Гость из прошлого, Часть 8

Утро было холодным и ясным. Я приняла душ, смывая с себя остатки его запаха и ночи.  Волосы снова завязала в тот самый тугой пучок. Завязывая его, я почувствовала лёгкую болезненность в мышцах рук и спины. На языке всё ещё стоял привкус его кожи, виски и чего-то металлического — страха или желания, я уже не могла отличить. Я уложила Glock 26 с глушителем в свою сумку, в специальный скрытый отсек. Он лежал там рядом с моим керамическим ножом, теперь уже не единственное тайное оружие.

Мы встретились на частной террасе отеля, где был сервирован завтрак. Вид на озеро и Альпы был ослепительным, воздух — кристально чистым. Он сидел уже за столом, в свежем, тёмно-сером костюме, с чашкой чёрного кофе в руке. Его лицо было маской абсолютной, безупречной собранности. Ни тени от той ночи, ни намёка на ярость или страсть. Он выглядел так, будто спал десять часов идеальным сном в одиночестве. Увидев меня, он лишь слегка кивнул.

— Садитесь, — сказал он, когда я подошла. Его голос был ровным, деловым. — Планы изменились.

Я села, заказала у официанта чай.

— Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же нейтрально, как его.

— Сегодня вечером нам необходимо встретиться с одним партнёром. Из восточноевропейской энергетической компании. Переговоры приобрели срочный характер. Поэтому вылет переносится на завтрашнее утро.

Он говорил, не глядя на меня, изучая что-то на экране планшета. Не было ни «доброго утра», ни намёка на события прошлой ночи. Это был тот самый Варгас, которого я знала до всего этого. Ледяной, контролирующий, сосредоточенный на деле. И это...облегчало. И одновременно резало где-то глубоко внутри, задевая какую-то глупую, слабую струну, о существовании которой я и не подозревала.

Обычный порыв, — пронеслось в голове. Адреналин, опасность, ночь. Ничего более. Он уже забыл. И ты должна забыть.

— Ясно, — ответила я, принимая от официанта крошечную чашку с чёрной жидкостью. — Какие будут задачи на встрече?

Он наконец поднял на меня глаза. Его взгляд был чистым, профессиональным, без единой трещины. Как будто смотрел на нового, но перспективного сотрудника.

— Ресторан «Кронос», 20:00. Ваша роль — всё та же. Ассистентка. Но на этот раз партнёр... любит демонстрацию силы и контроля. Ваше присутствие — часть этой демонстрации. Вы должны быть безупречны, холодны и абсолютно лояльны. Не задавать вопросов. Не проявлять инициативы, если я не дам сигнал. Этот человек — не банкир. Он привык к более...грубым играм. Считайте, что это продолжение вчерашнего предупреждения, только за столом переговоров.

«Продолжение вчерашнего предупреждения». Значит, эта встреча была не случайной. Она была ответом на ночное вторжение. Ходом в игре, которая явно шла не только на финансовом поле.

— Кто он? — рискнула я спросить.

— Виктор Стоянович. Бывший «логист» в зонах конфликтов. Теперь — глава «Балкан Энерджи». Специализируется на скупке энергоактивов в нестабильных регионах. Нам нужен его канал для транзита грузов через Чёрное море. Ему нужны наши деньги и связи для выхода на западные рынки.

Звучало как обычный бизнес. Но слова «бывший логист в зонах конфликтов» и «транзит грузов» имели в этом контексте вполне конкретный, тёмный оттенок.

Мы доели завтрак в почти полном молчании. Я ловила себя на том, что краем глаза изучаю его руки — те самые, что прошлой ночью оставляли синяки на моих бёдрах. Они двигались с той же уверенной экономией движений. Ничего не выдавало.

Днём у нас было время. Я вернулась в номер, проверила оружие, пересмотрела всё, что смогла найти в открытых источниках о «Балкан Энерджи» и Викторе Стояновиче. Информации было мало, и она была туманной. В основном — сухие пресс-релизы и упоминания в региональных деловых изданиях. Но между строк читалась история человека, который поднялся из пепла войны, скупая то, что другие боялись трогать.

Вечером, ровно в 19:30, нас ждал тот же Mercedes с тем же безэмоциональным водителем. На этот раз я выбрала строгий, но элегантный ансамбль: классические чёрные брюки, туфли на невысоком, но устойчивом каблуке, тонкий чёрный шёлковый топ с высоким воротом и сверху — длинный, приталенный чёрный пиджак. Оружие было при мне. Волосы — в тугом, гладком пучке. Макияж — лишь подводка, чтобы подчеркнуть разрез глаз. Я выглядела как воплощение сдержанной, но несгибаемой силы. Идеальный фон для него.

Он вышел из лифта одновременно со мной. На нём был идеально сидящий чёрный костюм, белая рубашка без галстука. В темноте его серо-стальные глаза казались почти чёрными. Он окинул меня беглым, оценивающим взглядом — чисто профессиональным — и кивнул одобрительно.

Мы сели в машину. Первые минуты ехали молча. Город проплывал за тонированными стёклами, вечерний, беззаботный.

— После встречи, — сказал он вдруг, не глядя на меня, — вне зависимости от исхода, мы возвращаемся в отель. Никаких задержек. Водитель будет ждать у выхода. Вы идёте прямо к машине. Понятно?

— Понятно, — ответила я. Его тон не оставлял сомнений: опасность была реальной и близкой.

— Стоянович, — продолжал он тихо, глядя в окно, — человек импульсивный. Может провоцировать. Игнорируйте. Ваша задача — наблюдать за его людьми. Их будет двое, не меньше. Отметьте, кто из них главный охранник, кто смотрит на часы. Запомните лица.

— Ясно, — кивнула я, чувствуя, как внутри всё настраивается на рабочий лад. Ночь, неловкость, странные чувства — всё это отступило перед чётко поставленной задачей. Это был язык, который я понимала. Язык выживания.

«Кронос» был не тем пафосным, стеклянным рестораном, где мы ужинали накануне. Он располагался в помещении с низкими сводчатыми потолками из кирпича. Освещение — приглушённое, от бронзовых бра. Воздух пахл дорогим мясом, красным вином и вековой пылью. Это было место не для показухи, а для дел, которые не должны были стать достоянием гласности.

Нас провели в отдельный каменный грот в глубине зала. Стол был уже накрыт. Огромный, тяжёлый, дубовый. Нас было двое. Стояновича ещё не было.

Мы сели. Он — во главе стола, я — справа от него. Я положила портфель на пол у ног, в пределах досягаемости. Я сняла пиджак, повесив его на спинку стула, оставаясь в чёрном топе и брюках. Движения были отработаны, спокойны. Я осмотрела комнату: один выход (туда, где мы вошли), ниш и альковов нет, тяжёлая драпировка на одной из стен, вероятно, скрывает служебную дверь. Неидеально, но контролируемо.

Мы ждали. Тишину нарушал лишь тихий перезвон посуды из основного зала. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его пальцы сложены перед ним. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня. Я смотрела на дверь, отсчитывая секунды, чувствуя, как под чёрным шёлком топа начинает колотиться сердце. Не от страха. От предвкушения. От понимания, что мы снова в деле. Вместе. После всего, что было. Но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что произойдёт, когда дверь откроется, и в неё войдёт Виктор Стоянович со своей свитой. И то, как мы с Габриэлем Варгасом встретим эту угрозу. Как партнёры. Как союзники.

И как нечто большее, о чём в этой каменной тишине, наполненной запахом старины и опасности, не было ни времени, ни нужды думать.

Из окна нашего каменного грота не было видно романтичных видов на озеро. Только тёмный, узкий переулок города, подсвеченный единственным жёлтым фонарём, да тусклые отблески света на мокрой от недавнего дождя брусчатке. Эта замкнутость, это отсутствие панорамы, казалось, ещё больше сгущали атмосферу в комнате. Мы были в ловушке времени и камня, и единственным выходом была та дверь, в которую мы вошли.

Именно в эту дверь, спустя десять минут после нашего прибытия, вошёл он. Виктор Стоянович.

Он вполз в комнату не как человек, а как медведь, выпущенный из клетки. Широкий в плечах, с массивной головой, коротко стриженной седой щетиной и лицом, которое, казалось, было высечено тупым топором из красного гранита. На нём был дорогой, но мешковатый тёмно-синий костюм, который не мог скрыть его грузной мощи. За ним, как тень, вошли двое. Первый — высокий, худощавый, с лицом пса и пустыми глазами. Он сразу занял позицию у стены справа от входа, положив руки перед собой. Второй — коренастый, с бычьей шеей и татуировками, выглядывавшими из-под манжет. Он встал прямо за стулом Стояновича, скрестив руки на груди. Оба смотрели не в пространство, а целенаправленно сканировали комнату, и их взгляды задержались на мне дольше, чем на Варгасе. Профессионалы. Не просто охрана, а телохранители, привыкшие к реальным угрозам.

Варгас медленно поднялся. Его движение было плавным, полным холодного достоинства. Я встала следом, но не сделала шага вперёд, оставаясь на своём месте. Я лишь слегка кивнула, встретившись взглядом со Стояновичем. Его маленькие, глубоко посаженные глазки-буравчики скользнули по мне с откровенной, оценивающей медленностью, прежде чем вернуться к Варгасу.

— Варгас, — прохрипел Стоянович, его голос был низким, с сильным акцентом, похожим на скрежет камней. — Наконец-то лицом к лицу. В интернете не поговоришь.

— Стоянович, — кивнул Варгас, его голос был ровной ледяной пластиной. — Садитесь.

Рукопожатия не было. Это было сразу понятно — это не встреча друзей или даже уважаемых партнёров. Это была нейтральная территория, где каждый держал дистанцию.

Мы сели. Начался ритуал ужина. Заказали вино — крепкое, красное, с Балкан. Еду — мясо, много мяса. Стоянович говорил громко, жестикулировал, звучно хлебал вино. Варгас слушал, изредка вставляя точные, конкретные вопросы по делу: о пропускной способности портов, о связях с таможенными службами, о гарантиях. Я сидела, делая вид, что смотрю в тарелку, но всё моё существо было сфокусировано на наблюдении.

Я видела, как палец худощавого охранника у стены непроизвольно подёргивался. Как коренастый за спиной Стояновича ни разу не отвёл взгляд от нас, но его глаза чаще скользили по Варгасу, оценивая угрозу. А затем, когда я подняла взгляд, чтобы незаметно оценить самого Стояновича, я поймала взгляд первого охранника — того, что у стены. Он смотрел не на Варгаса. Он смотрел прямо на меня. В его пустых, как у рептилии, глазах не было ни любопытства, ни похоти. Был холодный, аналитический расчёт. Как будто угрозой в этой комнате была не мощь Варгаса, а я. Как будто он уже оценивал, как быстро сможет меня нейтрализовать. От этой мысли по спине побежали мурашки, но лицо моё осталось каменным. Я медленно отвела взгляд, как будто просто смотрела в пространство.

Переговоры, наконец, подошли к сути. Стоянович выложил на стол своё предложение: он продаёт Варгасу не просто акции своего энергетического холдинга, а контроль над целым логистическим коридором. Цена была астрономической, но Варгас, похоже, был готов её обсуждать. И тогда Стоянович, отхлебнув вина и вытерев губы тыльной стороной ладони, усмехнулся. Его маленькие глазки заблестели хищным огнём.

— Но есть одна...как вы говорите, изюминка, Варгас, — прохрипел он. — Я продаю не просто активы. Я продаю тишину. И доступ. У меня есть кое-что...более ценное, чем нефть или газ. Информация. Информационный пакет. О некоторых ваших...как их...британских господах. Политиках. Тех, кто голосует за санкции, но любит отдыхать на моих виллах. Или тех, у кого есть тёплые отношения с моими...деловыми партнёрами из других стран. Очень компрометирующая информация. Очень.

В воздухе повисла тяжёлая, маслянистая пауза. Стоянович смаковал её, вращая бокал в своей мясистой лапе.

— Этот пакет идёт в нагрузку к заводу. Бесплатно? Нет, — он усмехнулся. — У меня есть своя цена. Простая, человеческая.

Он откинулся на спинку стула и указал бокалом в мою сторону. Его взгляд, липкий и наглый, пополз по мне с ног до головы.

— Мне нравится ваш стиль, Варгас. Всё у вас красиво, качественно. И помощница у вас...подобрана со вкусом. Холодная, строгая, но... — он причмокнул, — с изюминкой. Я люблю такие вызовы.

Я продолжала сидеть неподвижно, глядя куда-то в пространство за его плечом, но каждый мускул внутри меня напрягся до предела. Сердце забилось тревожным, быстрым ритмом.

— Моя цена, — продолжил Стоянович, его голос стал тише, но от этого ещё более мерзким, — провести вечер с вашей очаровательной ассистенткой. Один вечер. Чтобы обсудить...детали сотрудничества. Наедине. После этого — пакет ваш. И завод ваш. И мы — лучшие друзья.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже охрана Стояновича замерла, ожидая реакции. Я не смотрела на Варгаса. Я смотрела на Стояновича, и в моих глазах, я надеюсь, не было ничего, кроме того же ледяного, пустого отражения, что и у охранника у стены. Но внутри бушевала ярость, похожая на ту, что я видела в глазах Варгаса прошлой ночью. Животная, чёрная, убийственная.

Я почувствовала, как изменилась атмосфера справа от меня. Не движение, не звук. Изменилось давление. Как будто сам воздух вокруг Габриэля Варгаса сгустился и охладился до абсолютного нуля. Я рискнула краем глаза взглянуть на него.

Он сидел абсолютно неподвижно. Его лицо было маской из белого мрамора. Но его глаза...его серо-стальные глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь были двумя точками обсидиановой черноты, в которых горел адский, беззвучный огонь. Он смотрел на Стояновича не как на партнёра или врага по переговорам. Он смотрел на него как на что-то, что уже перестало быть человеком. Как на мусор, который нужно утилизировать. Его пальцы, лежавшие на столе, не дрогнули, но я видела, как напряглись сухожилия на его руках.

Его голос был тихим, но каждое слово падало в тишину, как отточенная стальная игла, вонзающаяся в мозг.

— Повтори, — сказал Габриэль Варгас. Одно слово. Без интонации. Без угрозы в голосе. Просто констатация необходимости услышать это снова, чтобы быть уверенным, что можно начинать.

Слово Габриэля «Повтори» ещё висело в застывшем воздухе, тяжёлое, как свинцовая гиря. Стоянович, казалось, на секунду осел в своём кресле, его наглая уверенность дрогнула перед этой ледяной, беззвучной яростью. Он открыл рот — то ли чтобы повторить, то ли чтобы засмеяться, — но звук, который раздался, был не его голосом.

Это был грохот. Оглушительный, раздирающий тишину. Не выстрел. Это была входная дверь в наш каменный грот, выбитая с плеча.

В проёме двери, в клубах пыли с потолка, возникли три фигуры в чёрном тактическом обмундировании, в чёрных балаклавах, с короткоствольными автоматами. Не бандиты Стояновича. Не его охрана. Это были профессионалы. Наёмники. Штурмовики.

Охрана Стояновича среагировала быстрее всех. Коренастый телохранитель за его спиной рванул руку под пиджак. Худой у стены уже поднимал свой пистолет. Габриэль Варгас в одно движение опрокинул массивный дубовый стол на нас, создав мгновенное укрытие. Дуб ударился о каменный пол с оглушительным рёвом, посуда и бокалы взлетели в воздух, рассыпаясь хрустальным дождём.

Первая очередь автомата прошила воздух над нашими головами, ударив в стену позади, отколов куски старого кирпича. В комнате вспыхнул хаос. Стоянович, с перекошенным от ярости и страха лицом, орал что-то на своём языке, пытаясь отползти за свой перевёрнутый стул. Его охранники открыли беспорядочный огонь в сторону двери.

— За мной! — крикнул мне Габриэль. Его голос был не командой, а рыком. Он уже был в полусогнутом положении, его Glock с глушителем был в его руке. Он сделал два точных, приглушённых выстрела. Один из нападавших в дверях дернулся и рухнул.

Адреналин, который до этого момента был холодной иглой в жилах, взорвался во мне термоядерной волной. Все тренировки, все инстинкты Майи Торн вырвались наружу, сметя Элис Рид, сметя страх, сметя всё. Мир сузился до цели, укрытия и человека рядом.

Мы отползали за перевёрнутый стол к дальней стене, к той самой тяжёлой драпировке. Стоянович и его люди вели огонь, прикрывая нас невольно, создавая шум и хаос. Габриэль стрелял редко, но метко, каждый его выстрел — короткий хлопок — заставлял нападавших искать укрытие.

— Чёрный ход! За занавесом! — прошипел он, отталкивая меня локтем к стене.

В этот момент один из нападавших, пригнувшись, рванул вперёд, пытаясь обойти наш импровизированный баррикад. Он был в трёх метрах. Его автомат был направлен на Габриэля, который разворачивался, чтобы прикрыть наш отход.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я не помню, как выхватила из кобуры у пояса (кобуры, которую я надела почти машинально сегодня утром) свой пистолет — тот самый Glock 26 с глушителем. Я не целилась. Я знала. Два выстрела. Один в центр массы, другой — контрольный в голову. Тело нападавшего дёрнулось, его автомат строчил в потолок, и он грузно рухнул на пол.

— Я сказал не вылезать! — рявкнул Габриэль, но в его голосе не было гнева. Было что-то вроде дикого, свирепого одобрения. Он рванул драпировку, открыв потайную, узкую дверь, ведущую в чёрные, пропахшие плесенью и жиром служебные коридоры ресторана.

Мы ворвались в темноту. Я бежала за ним, спотыкаясь о ящики, чувствуя, как за спиной гремит перестрелка, слыша крики Стояновича и вой сирен на улице. Он шёл впереди, его силуэт выхватывал из мрака свет фонарика, прикреплённого под стволом пистолета. Он знал путь. Он всё просчитал.

И тут, из бокового прохода, выскочила тень. Не в балаклаве. Один из охранников Стояновича, тот самый худой, с пустыми глазами. Он не стрелял. Он бросился на меня с ножом — длинным, тонким, боевым. В тесноте коридора пистолет был почти бесполезен. Я инстинктивно отбила удар предплечьем, но лезвие скользнуло по моей левой ключице и вонзилось в верхнюю часть плеча, чуть ниже плечевого сустава.

Боль была не острой, а глухой, разрывающей, обжигающей. Я закричала — не от страха, а от ярости. Моя правая рука, всё ещё сжимавшая пистолет, ударила его рукоятью по лицу. Послышался хруст. Он отшатнулся, вырвав нож. Тёплая струя хлынула по руке, пропитывая рукав блузки и пиджак.

— Майя! — Голос Габриэля позади был полон чего-то, чего я никогда раньше не слышала — чистой, неконтролируемой паники. Он развернулся, и два быстрых выстрела в упор уложили охранника на пол.

Он схватил меня за здоровое плечо, почти потащив за собой. Боль пылала, но я бежала, зажимая рану ладонью, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. Мы выскочили через чёрный ход в тускло освещённый переулок. 

И тут я увидела его. Напротив, в тени арки, стоял Нико. В тактическом жилете, с автоматом на груди. Он не махал, не кричал. Он просто указал рукой вверх. На крышу соседнего невысокого здания.

Габриэль, не выпуская меня, потащил к пожарной лестнице. Я карабкалась, зубы стиснуты от боли, кровь капала на ржавые ступени. Он подталкивал меня сзади.

И вот мы на крыше. Плоская, засыпанная гравием кровля. И на ней, с работающими уже винтами, стоял небольшой, чёрный, без опознавательных знаков вертолёт. Его боковая дверь была открыта.

Нико уже был внутри, на месте второго пилота. Габриэль буквально втолкнул меня в салон, сам прыгнул следом. Дверь захлопнулась. Вертолёт, содрогаясь, оторвался от крыши, набирая высоту.

В салоне, оглушённые рёвом двигателей и свистом лопастей, мы сидели, тяжело дыша. Всё тело трясло — от адреналина, от боли, от шока. Габриэль сидел напротив, его лицо было покрыто пылью и брызгами чужой крови. Он смотрел на моё плечо, и его глаза снова были черны от ярости, но теперь в них была и тень чего-то иного — вины? Страха?

Я перевела взгляд на Нико, который, не оглядываясь, управлял веротлетом, уводя его от района, где уже мигали синие огни полиции. Удивление на секунду пересилило боль.

— Ты...здесь? — с трудом выдавила я, мои зубы стучали. — Ты же должен был...быть в Лондоне...

Он обернулся на секунду, его голубые глаза были холодны, как всегда, но в них читалось удовлетворение.

— План Б, — коротко бросил он. — Всегда есть план Б. Босс не любит оставлять шансов.

Я посмотрела на Габриэля. Он уже вытаскивал из-под сиденья аптечку. Его движения были резкими, но точными. Он не сказал ни слова. Просто достал ножницы, разрезал мой пропитанный кровью рукав и пиджак, обнажив рваную, пульсирующую рану. Его пальцы, окровавленные и твёрдые, надавили на артерию выше раны. Боль была адской, но я закусила губу, не издав ни звука.

Мы летели в ночном небе над Цюрихом. Внизу город сиял, как ни в чём не бывало. А здесь, в чреве этой чёрной птицы, пахло кровью, порохом и холодным потом. Габриэль Варгас перевязывал мне рану, а я смотрела на его сконцентрированное, жестокое лицо и думала о том, что только что мы вместе прошли через огонь. И что он прислал за нами своего самого преданного человека. И что эта ночь связала нас уже не просто сделкой или случайным порывом страсти. Она связала нас кровью. И теперь пути назад не было совсем.

Мы промчались над тёмной гладью озера и вскоре зависли над лесным массивом в предгорьях Альп. Нико, не включая посадочных огней, мягко опустил вертолет на небольшую поляну, скрытую от посторонних глаз деревьями. В темноте едва угадывались очертания низкого, длинного здания из тёмного камня — охотничьего домика или, что более вероятно, безопасного дома.

Нико остался в вертолёте, поддерживая связь и обеспечивая периметр. Габриэль вытащил меня наружу, его рука на моей спине была твёрдой и не допускающей споров. Он вёл меня к дому, его шаги по влажной траве были бесшумными, мои — нетвёрдыми. Каждый шаг отзывался пульсирующей болью в плече, но холодный ночной воздух и необходимость сохранять бдительность не давали потерять сознание.

Внутри пахло старым деревом, воском и пылью. Он зажёг одну лампу в большой комнате с камином и массивным деревянным столом. Никаких картин, никаких лишних деталей. Функциональное убежище.

— Садись, — сказал он, указывая на стул у стола. Его голос был лишён мягкости, но и прежней ледяной отстранённости в нём не было. Была усталая, сжатая в кулак решимость.

Я села, скинув на пол свой разрезанный, окровавленный пиджак. Осталась в чёрном шёлковом топе. Габриэль открыл аптечку, уже более вместительную, чем в вертолёте, и поставил её на стол. Достал антисептик, бинты, хирургическую иглу и нить.

— Это нужно зашить, — констатировал он, поднося лампу ближе. — Будет больно. Обезболивающего нет.

Я кивнула, стиснув зубы. «Будет больно» было преуменьшением. Но я была готова.

Он начал. Сначала антисептик — огненная волна по открытой ране. Я вцепилась пальцами здоровой руки в край стола, костяшки побелели. Он работал быстро, эффективно, с той же концентрацией, с какой вёл переговоры или стрелял. Но его прикосновения...они были иными. Не просто профессиональными. Его движения были точными, но не грубыми. Когда он взял иглу, его рука на мгновение коснулась моего здорового плеча — не для удержания, а как будто для...успокоения? Поддержки? Это было неуловимо, но я почувствовала.

Игла входила в плоть. Я зажмурилась, издав сдавленный хрип. Он молча продолжал, его дыхание было ровным, но я чувствовала, как напряжены мышцы его предплечья рядом со мной. Каждый стежок был пыткой, но и странным доказательством. Доказательством того, что он был здесь. Что он делал это сам. Не доверял никому.

— Никто, — произнёс он вдруг, его голос прозвучал тихо, но с такой металлической твёрдостью, что я открыла глаза. Он не смотрел на меня, он смотрел на свою работу, на нить, входящую и выходящую из моей кожи. — Слышишь? Никто не будет говорить о тебе в таком ключе. Никогда.

Он говорил о Стояновиче. О его «предложении». И в его словах не было теперь собственнической ярости, как в отеле. Было нечто более фундаментальное. Обещание. Клятва.

— Ты не разменная монета в моих играх. Ты...— он запнулся, сделав ещё один стежок, и закончил мысль по-другому: — Ты выходишь за все красные линии, которые я сам же провёл.

Я смотрела на его склонённую голову, на тёмные волосы, на резкую линию челюсти.

— Какие красные линии? — спросила я хрипло.

Он не ответил сразу. Закончил последний стежок, перерезал нить, наложил повязку.

— Линия, за которой человек становится расходным материалом, — сказал он наконец, глядя куда-то в темноту за окном. — Линия, за которой я позволяю другим решать, что можно, а что нельзя делать с теми, кто работает со мной. Я всегда держал это под контролем. Рассчитывал риски. А ты...ты ворвалась и взяла этот пистолет. Ты выстрелила. Ты получила ранение. И это... — он покачал головой, — это переписало правила. Для меня.

Он говорил не о любви. Не о привязанности. Он говорил о нарушенном расчёте, о вышедшем из-под контроля активе, который вдруг стал слишком ценным, чтобы его терять, и слишком опасным, чтобы его не учитывать. И, возможно, это в его мире было высшей формой признания.

Пока он убирал аптечку, я потянулась к своему пиджаку и вытащила из внутреннего кармана маленькую, чёрную рацию, которую я схватила с убитого нападавшего. Инстинкт сборщика улик. Дисплей светился тусклым зелёным. Она была на зашифрованном канале, но работала в режиме сканирования ближайших частот.

И вдруг из динамика, сквозь шипение и треск, пробился голос. Низкий, отрывистый, с чёткой дикцией. И позывной. Не набор букв и цифр. Конкретный позывной.

«Ястреб-2, доложите обстановку. Цель «Стела» и «Тень». Статус?»

Воздух в комнате вымер. Всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Я знала этот позывной. «Ястреб». Это была не внутренняя кодировка наёмников или бандитов Стояновича. Это был оперативный позывной одной из мобильных групп внешней разведки МИ-6. Группы, которая занималась «активными мероприятиями» за рубежом. Я работала с ними, координировала их. «Стела» и «Тень» — вероятно, оперативные клички. Моя? Габриэля? Или Стояновича?

Я подняла глаза на Габриэля. Он уже стоял рядом, вслушиваясь. Его лицо окаменело.

— Это...— я с трудом выдавила, — это позывной оперативной группы МИ-6. «Ястреб».

Он медленно выдохнул. В его глазах не было удивления. Было холодное, мрачное понимание.

— Значит, это была не просто попытка перехвата или сведения счётов со Стояновичем, — сказал он тихо. — Это был официальный визит.

— Но зачем? — прошептала я. — Зачем им нападать на переговоры? Если целью был Стоянович, зачем стрелять в нас? Если цель — мы... — я не закончила. Мысль была чудовищной. Кроу. Он вычислил меня? Решил закрыть вопрос с «нестабильным активом» раз и навсегда? Но тогда зачем стрелять и в Варгаса? Чтобы замести следы? Свалить всё на «межклановую разборку»?

— Или цель была — сорвать сделку, — предположил Габриэль, его мозг работал с той же лихорадочной скоростью. — Узнали, что я встречаюсь со Стояновичем. Решили не допустить передачи информации или денег. А нас — просто устранить как свидетелей. Или как соучастников.

— Но они использовали мою старую службу, — сказала я, ощущая тошнотворный привкус предательства на языке. — Значит, кто-то внутри дал санкцию. Кто-то, у кого есть доступ к таким группам. Кроу. Это мог быть только он.  Аластер аналитикМИ-6, годами сидевший в тени и накопивший огромную власть через информацию иманипуляции. Он организатор операции «Глубокое синее»...

Он подошёл к окну, глядя в чёрную темень леса.

— Он плетёт свою паутину. И мы только что попали в один из её узлов. — Он обернулся, его взгляд был острым. — Эта рация. Она может вести передачу? Отслеживание?

— Скорее всего, да. Мы должны её уничтожить.

— Нет, — резко сказал он. — Мы её используем.

Через минуту Нико вошёл с улицы, холодный ночной воздух ворвался вслед за ним.

— Босс.

— Нужно создать ложный след. Возьми рацию. Отвези её на двадцать километров к востоку, к автостраде. Включи передачу на минуту, потом уничтожь. Пусть думают, что мы движемся туда.

Нико молча взял рацию, кивнул и исчез.

Мы остались одни в тишине дома. Боль в плече была теперь тупой, фоновой. На первый план вышло осознание: за нами охотились не конкуренты и не обиженный партнёр. За нами охотилась самая могущественная разведка мира. Или, по крайней мере, её тёмная, вышедшая из-под контроля часть.

Я сидела, обхватив себя здоровой рукой, глядя на потухающие угли в камине. Габриэль стоял у окна, его силуэт был тёмным и несгибаемым на фоне ночи.

— Значит, — тихо сказала я, — ты спасаешь меня не только от тени моего прошлого. Теперь и твоё настоящее из-за меня стало мишенью для того же призрака.

Он обернулся. В свете одной лампы его лицо было жёстким, но в глазах читалась не жалость, а та же самая решимость, что и раньше, только теперь отточенная до бритвенной остроты.

— Он вышел на меня первым, когда решил напасть в отеле, — сказал он. — А сегодня он пересёк мою красную линию, когда попытался стереть тебя с лица земли. Теперь это моя война, Майя. Не только твоя. Наша. И у этого Кроу есть одна ошибка.

— Какая? — прошептала я.

— Он думает, что имеет дело с двумя отдельными целями. С неустойчивой бывшей сотрудницей и с теневой финансистом. Он не понял главного. — Он сделал шаг ко мне. — Он не понял, что, загнав нас в один угол, он создал не две уязвимые мишени, а одно целое. А целое — всегда сильнее суммы своих частей. Особенно когда каждая из этих частей знает, как убивать.

Его слова висели в воздухе, обжигая и обнадёживая одновременно. Это был стратегический расчёт. Но в этом расчёте была та самая нерушимая правда, в которую я могла поверить. Мы были в одной лодке. Преследуемые одним врагом. И теперь у нас был один путь — вперёд, сквозь паутину, к самому пауку. А для этого нужно было выжить эту ночь и понять, какой будет наш следующий ход в этой внезапно ставшей глобальной игре.

(тгк: https://t.me/nayacrowe)