул Габриэль. — Потому что её жизнь для меня — главный приоритет.

Время пролетело незаметно. Мы говорили о Канаде, о доме, о планах. Мама расспрашивала Габриэля о его семье, и он рассказывал о матери в Лиссабоне, о том, как мы ездили к ней знакомиться. Когда пришло время уходить, никто не хотел расставаться.

У двери мы обнимались долго, будто снова на годы. Мама прижимала меня к себе и шептала на ухо:

— Ты такая счастливая, дочка. Я вижу. Береги это счастье. И его береги. Такая любовь выпадает раз в жизни.

— Я знаю, мам, — ответила я. — Я буду.

Отец пожал руку Габриэлю, потом вдруг обнял его ещё раз. Он что-то говорил ему, но я не слышала.

— Если что-то понадобится — звоните, — сказал он. — Я старый, но связи ещё остались. Чем смогу — помогу.

— Спасибо, сэр, — ответил Габриэль.

— Джеймс, — поправил отец. — Для семьи — просто Джеймс.

Они обменялись понимающими взглядами, и я почувствовала, как тепло разливается в груди. Мои два мира наконец-то соединились.

Когда мы уже вышли на лестничную клетку, мама вдруг окликнула меня:

— Майя!

Я обернулась. Она подбежала и сунула мне в руку маленький пакетик.

— Что это?

— Лоскутки, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Те самые. Из которых ты училась шить. Я хранила их все эти годы. Думала, когда-нибудь ты вернёшься и мы сошьём что-то вместе. А теперь...теперь шей сама. Свою новую жизнь.

Я сжала пакетик и снова обняла её.

— Я люблю тебя, мама.

— И я тебя, доченька. Лети. И будь счастлива.

Мы спустились вниз и вышли на улицу. Дождь кончился, и сквозь тучи пробивалось солнце — редкое для Эдинбурга зрелище.

— О чём он говорил с тобой? — спросила я Габриэля, когда мы сели в такси.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была та особенная теплота, которая появлялась только для меня.

— Сказал, что если я обижу тебя, он найдёт способ достать меня даже в Канаде, — усмехнулся Габриэль. — И что он рад, что у тебя есть я.

— Серьёзно? — я удивилась. — Он так и сказал?

— Почти, — Габриэль взял мою руку и поцеловал. — А ещё сказал, что гордится тобой. Очень. И что я должен беречь тебя, потому что ты — самое ценное, что есть в их жизни.

У меня снова защипало глаза. Я отвернулась к окну, чтобы Габриэль не видел, но он всё равно заметил. Притянул к себе, обнял.

— Всё хорошо, — прошептал он.

Я кивнула, уткнувшись носом в его плечо. За окном проплывал Эдинбург — город моего детства, город боли и разлуки, город, который сегодня стал городом примирения и надежды. Мы летели в Канаду, в наш новый дом, и я знала — это не прощание. Это только начало.

Канада встретила нас прохладой и запахом сосен. Мы вернулись в наш маленький домик у озера, но теперь впереди было новое приключение — дом в Торонто. Тот самый, что мы нашли на фотографиях, с уютной мансардой и большой террасой, с видом на озеро Онтарио.

Билеты уже лежали в моей сумке. Через четыре дня мы улетали — начинать новую жизнь. Дом был не очень большой, в отличие от самого участка, но уютный. Внутри уже была мебель, но косметический ремонт всё равно требовался. Мы планировали делать его вместе — медленно, не спеша, вкладывая частичку себя в каждый уголок.

Последние вечера в нашем временном раю мы решили провести у озера. Костер потрескивал, бросая тёплые отсветы на наши лица. Звёзды высыпали на небе — миллионы, миллиарды, такие яркие, что казалось, можно достать рукой.

Я сидела на скамейке, закутавшись в плед, и смотрела вверх. Габриэль сидел рядом, но чуть поодаль, тоже глядя на небо. Между нами было теплое, уютное молчание — то самое, когда слова не нужны, потому что всё важное сказано без них.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила я негромко, нарушая тишину.

— О чём? — он повернул голову.

— О том, что год назад я сидела в своей квартире-коробке в Лондоне. А сейчас...

— Сейчас ты сидишь у костра с бывшим торговцем оружием и смотришь на звёзды, — закончил он с усмешкой, в которой не было ни капли горечи.

— С любимым бывшим торговцем оружием, — поправила я, улыбнувшись.

Он посмотрел на меня, и в свете луны его глаза казались тёплыми, почти карими. Сталь исчезла, осталась только бесконечная нежность.

— Любимым, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Я никогда не думал, что это слово будет для меня что-то значить.

— А теперь?

— А теперь это единственное слово, которое имеет значение.

Он встал со скамейки и протянул руку.

— Встань.

Я удивлённо поднялась, кутаясь в плед. Он взял мои руки в свои — тёплые, чуть шероховатые — и поднял глаза к небу.

— Говорят, если загадать желание под падающей звездой, оно сбудется, — сказал он тихо.

— Ты веришь в эту ерунду? — усмехнулась я.

— Нет, — он перевёл взгляд на меня. — Но я верю в тебя.

И вдруг, не отпуская моих рук, он опустился на одно колено. Прямо на траву, на влажную от вечерней росы землю, не заботясь о том, что его джинсы промокнут. Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться с бешеной силой.

— Габриэль... — выдохнула я.

Из кармана его куртки появилась маленькая бархатная коробочка. Он открыл её одной рукой, и в свете костра блеснуло золото и один-единственный, но невероятно красивый бриллиант. Кольцо было простым, но изысканным — тонкий золотой ободок и камень, который переливался всеми цветами радуги.

— Майя, — начал он, и голос его дрогнул. — Я никогда не умел говорить красиво. Не умел подбирать слова. Всю жизнь я говорил на языке цифр, схем и оружия. Но сейчас...сейчас я хочу, чтобы ты услышала меня. По-настоящему.

Он сжал мои руки крепче, и я почувствовала, как дрожат его пальцы.

— Ты знаешь, кем я был. Ты знаешь, что я сделал. Сколько крови на моих руках. Сколько тёмных дел за плечами. Я никогда не считал себя достойным чего-то светлого. Никогда не думал, что могу любить и быть любимым. А потом появилась ты.

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Я смотрела на него, и слёзы уже текли по моим щекам.

— Ты ворвалась в мою жизнь как ураган, — продолжал он. — Ты спорила со мной, злила меня, заставляла сомневаться в том, во что я верил. Ты видела меня настоящего — не маску, не фасад, не ту легенду, которую я создал. Ты видела всё моё дерьмо, всю мою тьму — и не отвернулась.

Он глубоко вздохнул.

— Я помню ту ночь, когда ты металась в кошмаре. Я сидел у твоей кровати и смотрел, как ты спишь. И думал: «Если бы я мог забрать её боль. Если бы я мог отдать всё, что у меня есть, лишь бы она никогда больше не страдала». И в тот момент я понял — это и есть любовь. Не страсть, не влечение, не выгода. А это. Это желание быть щитом. Быть домом. Быть тем, кто поймёт и примет.

По моим щекам текли слёзы, но я улыбалась.

— Я даже стих сочинил, — вдруг сказал он, и в его голосе появилась та редкая, застенчивая нотка, которую я слышала считанные разы. — Глупый, наверное. Но я хочу, чтобы ты услышала.

Он посмотрел на звёзды и начал тихо:

Я жил во тьме, где свет не нужен,
Где каждый шаг — как лезвие ножа.
Мой мир был холоден и стужен,
Пока не встретил я тебя.

Ты — тот огонь, что греет стужу,
Ты — тишина средь вечных бурь.
С тобой я не боюсь быть чуждым,
С тобой душа сияет, словно зорь.

Я обещал себе не верить,
Не открываться, не любить.
Но ты пришла и захотела
Меня, как есть, в себе хранить.

Так будь моей — навек, до края,
Сквозь все года, сквозь тьму и свет.
Я без тебя — как пламя, угасая,
Ты — смысл, что дарит мне ответ.

Он замолчал, и в его глазах блестела влага. Габриэль Варгас, человек, который не плакал никогда, сейчас смотрел на меня с такой беззащитной, такой открытой любовью, что у меня разрывалось сердце.

— Майя Торн, — сказал он хрипло, — ты вытащила меня из ада. Ты показала мне, что можно жить, а не выживать. Ты стала моей системой координат, моим домом, моей тишиной. Я не знаю, заслуживаю ли я тебя. Но я знаю одно — я буду любить тебя каждый день до конца своей жизни. Я буду беречь тебя, защищать, радовать. Я буду тем мужчиной, которого ты заслуживаешь.

Он достал кольцо из коробочки.

— Выходи за меня, Майя, — прошептал он. — Стань моей женой. Моей семьёй. Моим всем.

Я смотрела на него, на этого сильного, несгибаемого человека, стоящего передо мной на коленях, с мокрыми джинсами и дрожащими руками, и чувствовала, как сердце переполняется такой огромной, всепоглощающей любовью, что, казалось, сейчас лопнет.

— Да, — выдохнула я. — Да, да, тысячу раз да!

Он надел кольцо на мой палец — оно село идеально, будто было создано для меня. А потом вскочил и подхватил меня на руки, закружив вокруг костра. Я смеялась и плакала одновременно, целуя его лицо, его глаза, его губы.

— Я люблю тебя, Габриэль Варгас, — шептала я между поцелуями. — Я так сильно тебя люблю.

— А я тебя, Майя Варгас, — ответил он, и я замерла.

— Варгас?

— Ну, пока ещё Торн, — усмехнулся он. — Но скоро — Варгас. Если ты, конечно, не против взять мою фамилию.

— Не против, — улыбнулась я. — Совсем не против.

Мы целовались, стоя посреди поляны, и только когда оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, я заметила — небо над нами было усеяно падающими звёздами. Настоящий звездопад, яркий, бесконечный, как будто сама вселенная праздновала нашу любовь.

— Смотри! — я показала вверх.

Габриэль поднял голову и улыбнулся.

— Зря я, получается, не верил в приметы, — сказал он. — Сработало же.

— Это не приметы, — я прижалась к нему. — Это мы. Наша любовь. Она сильнее любых звёзд.

Мы стояли, обнявшись, глядя на падающие звёзды, и я чувствовала, как кольцо на пальце греет кожу. Маленький кусочек золота и бриллианта, который значил так много.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила я тихо.

— О чём?

— О том, что год назад я даже мечтать не могла о таком счастье. А сейчас — я здесь, с тобой, обручённая, счастливая, свободная.

— И это только начало, — ответил он, целуя меня в макушку. — У нас впереди целая жизнь.

— Целая жизнь, — эхом отозвалась я. — Звучит как обещание.

— Это обещание, — подтвердил он. — Моё тебе обещание. Навсегда.

Мы ещё долго стояли у котера, глядя на звёзды и друг на друга, не в силах насмотреться. А потом пошли в дом, чтобы начать нашу новую жизнь — уже как жених и невеста.

Завтра будет новый день. Послезавтра — перелёт в Торонто. А потом — дом, ремонт, работа, планы. Но сегодня была ночь чудес. Наша ночь. Ночь, когда двое потерянных людей нашли друг друга и поняли, что счастье — оно вот здесь, в простых вещах: в тепле костра, в блеске звёзд, в любимых глазах напротив.

(тгк: https://t.me/nayacrowe)