˓ 2 ˒

I. Где заканчивается голос.

Его руки обхватывали чужое тело осторожно, но неотвратимо - несомненно и уверенно, без тени страха, что дрогнут, ослабеют, уронят, подведут. Эти руки держали болезненно, сжимали; они держали крепко, не давая ни шанса вырваться, и всё же ласково дарили свой ледяной холод, в котором Чон У не находил ни крупицы тепла, ни спасительной доброты.

Он смотрел вперёд, а сам невольно оглядывался, пытаясь понять, куда его несут. Ванная комната была этажом ниже, на третьем; палата Юна - на четвёртом. Они двигались к лестнице, проходя узкий, тусклый коридор, чьи стены будто сжимались, нагоняя неприятное ощущение удушья. Когда они начали спуск, Чон У ощутил, как его волосы едва касаются чужого подбородка. Кожа на голове зачесалась, а внутреннее напряжение будто впилось в затылок. Он поднял взгляд - и вдруг осознал, насколько пугающе близко оказался к Мун Чжо.

Мужчина тихо выдохнул, когда они дошли. Аккуратно усадил Чон У на холодный металлический стол. Их взгляды встретились, и парень вздрогнул - не только от напряжения, но и от леденящей прохлады комнаты, где воздух будто звенел пустотой.

- Я помогу снять одежду, - сказал Мун Чжо, склоняясь ближе и уже тянувшись к поясу больничных штанов. Его пальцы мягко, неторопливо потянули ткань вниз. Когда Чон У не сопротивлялся, на губах мужчины мелькнула едва заметная тень улыбки, холодной и непонятной. Он стянул штаны до конца.

Уже собираясь прикоснуться к футболке, он замер. Две руки мягко, но решительно схватили его за запястья, отодвинув.

- Я сам, - тихо, но настойчиво сказал Чон У. Его охватило тошнотворное чувство: оставаться здесь с Мун Чжо, наедине, в этом узком, замкнутом помещении, почти обнажённым - было невыносимо.

Мун Чжо выпрямился, спрятав руки за спину. Он не отступил, остался стоять всё так же близко, слишком близко, с тем странным, напряжённым выражением лица, от которого мороз пробегал по коже. Его взгляд был слишком внимательным, слишком сосредоточенным.

- Отвернись, - пробормотал Чон У, будто самому себе, так тихо, что слова утонули в воздухе. Но за этой просьбой звучала острая, болезненная неприязнь.

- Для чего? - тут же отозвался Мун Чжо, приподняв брови. Его голос был лёгким, почти насмешливым. Он склонился, приблизившись к лицу Чон У не слишком близко. - Ты так застенчив? Я и не подумал об это.

Чон У отпрянул, глядя на него исподлобья, взглядом, полным молчаливого ужаса, цепляясь за каждую черту этой странной, пугающей ухмылки.

- Мне будет удобнее... если ты уйдёшь. Оставь меня одного, хотя бы сейчас, - сказал он, ощущая, как Мун Чжо прищурился, словно вглядываясь сквозь него. - Я справлюсь.

К удивлению, мужчина едва заметно кивнул, склонив голову к плечу.

- Не упади, - усмехнулся он. Но в этой усмешке Чон У вновь увидел нечто неуловимо тревожное, словно под ней скрывалось мерзкое, липкое предчувствие. - Чистая одежда здесь, - указал он на шкаф. - Полотенце там. Если случится что-то... просто позови меня.

Он снова усмехнулся - и ушёл, так и не заметив, как в глазах Чон У полыхнула тёмная, безмолвная ненависть.

Чон У медленно соскользнул со стола, впервые за долгие часы почувствовав под собой дрожащие ноги. Боль пронзила его тело - не резкая, но вязкая, ощутимая до последнего нерва. Ступив босыми ногами на ледяной кафель, он осторожно переставлял их одну за другой, двигаясь к ванне, полной тёплой воды, что ждала его, словно укрытие от всего, что терзало изнутри.

Он протянул руку, едва коснувшись поверхности пальцами, чувствуя ласковое, почти обманчивое тепло.

Сдёрнув с себя футболку, Чон У едва бросился в воду, стремясь скорее избавиться от холода, который пропитал воздух комнаты и кожу.

Тепло расползалось по телу медленно, но верно, разливаясь тонкими волнами, будто обволакивало кости и внутренности мягким мáревом*. Он не видел этого - но чувствовал каждой клеткой. Ему всегда внушали: чем теплее, тем лучше, тем добрее и красивее. Но это правило никогда не касалось Мун Чжо.

Его лицо - резкие, будто вырезанные ножом черты, проницательные глаза, движения - медленные, красивыми дугами - всё это было пугающе совершенным, до боли прекрасным. Но внутри... внутри скрывалась гниль. Чистое безумие, обёрнутое в плёнку обманчивой заботы. За тонкой, почти нежной улыбкой таилось нечто страшное - такое, что сжимало желудок в холодный комок и заставляло дрожать колени. Чон У знал. Знал слишком хорошо, что скрывалось под этой маской. Он видел правду: Мун Чжо хотел убивать. Хотел вырывать глотки и пить кровь, терзать плоть и смаковать страх. И самое ужасное - он делал это искусно, вливаясь в доверие, пробираясь под кожу, прежде чем сломать и уничтожить. Ему это нравилось. Он жаждал большего, потому что за всей этой красотой не было ничего - ни жалости, ни слёз. Лишь чернота, липкая и горькая, тщательно прикрытая сладкими словами.

Чон У нырнул с головой под воду, жадно ища тишины, хоть на миг - чтобы заглушить поток собственных мыслей. Но улыбка Мун Чжо продолжала всплывать перед закрытыми глазами, будто выжжена на внутренней стороне век. Она раздражала, терзала, и не давала покоя. Другие видели в ней мягкость и участие, но он - только скрытую злобу, исходящую от тела, которое было изуродовано внутри. Тела убийцы.

Он боялся. Боялся каждого его шага, каждого прикосновения этой поддельной "заботы".

«Чего он добивается?» - вынырнув, Чон У шумно втянул воздух, протирая мокрыми ладонями глаза. Откинувшись назад, он замер, уставившись в потолок, пока вода лениво скользила по его телу, обнимая кожу теплом, которое больше не могло утешить. «Хочет свести меня с ума ещё больше? Загнать в угол, в ловушку?» - мысли вихрем носились в голове, мешая дышать. Даже сейчас, когда Мун Чжо не было рядом, его призрак стоял за спиной. И это выматывало до последней капли.

«Я устал...» - стиснув зубы, Чон У почувствовал, как глаза предательски наливаются слезами, лицо пылает от бессильной ярости и отчаяния. Он не мог больше сдерживаться. Не мог перестать думать. Всё выходило из-под контроля, разъедало изнутри. Он гнил. Тело дрожало при каждом громком звуке, каждом знакомом голосе или приближающихся шагах в коридоре.

Мун Чжо любит ломать - и ломает Чон У. Медленно, методично, с наслаждением рвёт его на части, выжимает крик за криком, каплю за каплей. Кровь льется, и он упивается ею, пьянит его чужая боль. Он не может отпустить, не ищет замен - слишком дорог этот один-единственный, тот самый, что с первого взгляда, с первого вздоха, с той грязной комнаты общежития оказался в его руках. Чон У.

«Мне страшно...»

Поднявшись, он вжал ладони в лицо, тщетно стараясь заглушить всхлипы, сдавленные, судорожные, рвущиеся наружу вместе с болью и горькими слезами. Казалось, каждая кость трещала и ломалась под невидимой тяжестью. Юн не чувствовал себя лучше - даже здесь, в холодных стенах больницы, под действием таблеток, облегчения не было. Лечение шло, но всё это было бессмысленно. Уже ничто не могло помочь, пока рядом оставался Мун Чжо. Если Дьявол не насытился, он продолжит терзать, вгрызаться глубже, искать слабые места и впрыскивать яд прямо в сознание.

Чон У метался в поисках помощи. Звал, тянул руки в пустоту. Но каждый раз сталкивался с тишиной. Все слушали бархатный голос Мун Чжо и замирали, словно лишённые воли, подчиняясь каждому его слову. Последняя надежда Чон У была на Чон Хву - пока что только она не отвернулась, не подчинилась. И, пожалуй... ещё Джи Ын. В какой-то мере.

Даже доктор Ли, суровый и строгий, но когда-то остававшийся человеком и стоявший на его стороне... Теперь, здесь и сейчас, в этой больнице, Юн остался один среди чудовищ.

И выхода не было. Разве что... если он сумеет подняться на новый виток борьбы, перестанет поддаваться силе и коварству Мун Чжо, выдержит этот леденящий душу взгляд.

Тело покалывало, словно по коже пробегали тысячи крошечных игл. Умыв лицо, он медленно вышел из ванной, осторожно ступая мокрыми ногами на мягкий, приглушённо шуршащий коврик. С тяжёлым, горьким выдохом он замер, осознавая, что разум по-прежнему окутан туманом - мысли путались, рвались на обрывки, не давая ни покоя, ни опоры. Глухая, давящая боль - мерзкая и липкая - жила где-то глубоко внутри, под рёбрами, терзая его с новой силой.

Усталость? Нет. Это было нечто иное. Что-то тёмное, замешанное на Мун Чжо. Чувство уязвимости - пронзительное, почти животное. Он ощущал себя беззащитным, сломанным и напуганным рядом с ним. Но всё же... в глубине оставалась крохотная искра надежды. Казалось, что он сможет выбраться, что-то изменить. Однако пока этот страх сжимал его изнутри, Чон У оставался бессилен.

Подойдя к зеркалу, он судорожно вцепился пальцами в края раковины и медленно поднял голову, встречаясь взглядом с собственным отражением. Глаза воспалённые, опухшие, губы дрожат. Но больше всего внимание притягивало то, что темнело у него на шее. Огромный синяк. Замерев на мгновение, он медленно склонился ближе к зеркалу, резко провёл пальцами по коже, нащупывая отметину. Острая боль пронзила его, заставив отдёрнуть руку. Сквозь стиснутые зубы вырвался глухой стон, и он зло выругался, проклиная всё на свете за то, что осмелился коснуться этого места.

Сон.

Чон У отчётливо помнил его. Как боялся, как липли от ужаса ладони, как каждый нерв дрожал от паники. Он всё ощущал - до мельчайших деталей. И этот укус... оставленный Мун Чжо, словно клеймо, теперь отчаянно пульсировал болью, отдаваясь эхом по всему телу. Но... это ведь был всего лишь сон. Откуда же взялся синяк? Или его разум снова играет с ним злую шутку? Чон У не был уверен. Одно лишь знал: если боль реальна - значит, и всё остальное тоже.

Он вновь поднял глаза на своё отражение и пристально всмотрелся в синяк, где проступали почти неразличимые следы зубов.

«Он не смог прокусить.» - скользнула мимолётная мысль.

От внезапного ледяного сквозняка парень вздрогнул и поспешно потянулся к своим штанам, шаря рукой в поисках футболки. Его мысли путались, он сам не понимал, что именно пытается осознать. Было ли это сном? Или он действительно начинает терять рассудок? Всё сплеталось в клубок. «Мерзкий псих...» - он с трудом натягивал одежду, злясь всё сильнее. Злился, потому что снова виноват был Мун Чжо, в том, что ему всё труднее и труднее из-за него, даже двигать собственным телом. Подлый. Хитрый. Настолько, что хотелось ворваться к нему в нутро и разорвать всё к чёртовой матери.

Сам покалечил, сам и лечит.

- Урод, - выдохнул он сквозь зубы и, наконец натянув штаны, устало осмотрелся по сторонам. Капли с волос лениво стекали по лицу, холодно щекоча кожу. Встряхнув головой, Чон У медленно поплёлся к двери, придерживаясь рукой за косяк.

Приоткрыв дверь, он сразу наткнулся взглядом на высокую, безмолвную фигуру. В дрожащем воздухе коридора его сердце дёрнулось, но он сдержал себя, тщательно скрывая всплеск внутреннего ужаса, хотя Мун Чжо, казалось, улавливал каждую тень его страха. Мужчина медленно провёл тёмными глазами по нему сверху вниз, словно изучая добычу, взглядом скользящим, с хищной, непостижимой заинтересованностью. Молча повернувшись, Мун Чжо сделал несколько ленивых шагов вперёд, прежде чем холодно произнести:

- Пошли.

Чон У задержал дыхание, только когда врач отошёл на приличное расстояние, и, стиснув зубы, медленно двинулся следом. Каждый шаг отзывался тупой болью в ногах, но он шёл, осторожно ставя ступни, словно по тонкому льду. Глядя ему в затылок, Чон У беззвучно молился о простом: пусть он идёт дальше, пусть не замечает, пусть молчит. Но мысли Мун Чжо текли иначе.

Он чётко видел, насколько Чон У сейчас замкнут, насколько отгорожен от него. Внезапно остановившись, Мун Чжо медленно обернулся, склонил голову набок, словно рассматривая странную вещицу. Его взгляд снова скользнул по Чон У - мягко, едва заметно прищурившись, но в этом мимолётном жесте было что-то болезненно острое.

Чон У застыл в трёх шагах от него, опустив голову, избегая встречи взглядов. Ему невыносимо было ловить этот холодный прицел, невыносимо ощущать, как что-то острое и липкое внутри покалывает при каждом пристальном взгляде Мун Чжо.

- Будь ближе, - прозвучал голос, тихий, но с какой-то леденящей ясностью. Улыбка скользнула по бледному лицу врача, красивая до жути, изломанная чем-то чужим, и от этого давящая, будто ледяная рука легла на грудь Чон У. - Упадёшь - будет очень больно.

«Да что ты говоришь...» - мысленно процедил он сквозь зубы, с плохо скрытым презрением наблюдая за этим лицом, пока медленно приближался, чувствуя, как взгляд Мун Чжо буквально впивается в каждый его шаг.

Это сводило с ума. Эти глаза. Эти движения. Рядом с ним невозможно было думать - только страх, не приятный, обволакивающий, и растущая до невыносимости, ненависти.

Подойдя ближе, Чон У замер, вскинув глаза и встречаясь с ним взглядом, пока в его собственном бушевала целая волна ужаса.

Мун Чжо тускло усмехнулся. Сейчас он выглядел иначе. Словно пытался выудить из Чон У то, чего прежде желал ни замечать, ни признавать. Его глаза проникали в самую суть, раздирая душу когтями, обгладывая каждую кость. Взгляд, в котором не было ни капли света. Чон У никогда не знал его истинных намерений, и потому страх перед ним был неизбежен. Всё, что касалось Мун Чжо, рано или поздно оканчивалось гибелью. А потому нет сомнений - всё, что творилось в голове этого человека сейчас, было куда страшнее любых предположений.

Нижнее веко мужчины подрагивало, словно в глазах копилось напряжение. Внутри что-то давило, плотным гнетом стягивало грудь, и затем резко отпускало, оставляя странную пустоту. Он медленно выдохнул. Это чувство было ему знакомо - одновременно твёрдое и нежное, как прикосновение ножа к коже. Когда Чон У смотрел так, Мун Чжо ощущал в этом взгляде всё - и ярость, и боль, и прекрасную, отчаянную ненависть. Эти большие, испуганные глаза будто искали хоть каплю храбрости, хоть тень спасения. Но Мун Чжо всегда отнимал и надежду.

Юн раздражённо нахмурился. Он не понимал, почему тот вновь так смотрит. Ноги налились тяжестью - они стояли слишком долго. Чон У следовало бы уже вернуться в палату.

Шагнув ближе, Мун Чжо перекрыл Чон У любое пространство, встал стеной, заградив весь путь. Инстинктивно тот отступил, пятясь назад, пока между ними снова не пролегло прежнее расстояние. Но врач остался на месте. Его пальцы едва заметно дрогнули - и сжались в кулаки. Нет, это была не злость. Что-то иное...

Чон У не хотел знать, что именно, но и выводить Мун Чжо на агрессию, тоже мало ему было нужно. Он оставался стоять, гордо, несмотря на то, как дрожали его ноги.

Улыбка медленно расползалась по его лицу, как нечто зловещее, тянущееся из глубин тьмы. Она дрогнула в краешке губ, превращаясь в хищную усмешку. Мун Чжо выдохнул - негромко, но затягивающе - и поднял взгляд на Чон У, которого только что загнал в угол одним своим присутствием.

- Я же говорил - будь ближе, - голос звучал почти ласково, но за этой мягкостью пряталась вязкая, тревожная угроза. Его взгляд пронзал, липко цепляясь за глаза Чон У, не отпуская, словно волчья пасть в полумраке. - Твои ноги дрожат.

Медленным, выверенным движением врач шагнул вперёд, но, заметив, как Чон У инстинктивно отшатнулся, замер.

- Я дойду сам, - выдавил тот сквозь стиснутые зубы, сжав кулаки до боли в суставах. Он чувствовал, как боль пронизывает тело, но куда сильнее была дрожь, вызванная не физическим страданием. Мун Чжо - вот он, настоящий источник ужаса. Он не делал ничего явного, не касался, не угрожал, и всё же... что-то внутри рвалось, кричало, взвывало от страха, умоляя бежать. Его сжимало так мерзко и туго, что дышать становилось трудно, грудная клетка будто трещала под невидимой хваткой.

- Перестань... - голос дрожал, не выдерживая натиска. Гнев был - да, но утопленный в безысходности. - Перестань это делать.

Мун Чжо чуть склонил голову набок. В его взгляде блеснул интерес, зрачок сузился, словно у хищника перед прыжком. Уголки губ поползли выше, придавая лицу пугающую оживлённость.

- Что именно перестать?

- Смотреть на меня... так.

Внезапно взгляд Мун Чжо прояснился, и острота его глаз будто бы прожгла в лице Чон У зияющую, пылающую дыру - взгляд, стремящийся испепелить его до основания. Улыбка растянулась ещё шире, гротескно обнажая зубы, белые и безупречные, словно вырезанные из мрамора. Из-за спины врача прорвался тихий, но пронзающий до костей смех - он слился с тишиной, как яд с вином.

Чон У вздрогнул. По коридору пронёсся ледяной ветер, медленно, почти нежно, коснувшись его обнажённых рук, оставив на коже следы невидимых ожогов.

- Тебе не нравится, да? - спустя несколько тягучих мгновений голос Мун Чжо вновь прорвался к нему, мягкий, как шёлк, но в этой мягкости таилось что-то зловещее. - Тебе мерзко, - продолжал он, и голос его начал крепнуть, тяжелеть, становиться грубее, словно металл, гнущийся под давлением. - Тебе страшно. Ты кипишь от злости, когда я рядом.

Он начал приближаться, с ленивой уверенностью. Его глаза скользили вверх и вниз, а шаги, неспешные и приглушённые, звучали для Чон У как удары по оголённым нервам. Ему хотелось зажать уши, исчезнуть - но он лишь пятился назад, беспомощно вглядываясь в лицо, которое теперь заполняло всё его зрение.

- Я знаю, почему, - резко сказал Мун Чжо и сделал ещё один шаг вперёд. Теперь между ними не осталось воздуха. Но Чон У застыл. Каждое движение отдавалось болью, а какой смысл был бы в этом ничтожном побеге?

- Я убиваю людей, - голос врача прозвучал почти буднично. - Совершаю страшные вещи, что звучат похуже. Но, всё же... мне не ясно, где ты видишь в этом беду.

Он выдохнул, поднял голову, и в этот момент Чон У посмотрел на него так, будто видел впервые - в этом лице читалась вся извращённая суть его разума. Мун Чжо склонился чуть ниже, и теперь их взгляды встретились - близко, невыносимо близко. В этой темноте зрачков таилась бесконечная, голодная бездна.

- Чон У, - прошептал он, дыхание его коснулось чужой щеки, как призрачный удар. - Разве я не такой, как они?

Он рассмеялся - судорожно, почти с ликованием, но еле заметно. Потом кивнул, сам себе давая ответ:

- Нет. Я намного лучше. Ты ведь так думаешь, правда?

Он прищурился, наклоняя голову вбок. Он знал - если бы страх не стиснул рот Чон У изнутри, он услышал бы правду, которую уже знал, но без крайне желал. А сейчас - только молчание.

- Я понимаю тебя куда глубже, чем всё это жалкое общество, что когда-то тебя окружало. Я - единственный, кто чувствует тебя. Единственный, кто знает, чего ты на самом деле хочешь.

Он выпрямился, не сводя взгляда с Чон У, словно пожирая его изнутри. А тот, не решаясь поднять глаза, уставился в его грудь, полную мрака и тьмы. Внутри него закипала злость, жгучая, разрушающая изнутри.

- Потому что мы - одно. Без меня ты ничто. А я без тебя... просто не существую.

И вновь отстранился, но дальше с неким ощущением, что было ему неизвестно, но слишком сильно чувствовалось, отдаваясь чем-то приятным.

Сделав пару почти неощутимых шагов назад, Мун Чжо медленно развернулся, уже произнося жёстче, требовательнее:

- Идём, Чон У.

И он пошёл, не оборачиваясь. Зачем, если знал - пути назад больше не существует. Во всяком случае, пока. Сейчас главное - двигаться осторожно, экономя каждую крупицу силы, ведь настоящее сопротивление пока недоступно. Оно в нём, но как огонь под пеплом: тлеет. Чон У не сдался. Он просто играет. Подчиняется, уступает - но лишь на первый взгляд. На самом деле он ждёт момента, чтобы нарушить правила, вырваться из них, сломать чужую игру, созданную наугад, жестокую и зыбкую.

Он ускорил шаг, слегка прихрамывая, и поравнялся с Мун Чжо. Боль резала с каждым движением - жгучая, упрямая. Сколько ещё терпеть? Но он верил: недолго. Не может длиться вечно.

Когда они поднялись по лестнице, мужчина рядом устало выдохнул, и бросил на Чон У ленивый, почти хищный взгляд. Ему тяжело идти - это видно. Мун Чжо чуть склонил голову, будто рассматривал новую экспозицию в собственной коллекции страдания. Боль оставалась - скрежет в костях, натяжение в суставах, тяжесть дыхания. Но с каждым днём она становилась привычнее. Таблетки легче проглатывались, шаги давались проще. Он выживал. И всё же страдал.

И это было правильно. Мун Чжо знал: без страданий не будет результата. Ему даже нравилось наблюдать за этим. За тем, как заживают раны, которые он сам оставил. Как появляются новые. Как он ломает Чон У - медленно, холодно, не только телесно, но и изнутри. Потому что самые глубокие раны - внутри. Они не видны, но кровоточат дольше.

С каждым днём ненависть Чон У к нему крепла, густела, становилась тёмной и острой, как нож. А Мун Чжо - он вбирал её в себя, словно наслаждался изысканным вином. Эта ненависть питала его. Делала сильнее. И если Чон У будет страдать - он будет доволен. Если у Чон У что-то вдруг станет лучше - он это сломает. Потому что всё, что может быть хорошо, возможно лишь рядом с ним. И только через него. Или никак.

Как только дверь в палату приоткрылась, Чон У шагнул внутрь - осторожно, будто вступал на зыбкую почву. Его взгляд, полный скрытого презрения, скользнул вперёд, но за спиной он уже чувствовал - нет, почти физически ощущал - глухой, холодный удар. Взгляд Мун Чжо. Тяжёлый, как камень между лопаток. Противный. Тёмный.

Было невыносимо находиться рядом с ним вновь. После двух лет, в течение которых Чон У был уверен - Мун Чжо мёртв. Сгинул. Пропал. Больше не существует. И всё же он стоял здесь, живой, настоящий. Это больше не пугало - пугать перестало. Это стало... чужим. Странным. Почти нереальным, как кошмар, который слишком долго снился и вдруг оказался явью.

Безумие, от которого он так долго пытался убежать, вновь потянуло за собой, как тень, как цепи. Оно обвило его измученный разум, напоминая, что спасения нет. Только тупик. И ощущение, как будто сам воздух стал вязким, тёмным, проникающим под кожу.

Чон У медленно опустился на кровать, аккуратно расправив одеяло, будто совершал ритуал. Когда его голова коснулась подушки, по телу прокатилась слабая волна облегчения. Боль немного отступила. Он выдохнул - тяжело, почти беззвучно. Мгновение - всего одно - было похоже на покой.

Но покой - вещь мимолётная.

Он снова ощутил на себе взгляд. Мун Чжо уже сидел рядом, слишком близко, и не отводил глаз. Он смотрел, не мигая, словно зачарованный, выискивая на лице Чон У каждое колебание, каждую едва заметную эмоцию. Его глаза не были просто наблюдательными - они были жадными. Боялись упустить даже дрожь ресниц.

Юн напрягся. Внутри что-то сжалось.

- Полицейская, что приходила вчера... - голос, от которого тело сковало холодом. Чон У знал его. Он звучал твёрдо, пугающе спокойно, с оттенком злобы, слишком уверенно. Узнав его, парень будто бы снова оказался в том самом кошмаре. Мурашки пробежали по спине, зубы сжались, а взгляд - настороженный, застывший - уставился в чужое лицо.

- Со Чон Хва, - повторил голос. - О-о... Я помню эту девушку, - в глазах мелькнула вспышка, леденящая, чужая. Улыбка медленно поползла вверх, расползаясь по лицу, и вскоре превратилась в нечто кривое, коварное. Он усмехнулся. Тихо. Глухо. - Постоянно совала нос туда, куда не следовало...

Но внезапно он оборвал себя. Улыбка исчезла, лицо потемнело. Чон У почувствовал, как пространство между ними сгустилось от ненависти. Словно воздух стал вязким.

- И теперь она снова мешает, - тихо добавил он.

Юн напрягся, сжал челюсть, глаза сузились. Внутри кольнуло - страх, раздражение, тревога. Что-то шевельнулось, заставив его сомневаться.

- Зачем она приходила? Ты всё ей рассказал, да, Чон У? - снова появилась улыбка. Шире. Ужаснее. От её вида по телу пробежала дрожь, сердце сжалось, а дыхание сбилось в приступе тревоги. Словно само её существование давило на грудь не приятным, пыльным ужасом.

- Как ты ей это объяснял? - прошипел он, не отводя взгляда. - Трясся? Плакал?

Он провёл ногтями по деревянной поверхности столика рядом с койкой, оставляя еле слышные, но пугающие царапины. Его глаза горели предвкушением, почти голодом.

- Впрочем... неважно. Главное - она видела меня. Своими глазами. А не сквозь твои дрожащие, жалкие рассказы.

Казалось, вся не заинтересованность исчезла из его голоса. Теперь он говорил о Чон Хве медленно, растянуто, будто смаковал каждое слово, будто в уме выстраивал что-то тёмное, пугающее. Это злило Чон У. Злило до дрожи.

Он сжал кулаки, и в глазах мелькнуло отвращение. Внутри всё перемешалось: страх, гнев, боль. Он чувствовал, что стоит на краю - между началом и концом. И дальше... уже нет дороги назад.

- И что с того? - голос прозвучал уверенно, где-то совсем рядом, как будто тень заговорила.

Мун Чжо едва заметно усмехнулся, опуская взгляд и лениво почесывая переносицу. Его лицо, дерзкое и злое, будто вытеснило из воздуха весь свет. Он чувствовал дрожь, прокатившуюся по телу - не от страха, а от чего-то иного, глухого и тревожного, не поддающегося объяснению.

Он медленно поднял голову и посмотрел прямо перед собой. Его улыбка была мягкой, почти понимающей, и всё же от неё веяло угрозой. Он кивнул - как будто соглашаясь с мыслью, которую никто не озвучивал.

- Не рассчитывай на её помощь. Ни на неё, ни на кого другого, - голос стал ниже, глуше, когда он медленно наклонился вперёд, так близко, что их лица почти соприкоснулись. Он устало выдохнул. - Она не справится, Чон У. Поверь. А если осмелится - ты ведь знаешь, как плохо может стать. Как больно.

С каждым словом глаза врача загорались всё ярче, как угли, раскалённые не гневом, а каким-то искажённым восторгом. Гнев прятался за маской спокойствия, за насмешкой, и всё же Юн чувствовал его: невыносимо горячий, обжигающий. По спине побежали мурашки.

- А, нет... - голос Мун Чжо резко изменился, стал почти весёлым. Он рассмеялся - тихо, сдержанно, но этого хватило, чтобы по телу Юна снова прокатилась волна холода. - Пожалуй, у меня появились другие планы.

Он заметил, как вспыхнули глаза Чон У, и улыбка его стала шире, будто от вкуса собственной власти. Внутри нарастало чувство - уверенность, спокойная и опасная, как лезвие под кожей.

- Всё же, я хочу сделать для неё кое-что, - прошептал он почти ласково. - Как думаешь, Чон У... что именно?

Юн расширил глаза, полные злобы и напряжения. Он рывком приподнялся на постели, стиснув пальцы до онемения - боль стала почти осязаемой, пронизывая руки, будто к ним прикасался лёд.

Сжав челюсти, он метнул на Мун Чжо взгляд, полыхающий яростью - таким он не видел его уже давно.

- Ты не посмеешь! - выкрикнул он, голос дрожал от ярости, в нём не осталось ни страха, ни сомнений. - Она убьёт тебя раньше, чем ты к ней подберёшься. Чон Хва не так проста.

Мун Чжо приподнял брови, уголки губ изогнулись в ленивой усмешке.

- В чём же тогда проблема? - неспешно выпрямившись, он устроился поудобнее, глядя на Чон У снизу вверх, словно оценивая уровень его гнева. - Давай проверим. Кто победит, а? Или ты боишься не за неё... а за меня? - он оскалился шире, слова ложились мягко, почти нежно, но за ними чувствовался холодный яд, с каждой фразой сжимающий горло Чон У. - Что, страшно, что она действительно прикончит меня, и я исчезну из твоей головы, из мира... навсегда?

- Заткнись! - выплюнул Чон У. - Я волнуюсь не за тебя. За неё. Но, знаешь... я всё равно уверен: ты сдохнешь раньше, чем успеешь навредить ей. Она не одна. И если охрана тебя поймает - а она поймает, - тебе не выжить. Её район по ночам под прицелом полиции. Ты не пройдёшь даже к её улице.

Мун Чжо молчал, слушая его - предельно внимательно, почти покорно, будто дрессированная псина. Он не перебивал, не шевелился, только ловил каждое слово, словно впитывал боль, разлитую в воздухе. И лишь в самом конце, уловив усталый, сломленный выдох Чон У, медленно склонил голову к плечу и криво усмехнулся.

В его глазах вспыхнуло нечто - слишком яркое для тьмы, но слишком мрачное для света. Это мелькание было трудно уловить, пряталось глубоко, в самой сердцевине радужки. Каждый порыв, каждое отчаянное восклицание Чон У будто отталкивало этот огонёк внутрь, пряча его, упрямо и осторожно. Он не хотел - пока - разрушать всё до основания.

- Спасибо, что рассказал мне всё. Теперь, я буду предельно осторожен, - тихо сказал Мун Чжо, поднимаясь с места. Его шаги были размеренными, почти ленивыми, когда он направился к столу, уставленному маленькими банками. Лекарства... а может, нечто хуже. То, что Чон У ненавидел на уровне инстинкта.

Он взял одну из склянок, чуть повертел в руках, затем медленно выдохнул - томно, с лёгкой полуулыбкой, глядя прямо на Чон У, в его гнев, в его страх. Тот не находил слов. Он знал: переиграть Мун Чжо - всё равно что перехитрить зеркало, которое отражает тебя хуже, чем ты есть на самом деле. Но где-то глубоко внутри всё ещё теплится слабая надежда на победу.

Врач вернулся. Из банки он достал таблетку, положил её на узкий столик рядом с Чон У, а затем потянулся к пластмассовой бутылке, стоявшей в углу. В воздухе сгущалась тяжесть. Тяжесть, что рождалась из взгляда Чон У - колючего, испепеляющего. И всё же она его не пугала. Она забавляла.

Мун Чжо наслаждался этим напряжением, этой тихой яростью, что дрожала в голосе пациента. Ему нравилась его слабость, беззащитная злоба, отчаяние на грани.

Жаль только, что пока в его голове ещё не родился по-настоящему дурной замысел.

Он жаждал боли. Не своей - чужой. Хотел увидеть, как треснет маска Чон У, как в глазах его поселится настоящий страх, плотный, сырой, до мурашек по спине. Но сейчас - нет. Сейчас всё это, хрупкое, хранящееся внутри Чон У, казалось ему почти драгоценным. Ломать - ещё рано. Это нужно делать медленно. Осторожно. С нежностью палача. Холодной, как скальпель.

Мун Чжо медленно поднял затуманенный взгляд. Пустая бутылка осталась на столе. А в его руке уже был полный стакан воды.

Снова эти глаза, такие красивые, чёрные, расслабленные. Прекрасные - одним словом, просто очаровательные - другими. Смотрели на Чон У, без прерывно, с той самой нежной каплей, в которой таилась эта твёрдая, пахнущая чем-то сладким одержимость. Мун Чжо сел к нему ближе, оставив стакан воды на столе, вместе с опусташённой банкой таблеток. Кровать, на которой лежал Чон У, не сильно прогнулась под чужим весом, говоря, что мужчина перешёл границы дозволеного снова, как всегда не спросив, не проявив хоть малейшую каплю вежливости. Голова его, по привычке склонилась на бок, и прядь волос мягко коснулась щеки, не сильно закрывая один глаз. Он осматривал лицо Чон У - как что-то не ведомое, не настоящее. Что-то по странному для него особенное.

Чон У настроженно отодвинулся, прижимаясь к стене, что была позади сильнее, больно касаясь позвоночником железной спинки кровати. Но Мун Чжо это не понравилось. Вот только выражения его лица никак не менялось, пугая лишь больше. Чон У ощущал не приязнь, болезненный страх, потому что чувствовать Мун Чжо так близко - ему никогда и ни за что не понравится. В его голову забивали вопросы, словно гвозди. «Для чего ты это делаешь?» - но Мун Чжо не мог ответить, читать мысли для него ещё не возможно, но пусть Чон У подумает громче, и он тут же заговорит, отвечая на всё что только нужно. Но для начала, ему нужно получить всё, что он хочет, а потом уже и очередь Чон У.

Замечая как парень отстранялся, с волнением смотря куда угодно, лишь бы не в эти глаза, Мун Чжо томно выдохнул, словно восхищённо, или же... да. Именно так.

Он приластился ближе, но почти не касался, ему нужно было лишь стать рядом. Приблизился к лицу, к этим беспокойным глазам, в которых дрожало нечто хрупкое, как тонкое стекло: страх, отчаянно пытающийся спрятаться в глубине зрачков.

Когда Чон У случайно встретился с ним взглядом, Мун Чжо улыбнулся. Потом усмехнулся - хрипло, глухо, с каким-то чужим, пугающим оттенком в голосе.

Чон У вздрогнул. Ему это не нравилось.

Совсем.

Он хочет уйти. Исчезнуть. Раствориться.

Но не может.

Ему страшно.

Пальцы врача скользнули к запястью, обвивая его с ленивой нежностью - но хватка таила в себе что-то иное, будто под тонкой лаской пряталась скрытая угроза, желание сделать больно.

- Красивый, - выдох был тихим, но колючим, как морозный ветер, разрезавший тишину и отозвавшийся ледяным звоном в ушах Чон У. - Как же прекрасен твой страх, Чон У. Он живёт в тебе, плотно сплетается с твоей плотью... И всё же на поверхности ты так уверен. Смелость снаружи - страх в глазах.

Мун Чжо придвинулся ближе. Плавно, тягуче, с хищной грацией, будто опасался спугнуть, он склонился к его шее. Щекой коснулся плеча, вдохнул его запах, проходя мимо тонкими, щекочущими поглаживаниями. Его губы мягко тронули кожу. Горячо. Чон У чувствует, будто бы невидимый огонь прошёлся по его шее, больно сдавдивая.

- Ты приятно пахнешь.

Чон У резко оттолкнул его, вцепившись в чужие плечи обеими руками так сильно, что ногти почти впились в кожу. Мун Чжо отшатнулся, но не настолько далеко, как того хотел Чон У. Он всё ещё оставался слишком близко, и на его губах появилась холодная, пугающая своим спокойствием ухмылка - словно одобрение или вызов.

Юн с тревогой и отвращением скользил по нему взглядом. Внутри него кипела едва сдерживаемая злость.

- Просто дай мне лекарства и уходи, - глухо выдавил Чон У.

Мун Чжо вздохнул - то ли с обидой, то ли с притворной грустью - и кивнул.

- Конечно, я уйду, - спокойно ответил он, подняв таблетку и стакан воды. Его взгляд вновь вернулся к Чон У, изучающий и внимательный. - Но только сегодня.

Он протянул Чон У воду, заметив, с какой поспешностью тот выхватил всё из его рук - словно боялся, что тот передумает.

Мун Чжо приподнял брови и обернулся на звук. И в тот же миг, всего через какие-то доли секунды, дверь резко распахнулась. За ней раздался хрипловатый, возрастной голос - до боли знакомый обоим.

- Господин Юн Чон У, - раздался голос, и в палату вошёл доктор Ли. Заметив рядом с пациентом Мун Чжо, он на мгновение застыл, глаза невольно расширились - будто бы он увидел нечто неожиданное, неуместное. Он просто не ожидал увидеть здесь врача. Прокашлявшись, доктор Ли тихо прикрыл за собой дверь и подошёл ближе.

- Здравствуйте, господин Со, - произнёс он с лёгкой неуверенностью, склонив голову в вежливом, но сдержанном приветствии.

Мун Чжо медленно повернулся к нему всем корпусом, отвечая кивком. В его движении чувствовалась ленивость, за которой едва угадывалась тень недовольства - тщательно скрытая, но ощутимая.

- Добрый вечер, - произнёс он, от чего у доктора Ли пробежали мурашки по спине. Хотя его голос звучал так приятно и красиво. Но был не так прекрасен, как на самом деле казалось.

- Я... пришёл поговорить с пациентом, - тихо пояснил Ли, неловко улыбаясь. В его взгляде читалась неясная вина за неожиданное вмешательство. Но как же Чон У сейчас громко благодарил его в своей голове, за это появление. - Не могли бы вы на минуту покинуть палату? И... хотел поблагодарить вас за сегодняшнюю помощь. Вы так легко согласились, несмотря на все сложности. Это было ценно.

- Не вижу в этом ничего сложного, - отозвался Мун Чжо, чуть склонив голову и взглянув на него с лукавой усмешкой. - Я всего лишь исполняю свои обязанности. Или вы считаете, что это в них не входит?

- Нет-нет, вы всё сделали правильно, - поспешно ответил доктор Ли, ещё раз неловко поклонившись. - Так что... вы позволите нам остаться наедине?

- Конечно.

Это слово прозвучало слишком резко. Слишком холодно. Оно будто отсекло воздух в комнате, и Чон У вздрогнул, ощутив, как леденящий мороз пробежал по спине. Его взгляд метнулся к доктору Ли, в нём - немой зов и облегчение.

Мун Чжо вышел, и Юн, наконец, позволил себе вдохнуть полной грудью. Напряжение ослабло, хотя тревога всё ещё оставалась - затихшая, но не исчезнувшая.

- Вам становится лучше, Чон У? - доктор Ли медленно опустился на стул, стоявший чуть поодаль, аккуратно сложив руки на коленях. Этот жест был до боли знаком - в нём чувствовалась забота, спокойствие, что-то почти родное. И в этот миг Юну снова захотелось беззвучно разрыдаться, уткнувшись в его плечо. Но в глазах - лишь пустота. Ни страха, ни тоски не прорывались наружу. Только тишина и усталость.

Он еле заметно кивнул, его голос прозвучал хрипло, натянуто:

- Да.

- Господин Со - прекрасный специалист, - продолжил Ли, взгляд его был мягким, искренним, почти отеческим. - Он подобрал именно те препараты, которые действительно помогают твоему организму. Сейчас тебе стало легче - и всё благодаря ему.

Снова - он. Даже здесь, в тишине, когда они остались вдвоём, Чон У слышал это имя. Видел, как каждый взгляд, каждое слово касалось Мун Чжо. Его восхваляли, слушали, ему верили. А когда Юн пытался говорить правду - все лишь отводили глаза, затыкали уши, будто это страшная сказка, в которую давно никто не верит. Сказка, что, по их мнению, закончилась ещё два года назад.

- Ты быстро идёшь на поправку, именно после прихода Со Мун Чжо, - повторил доктор.

«Нет... Именно из-за него я страдал...» - подумал Чон У. Почему же никто не хочет услышать его?

- Доктор Ли... - голос сорвался с его губ почти шёпотом, дрогнул, разлетевшись эхом в собственных ушах. - Я не хочу, чтобы он продолжал моё лечение...

Доктор тут же напрягся.

- Почему? - вопрос прозвучал быстро, слишком резко.

- Просто... смените врача. Мне будет гораздо лучше, если мной займётся кто-то другой, - голос его дрожал, а глаза, до этого пустые, вдруг наполнились тяжёлой, медленной грустью. Тонкие, почти невидимые слёзы медленно собрались в уголках ресниц. - Пожалуйста... я не хочу, чтобы это был он...

Доктор Ли вскочил со стула. В его лице что-то дрогнуло - тревога... и ещё что-то, что Чон У не смог распознать. Что-то, что породило внутри него новый виток страха.

- Вам нужно отдохнуть, - произнёс он жёстче, чем обычно, и резко развернулся, сделав несколько шагов к двери. - Выпейте лекарство. Завтра утром вас навестит медсестра Ён. Возможно, вы даже сможете выйти на улицу.

С этими словами он вышел, громко прикрыв за собой дверь. Его фигура исчезла, как растворившаяся тень - внезапно и без следа.

Внутри снова что-то кольнуло - тонко, пронзительно, невыносимо. Будто иглы из боли разрывали грудь изнутри. Сердце билось, как в клетке, сотрясаясь от страха, от безысходности, от невозможности что-либо изменить. Чон У дрожал, прижав колени к груди, вцепившись в ткань штанов, будто от этого зависело его спасение. Ногти впивались в мягкую материю, не оставляя следов - в отличие от того, что творилось внутри.

Предательство.

Вот как это называлось.

Вот что он чувствовал.

Слёзы текли по щекам, обжигая кожу, как раскалённые капли. Щёки пылали - от ярости, от стыда, от боли, для которой не было слов. Слёзы лились без остановки, одна сменяя другую, будто он наконец дал себе разрешение чувствовать. Он всхлипывал громко, почти с надрывом, не надеясь больше ни на спасение, ни на утешение. Оставался только он сам - маленький, изломанный, спрятанный в глубине собственного тела.

Но он знал: когда-нибудь, пусть не скоро, он вырвется.

Он сбежит. Он выстоит.

Пока же - он был слаб. Раздавлен. Жалок.

И всё же: даже если теперь внутри него лишь пустота, скомканная и ломкая, даже если сердце словно набито соломой - с этим ему придётся жить. Навсегда.

Мун Чжо.

Как хотелось стереть его с лица земли. Увидеть, как он ползает, захлёбываясь в слюнях, умоляя о пощаде. Хотелось наблюдать, как исчезает его надменность.

Разрезать на части - медленно, хладнокровно. И начать с глаз. Чтобы он больше никогда не смотрел. Ни на что, ни на кого, в особенности не на него.

Чон У всё ещё чувствовал на шее жар - мерзкий отпечаток чужих губ. Он вцепился в это место и начал яростно тереть, будто мог стереть не только след, но и воспоминание. Глаза сжались, как от солнечного света, и оставшиеся слёзы потекли вниз, на футболку, оставляя влажные пятна - следы боли, которую невозможно было выразить словами.

Он сжал зубы так сильно, что скулы свело. Боль - настоящая, живая - прошла сквозь него, пронеслась волной от головы до пят.

- Умри... Просто сдохни... - прошептал он в пустоту.

И впервые в этом не было страха. Только холод.

II. Под лилиями пахнет кровью.

Девушка металась из стороны в сторону, покусывая ногти - не ломая, лишь слегка надавливая зубами, не в силах справиться с волнением. В горле стоял противный, вязкий ком, терпкий и горький, будто бы застрявший вкус страха. Внутри жила надежда - высокая, как человек, стоящая прочно на обеих ногах. Она верила: выход есть. Верила всем своим существом, без остатка, без сомнений.

Ладони пылали - от постоянного трения друг о друга, об одежду, от отчаянных попыток стереть липкий пот тревоги, что собирался где-то в груди, в самой её середине. Мысли, как капли дождя по стеклу, стекались в одно имя - Со Мун Чжо. Тот самый «врач». Из той больницы.

Где он теперь? В его ли руках сейчас нож? Может ли он, прямо в эту минуту, причинить боль Чон У? Всё было спутано, запутано, как узел, и только один голос отчётливо звучал в голове: «Нужно быстрее помочь Чон У, пока всё не стало только хуже.»

Слишком сильно она за него боялась. Слишком дорог он ей был. Ей хотелось снова услышать его спокойный голос. Хотелось видеть лицо его, без синяков, без боли. А для этого, прежде всего, нужно было избавиться от Мун Чжо. Только так. Для начала.

Вдруг - громкий стук в дверь, словно удар сердца в тишине.

Девушка резко отпрянула от стола и, с искрой надежды в глазах, бросилась к двери, не замечая, как сжимаются в дрожи обветренные губы.

Скрипнули петли, и дверь нехотя отступила. На пороге стоял Чо Хён Хо*.

- А... это ты, - с ноткой отчаяния и облегчения выдохнула она.

Чон Хва опустилась обратно на стул, устало скрестив руки за головой и прикрыв глаза, словно надеясь, что хоть слова его прольют свет.

Хён Хо колебался.

- Слушай... То, что ты рассказала... это правда? - голос его был скован, в нём слышалась неуверенность и странная тень, похожая на сомнение. - Тот мужчина... Со Мун Чжо. Он действительно жив?

- Сколько раз мне ещё это повторять? - вскинулась она, прикрывая лицо ладонями. - Я видела его. Своими глазами! - голос срывался. Мысли путались, повторяя один и тот же вопрос, который звучал в участке снова и снова. - Мы должны обыскать больницу, найти его адрес, хоть что-нибудь! Мы не можем просто сидеть сложа руки!

Она вскочила, и взгляд её метнулся к Хён Хо - полон гнева и решимости. Но тот лишь распахнул глаза в растерянности, не понимая, чем заслужил такой упрёк.

- Что сказал детектив Ча?

- Пока нет никаких доказательств, что Со Мун Чжо действительно жив, - пробормотал он, избегая её взгляда, уставившись в окно. - Вот я и решил... переспросить. Потому что многие не верят.

- А ты? - её голос стал ниже, твёрже. Она наклонилась вперёд, сверля его взглядом. - Ты мне тоже не веришь?

Он нахмурился, с трудом находя слова.

- Я не это имел в виду...

- Со Мун Чжо жив. Я это знаю. Видела сама. Глаза не могут лгать!

Знакомые слова. До боли знакомые.

Хён Хо замер. Где-то он уже слышал их - тот же тон, та же уверенность. Но не этот голос.

Как будто это говорили не в первый раз. Те же фразы, то же имя - Со Мун Чжо. Убийства. Эдем.

И вдруг - будто вспышка:

«Юн Чон У...»

Имя пронеслось в его голове, и что-то в груди обрушилось вниз. Всё внутри стихло, остались только два вопроса:

Имя. И почему он вспомнил его?

По телу прокатилась странная дрожь - тёплая, почти ласковая, но всё равно тревожная.

Прошёл год с того дня, когда Хён Хо в последний раз видел Юн Чон У. Холод больничной палаты, стерильный запах лекарств и тот голос - срывающийся на крик, полный боли и страха. Тогда Чон У, теряя контроль, рассказывал Чон Хве о нём. О Со Мун Чжо.

Глаза его были полны слёз, тело трясло, губы - в крови от собственных укусов. Он вспоминал всё с ужасающей ясностью. Это был человек, которого мучил страх. Он пережил худшее из всех, кто оказался в Эдеме. Хён Хо до сих пор не мог забыть эти безумные, испуганные глаза. Те мольбы - забрать Мун Чжо, убрать его прочь. Но Мун Чжо ведь никогда не был рядом. Его не было в больнице. Его не существовало - по крайней мере, так говорили.

Чон У сломался. Из-за него.

И всё же... Чон Хва тоже утверждает, что видела его. Видела убийцу.

Хён Хо окончательно запутался.

- Мы должны поймать его, - произнёс он почти шёпотом, как будто боялся потревожить собственные мысли. С глухим вздохом проглотил слюну, ощущая, как по телу снова пробежали мурашки, а потом исчезли, оставив после себя только усталость. - Раз ты так говоришь... я не могу не поверить. Мы сделаем всё, что в наших силах.

- Даже если не получится, мы будем пытаться снова. Мы не можем бросить Чон У. Он в опасности... если Со Мун Чжо действительно жив, сейчас рядом с ним, он может убить его в любой момент, - голос Чон Хвы стал резким, почти срывался. Но за словами стоял страх, обнажённый и настоящий. Она не могла позволить себе снова почувствовать ту пустоту. - Я не хочу терять его, Хён Хо. Пожалуйста... помоги мне.

- Конечно, - слабо улыбнувшись, он кивнул, стараясь приободрить её, хотя сам едва сдерживал растерянность. - Мы все с тобой. Мы поможем - и тебе, и Чон У. Обещаю.

Она надеется.

ᯓ

- Доброе утро, господин Юн, - в палату мягко вошла медсестра Ён, как лёгкий утренний ветер, несущий с собой аромат дня.

От неожиданного звука её голоса Чон У вздрогнул. Он машинально захлопнул книгу - ту самую, что стала для него якорем спокойствия, единственным средством удерживать мысли в тишине, не дать гневу вырваться наружу. Прокашлявшись, он медленно приподнялся с постели и отложил книгу на прикроватную тумбу. Хотя вторжение нарушило его уединение, он всё же невольно улыбнулся в ответ, приветствуя медсестру сдержанным кивком.

- Сегодня чудесная погода, - сказала она, словно ни к кому конкретно. - Солнце светит, небо ясное... Думаю, вы бы не отказались немного пройтись. Свежий воздух - вам просто необходим.

Её слова тронули струну внутри. Само упоминание улицы, простора - того, что за стенами - давало ему ощущение свободы, пусть даже мимолётной. Он сел на край кровати, надел мягкие больничные тапки. В этом движении было что-то особенное. Всё вокруг вдруг показалось ему тёплым, почти домашним. Воздух был наполнен чем-то тихим, добрым. Радость, которую он давно не чувствовал, медленно поднималась в груди, как первый свет сквозь плотные занавеси.

Подняв взгляд на Ён, он встал, слегка наклонив голову вниз, чтобы взглянуть ей в лицо - теперь, стоя на ногах, их разница в росте слегка увеличилась.

- Вы сегодня такой радостный, - заметила она, щурясь в улыбке, и на её щеках обозначились едва заметные ямочки. - Приятно видеть вас таким живым.

Она не лгала. Он это чувствовал. За всё время, что они были знакомы, Чон У научился читать в лицах каждую эмоцию. Не только в её - в каждом, кто работал в этой больнице.

Но всё же, одно не давало покоя: почему всё изменилось после появления Мун Чжо? Будто бы никто больше не помнит его. Но и ведут себя... как-то по-другому.

«Что он с ними делает?» - вспыхнула мысль, резкая, как заноза. Он не хотел думать о Мун Чжо. Но тот сам вторгался в голову, оставляя за собой заметные следы, словно метки. И это бесило. Это жгло.

Чон У вздохнул и снова улыбнулся - уже с теплотой.

- Просто хорошее настроение, - ответил он. Может быть, потому что впервые за долгое время он выспался. А ещё - потому что ему сказали, что скоро он сможет выйти. Выйти наружу.

- Ну тогда не будем тянуть и портить его, - рассмеялась Ён, легко разворачиваясь к двери. - Пошли!

И он пошёл за ней.

Ноги больше не болели - шаги были уверенными, ровными. Казалось, всё прошло за одну ночь, как по щелчку, будто кто-то стёр боль ластиком. Но рана на бедре всё ещё пульсировала - не болью и не покоем, а чем-то иным: глухим, отстранённым онемением. Он почти не чувствовал её. Будто из тела вырезали кусок, и теперь на его месте осталась не боль, а пустота.

Больничная кофта скрывала все заметные синяки на руках, мягко спадая до самых запястий. Только ногти - искусанные от тревоги - оставались на виду, выдавая его внутреннюю бурю. Но Чон У всё равно чувствовал облегчение: хоть часть следов осталась невидимой. Эти шрамы были воспоминаниями к тому дню - слишком тяжёлыми, чтобы нести, слишком болезненными, чтобы забыть.

Когда дверь, ведущая наружу, раскрылась, он остановился у верхней ступени лестницы, смотрящей прямо на тропинку, на землю, на простор. Прохладный ветер коснулся лица, не обжигая, а ласково суша слёзы, которых уже не было. Вокруг почти никого - пациенты, должно быть, ещё спали. Больница, наконец, казалась тише.

Задний двор всегда казался Чон У почти вымышленным - как кусочек другого мира, слишком чистого и доброго, чтобы быть реальностью. Зимой он смотрел на него сквозь стекло, как ребёнок на витрину: всё было укутано в белоснежное одеяло, деревья стояли в хрупкой тишине, а земля дышала холодом. Весной же он выходил сюда, ловя ароматы цветов, и сердце наполнялось жизнью, которую он почти забыл.

Пройдя дальше, он заметил знакомый забор, скрывавший цветочные клумбы. И ту самую скамейку. Она стояла вдали от всех, укрытая ветвями деревьев, спрятанная от лишних глаз и палящего света. Только там он ощущал покой - без тревоги, без страха, без боли, впивающейся в грудь лезвием.

Перед скамьёй росла лилия - белая, упрямая, хрупкая. Её тонкий аромат был тихим напоминанием о красоте, не тронутой временем. Для Чон У этот цветок был особенным - он видел в нём образ чего-то почти неземного: творческого, чистого, вдохновляющего. Лилия будто будила в нём желание писать. Едва вернувшись в палату, он тянулся к ноутбуку... но всё стиралось. Мысли путались, как рваные плёнки, и Мун Чжо снова вторгался в сознание - тихо, настойчиво, беспощадно.

Но сейчас - нет. Сейчас была тишина. Спокойствие. Он не думал ни о книге, ни о нём. Только дышал. И смотрел на цветок - с тем самым знакомым, нежным чувством, что приходило к нему только здесь.

- Вас выписывают через три дня. Думаю, когда вы покинете больницу... всё наладится, - произнесла медсестра Ён, кивнув, словно пытаясь убедить не только его, но и саму себя. Её голос прозвучал глухо на фоне тишины, что уютно обволакивала двор. Чон У не злился на её вторжение в его молчание. В её голосе жила странная мягкость, что невольно напоминала ему мать - единственного человека, кто действительно не желал зла. Последнее спасение. Последняя тень тепла в холоде, что охватил его мир.

- Спасибо вам, - Юн выдохнул, и на губах скользнула короткая, почти безжизненная улыбка. Он не смог удержаться - ведь на секунду поверил, что всё может стать лучше.

Может, ему удастся сбежать. Хотя бы после выписки. Ускользнуть - от него, от этого места, от себя.

- Меня попросили проводить вас на улицу... - голос девушки вдруг стал чуть тише. - Сейчас мне нужно идти к другому пациенту, так что... простите, - она поднялась с лавки, неловко улыбаясь, потирая ладони, будто пыталась согреть пальцы в чужом холоде. - Я рада, что вам становится лучше.

Но в голосе её звучала усталость. И что-то ещё. Незаметное. Почти тревожное.

Она повернулась на слабый звук позади - тихие, еле слышные шаги. Отпрянула чуть вбок, давая Юну увидеть фигуру, из-за которой воздух вокруг сразу сгустился, как перед бурей.

- А вот и господин Со! - произнесла она, натянуто усмехнувшись. - Спасибо, что пришли, - голос её дрожал, и в этой дрожи жила недоговорённость. Или страх?

Он приближался медленно, словно не человек, а тень, идущая против ветра. Мужчина остановился рядом и взглянул на медсестру. Она вздрогнула. Повернула голову чуть вбок, будто не понимала, что происходит. А он... просто мягко улыбнулся, как всегда - искусственно, точно маска. Попытка вызвать доверие. Пустая, липкая. Но Ён не двинулась. Она не шевелилась. Не могла.

- Конечно, - его голос прозвучал ровно. Почти холодно. Ни малейшего намёка на эмоцию. Только пустота за словами.

Он кивнул ей - сдержанно, отстранённо. В этом жесте не было благодарности. Ни капли человечности.

Чон У смотрел на них обоих. Его сердце будто сжалось в кольцо.

Она что, не узнаёт его? Не помнит? Не видит - кто он?

«Что за чёрт...»

Нет. Нет. Только не это.

Медсестра уходит. Лёгкие шаги - и она исчезает за поворотом.

А значит... он снова один. Один наедине с ним.

Как только силуэт девушки окончательно растворился в зелени сада, Чон У медленно поднял глаза - и сразу натолкнулся на него. На взгляд, от которого все внутри сжалось: тяжёлый, вязкий, настойчивый. Мун Чжо не отводил глаз. Он будто знал, что его ждали. Будто всегда знал.

На его губах появилась та самая тень улыбки - неяркая, почти невидимая, но именно такая и страшна. Брови слегка приподнялись, словно в насмешливом удивлении, и он, не спеша, с ленивой осторожностью, словно приближался к дикому зверю, сел рядом. Близко. Слишком близко. Пространство между ними исчезло, и воздух стал гуще, темнее.

Чон У не пошевелился. Он хотел. Хотел отстраниться, сбежать, вжаться в скамью - но тело словно окостенело. Он просто смотрел на него - устало, бессильно, с пустотой, вытертой до белого. Только редкое моргание напоминало, что он ещё жив.

Мун Чжо сидел тихо, спокойно, будто сам растворился в этом гниющем спокойствии. Его глаза скользнули по лилиям, точно таким же, как взгляд Юна. И вдруг стало ясно: он видел их. Он знал об этом месте. Он наблюдал раньше. Он всегда наблюдал.

- Как твои ноги? - его голос прорезал тишину, как тёплое лезвие - без боли, но с оголённым лоском. Он звучал... слишком уместно. Как будто всё это было частью какой-то пьесы, давно отрепетированной. - Вижу, ты уже можешь ходить. Лекарства и вправду помогли, - добавил он тихо, и в этом голосе не было невинного удивления - только тонкий намёк, как капля яда на краю чаши: «это - моя заслуга. Ты жив благодаря мне».

Он повернулся к Чон У, и на секунду ветер принес знакомый запах. Сладковатый. Приятный. Почти утешительный - и всё же отталкивающий. Он пах, как кровь. Как мятая одежда после драки. Как прикроватные сны, что заканчиваются криком.

Чон У отвернулся, резко, будто в спешке сбросил с себя этот запах. Его пальцы вцепились в край скамейки, побелев от напряжения. Он смотрел на цветы, как будто те могли спасти, могли заговорить и сказать, что всё не по-настоящему.

- Ох... кажется, будет дождь, - негромко произнёс Мун Чжо, всё так же глядя только на него.

Чон У поднял глаза в небо. Там, где только что было солнце, теперь плыли тяжёлые, налитые тучи - серые, как пепел, медленные, как страх.

Ветер усилился. Он проник под больничную ткань, оставляя за собой след холода. Кофта не грела. Зубы Чон У стучали, как капли будущего дождя, предвещая что-то худшее, чем просто прохладу.

Мун Чжо медленно перевёл взгляд туда, куда всё ещё были устремлены тревожные глаза Чон У - в глухую серую даль, под тягучим небом, где облака висели, как сгустки старой боли.

- Красиво, - прошептал он, и голос его прозвучал едва уловимым, чуть хрипловатым дыханием, которое проскользнуло только по коже Чон У, оставив за собой след холода.

Он поднялся. Его движение было таким же ленивым, как ползущий туман - безвредным с виду, но пугающим по сути. Сделав глубокий вдох, мужчина задержал воздух в груди, будто впитывая в себя этот преддождевой запах, с привкусом сырости и ржавчины. По телу Мун Чжо прошёл лёгкий озноб - странно приятный, почти наслаждённый.

Он развернулся. Медленно, как будто считал это действом священным. И в тот миг, когда его глаза вновь нашли Чон У, всё изменилось. Там, в этой тишине взгляда, было нечто пугающе знакомое. Не злоба. Не угроза. Не хищная насмешка. Что-то иное. Человеческое. Почти... жалкое. Но именно это - "почти" - и пугало больше всего.

Сердце Чон У сжалось. В груди стало тесно, дыхание сбилось. В нос ударил резкий запах. Кровь. Не аромат, а воспоминание, ожившее в теле. Горький, металлический, он проникал в лёгкие, заставляя его скривиться, нахмуриться в отвращении и страхе.

- Сегодня к тебе должна зайти Джи Ын, - сказал он вдруг, и это имя, вырванное его губами, прозвучало как проклятие, как мáнтра*, которую не стоит слышать. Оно вонзилось в уши, как шепот из тех ночей, что Чон У так старался забыть.

Он помнил её. Помнил её глаза, её руки, её отчаянный голос. И помнил, как Мун Чжо собирался её убить. Хладнокровно. Медленно. У него на глазах.

Юн вскочил с места - не спешно, но решительно. Почти машинально, не спуская взгляда с мужчины, который, заметив движение, лишь чуть склонил голову набок и криво, ядовито усмехнулся. Его глаза скользнули по телу Чон У - не с отвращением, нет, - с какой-то мрачной бережностью, как будто каждый взгляд мог нанести новый урон.

Он чувствовал, как дрожь пронзает Юна с новой силой.

- Мне так не хочется видеть её, - произнёс Мун Чжо с томным выдохом, и голос его был почти усталым, но каждый оттенок в нём отливал сарказмом, как вино в треснувшем бокале. - Ну а тебе?

Чон У нахмурился. Скосил глаза. Голова слегка склонилась, словно пытаясь заглянуть в суть вопроса. Что он имел в виду?

Почему эта фраза звучала так, будто за ней спрятано нечто большее?

Почему, даже в словах о встрече с другим человеком, сквозила угроза?

- Ты ведь и сам не был рад её присутствию, - проговорил он почти шёпотом, но без вопроса. В этом не было нужды. Мун Чжо знал. Чувствовал. Не увидел - прочёл, как вкус боли, как тёплый пар от разорванной плоти. Он чувствовал это с той болезненной ясностью, с какой ощущают шрам в ненастье. Едва уловил - и сразу понял: Юн был чужд той, с кем делил постель. Был рядом, но не с ней.

- Что же так резко изменило твоё мнение? - голос его лился мягко, медленно, как яд. Он склонился ближе, усмехаясь с ленивой издёвкой, в которой, впрочем, не было победы. Он не считал себя выше. Он видел в Чон У самого себя - просто в другой обёртке. А это было даже страшнее.

- Поглаживания по голове? От этого ты таешь? - он склонил голову на бок, будто вкушая сам вопрос. - Ты такой чувствительный, Чон У.

Прикосновения Джи Ын будто согревали - сердце разгоралось, учащалось, плавилось в зыбкой, лживой любви.

А прикосновения Мун Чжо...

Они обжигали.

Они вгрызались под кожу.

Они пугали.

Запах железа, чуть уловимый - как кровь в дыхании. Его взгляд - слишком пристальный, слишком близкий, голодный. В этих глазах плясал красноватый свет, словно от огня, затопившего всё человеческое. И когда его пальцы тянулись - кожа реагировала первой: мурашками, дрожью и страхом.

- А что, если я попробую утешить тебя... тем же? - прошептал он, вытягивая руку - открыто, не спеша, и в этом движении было что-то пугающе ласковое. Его пальцы были бледны, длинны, тонки - не рука, а обещание.

Чон У дёрнулся прочь, зажмурившись, словно ослеплённый собственной реакцией.

Мун Чжо усмехнулся. Едва заметно. И не отступил.

- Боишься, - сказал он почти с восхищением и скользнул ладонью по его волосам. Замирая. Ничего не делая. Просто касаясь. Как будто слушал кожу. Как будто чувствовал её дрожь сквозь собственную. А потом - медленно, интимно, так, будто между ними было что-то несказанное и слишком тёплое, - провёл рукой ниже, к затылку.

Движение было мягким. Но в нём ощущалась угроза. Как в поцелуе перед укусом. Как в тишине перед выстрелом. Как в любви, где слишком много власти.

- Ну что? - прошептал он, но в следующий миг резким, почти хищным движением вцепился в волосы, рванув их вниз. Голова Чон У дёрнулась, будто подброшенная за шиворот, а вскрик сорвался с его губ - пронзительный, острый, почти жалобный. Для Мун Чжо этот звук был музыкой. Грязно-сладким звоном боли, разливающимся по его венам. Он улыбнулся - широко, беззвучно, с тем пугающим блаженством, которое может быть только у тех, кто нашёл в чужих страданиях отголоски собственного наслаждения.

Он склонил голову чуть вбок - как бы изучая, наклоняясь всё ближе. Тень от его лица ложилась на губы Чон У. Дыхание было рядом. Слишком рядом.

Руки Чон У дрожали, он вцепился в его запястье обеими руками, царапая, дергая вниз, отчаянно пытаясь ослабить хватку. Но пальцы Мун Чжо вцепились в пряди, как капкан. Слишком крепко. Слишком жестоко.

- Нет-нет, - усмехнулся он. - Не убирай руку. Зачем? - голос его был наполнен издевчивой лаской. Зрачки расширились, взгляд стал глубже, влажнее, тяжелее, почти усыпляющим. Веки опустились, но глаза остались приоткрытыми - расслабленными, будто он тонул в этом моменте. Купался в нём. Пил Чон У взглядом.

- Я ведь только хочу, чтобы ты перестал думать обо мне так... плохо. Как раньше о Джи Ын, - он склонился ещё ближе, губами почти касаясь щеки. - Посмотри на меня. Ну же.

Он тихо рассмеялся - невольно, искренне. Смех, в котором не было веселья. Только восхищение. Только наслаждение тем, каким слабым он сделал Чон У.

Зажав волосы крепче, он дёрнул их вверх, заставляя глаза открыться. Боль прорвалась наружу хриплым выдохом. Кожа на голове стягивалась, белела, и Чон У казалось - ещё секунда, и он почувствует, как нечто живое вырывается из его черепа. Как прядь - нет, кусок - будет вырван с корнем.

- Перестань толкаться, - прошептал Мун Чжо, не сдерживая насмешки в голосе. - Я ведь хочу как лучше. Пойми меня, Чон У...

«Больно... Боже, как же больно!»

- Отпусти! - выкрикнул он, голос сорвался, дрогнул, как сломанная струна. Чон У рванулся, вслепую, отчаянно, метя коленом - но удар прошёл мимо, в воздух. Мун Чжо не стоял там, где должен был. Он был всегда на шаг дальше, ближе, выше - как тень, как призрак, как насмешка.

Дыхание Чон У стало тяжёлым, рваным, будто каждое всхлипывание рвалось сквозь боль, пробивало грудную клетку. Его дыхание слышалось почти громче собственных мыслей. Он смотрел в его глаза - в эти чужие, холодные, живые глаза, и пытался думать, придумать хоть что-то, спастись... Но его собственная рука мешала - дрожащая, запутавшаяся, цепляющаяся.

- Убери от меня руки, ты... ты грёбаный психопат... мразь!

- Да, да, Чон У, - почти пропел тот, его голос зазвенел от восхищения, в нём была искра чего-то необратимого. Его зрачки расширились ещё сильнее, а в улыбке засверкали белые зубы - хищно, почти красиво. - Только когда я делаю тебе больно, ты начинаешь оживать. Ты товоришь. Ты сопротивляешься. Смелость в тебе просыпается, как зверь, которого разбудили кнутом. Но ведь ты и так, не совсем трус, верно?.. - голос сорвался на странный смешок, переливающийся между восторгом и безумием. - Скажи... ты хочешь убить меня сейчас?

- Замолчи!.. Убери руки! Отпусти!.. - он скрипел зубами, толкал его ногами, отчаянно, грубо, но Мун Чжо не двигался. Он был глух к боли, нечувствителен к угрозам. Его тело гнулось, но не поддавалось.

- Отпусти... - прошипел Чон У, сжав зубы до боли в челюсти. Его пальцы нащупали чужую руку, вцепились, давя, скользя вниз, по сухожилиям, по венам, до запястья, как будто ища способ оторвать его от себя, вырвать, выжечь, изгнать.

Но Мун Чжо только крепче вцепился, и в этом прикосновении чувствовалась не только сила.

Там была ласка, горячая, видна лишь как боль, но Мун Чжо правда ощущал её, хоть и пытался дать понять её Чон У. Нежную, красивую. Твёрдую и жестокую.

Он мотал головой, дёргался, извивался в захвате, как раненое животное, мечущееся в ловушке. Но каждый его рывок только затягивал петлю. Пальцы в его волосах сжимались всё сильнее - рвали, спутывали, впивались в кожу, как корни ядовитого растения.

- Больно, да? - голос был тихим, тягучим, почти ласковым, как если бы речь шла о чём-то интимном. И в этом было всё: насмешка, вседозволенность, триумф. Не вопрос, не сочувствие - просто игра.

Глаза Мун Чжо были туманными, затянутыми дымкой желания, в них не отражалось ни капли сомнения, ни капли сожаления. Ни горя, ни вины.

Только хищная ясность.

Только сверкающая, наглая, неподдельная жестокость.

Он хотел боли. Он её жаждал.

И он дарил её - щедро, искренне.

Боль была его подарком, его исповедью.

И она пульсировала в теле Чон У, как пламя под кожей.

Глаза закатывались - вверх, к черепу, к пустоте.

Губы раскрывались в беззвучном крике, который не услышит никто.

Он молил. Не словами - кожей, дрожью, судорогой.

Но в Мун Чжо не было жалости.

- Так борись, - прошептал он, и голос его стал почти нежным. - Борись с этой болью, Чон У. Убей её - и всё станет тише. Ты ведь сильный... смелый... разве не так?

Он улыбнулся. Широко. Нехорошо.

И от этой улыбки всё внутри Чон У сжалось, как от крика, которого не было. Он начал дрожать, чувствуя, как внутри поднимается что-то тошнотворное - бессилие, страх, себя самого.

Свободная рука Мун Чжо медленно поднялась - без спешки, с почти заботливой грацией - и легла на его шею. Кончики пальцев осторожно скользнули по горлу, ловя его дрожь, тепло, уязвимость. Ладонь улеглась точно в центр, туда, где бился пульс, и слегка сжалась. Пока мягко. Пока...

- Помоги себе, - прошептал он, с ядовитой лаской. - Забудь обо всех. Чон Хва? Джи Ын? Доктор Ли? Они неважны. Они исчезнут. Исчезнут, когда ты перестанешь думать.

Он усмехнулся - как пёс, радующийся хозяину. Его голова чуть качнулась, как в знак согласия с самим собой. Его пальцы скользили по горлу, поглаживая - и придавливая.

- Сейчас главное - кто перед тобой, - выдохнул он, склоняясь ниже. - Кто душит тебя. Кто делает больно. Кто не отпускает. Его нужно убрать, чтобы прекратилась эта безысходность. Чтобы ты снова стал собой. Но на этот раз - настоящим.

Его ладонь вдруг резко сжалась - теперь сильнее, по-живому, по-настоящему страшно. Воздуха стало меньше. Меньше. Меньше.

- Перед тобой - я.

- Н-нет...! - прохрипел он, дёргаясь сильнее, в отчаянии вцепившись пальцами в его руку. Захлебнулся рваным вдохом, сглатывая боль и страх - и делал всё, что Мун Чжо просил. Он ведь хотел, чтобы тот убрал. Ушёл. Исчез. Но сам Чон У не мог больше. Сил не осталось совсем.

Тело словно переломало изнутри. Боль стала другой - чужой, глубже физической, уродливо настоящей. Он никогда не знал её раньше. Только теперь. Только от этих рук.

Рук Мун Чжо.

Это было... невыносимо.

Это было ужасно.

- Прошу... - сорвалось с его губ, но слова были уже не словами - только хриплая вязь воздуха и боли. Его дыхание - скомканный спазм, глаза - затуманенные, выжженные страхом смерти. Он не хотел. Он не мог.

Он не должен умирать.

Но безысходность уже проникала внутрь, разлившись, как яд.

Она уничтожала в нём всё.

Медленно. Красиво. Безжалостно.

И вдруг - Мун Чжо резко отпрянул.

Всё тело Чон У дёрнулось, как будто в него вонзили ток. Он жадно, мучительно вдохнул, срываясь на судорожные хрипы, будто впервые дышал. Воздух обжигал горло - как кислота, но он всё равно вдыхал, хватал, срывался, выл.

Потом - падение. Слабое, как у тряпичной куклы. Он пытался ухватиться за скамью, но соскользнул, рухнул на колени и ладони, упираясь в мокрый, холодный асфальт. Как будто земля - единственное, что могло его ещё удержать.

И тогда начался дождь.

Резкий. Ледяной.

Словно небеса - то ли осуждали, то ли плакали.

Мун Чжо стоял рядом. Прямо. Неподвижно.

Он возвышался над ним - сухой, холодный, не тронутый даже самой природой.

Он не стекал вниз. Он не был частью дождя.

Он был чем-то другим.

А дождь дрожал. Как Чон У.

Тревожился. Как его сердце.

Лилия гниёт.

Не в саду. Внутри. В груди.

Её лепестки - нежные, белые, распадаются, теряют форму, становятся темнее.

Гниль вплетается в страх, в слабость, в дрожь.

Она расцветает не в клумбе. Она цветёт в сердце Чон У.

Лилия - нежна.

Невинна.

Красива.

И обманчива.

Она не выглядит ядовитой. Но яд в ней - сладкий, незаметный.

Он всегда любил лилии. Но эта - не его.

Она не принадлежит ему.

Он не был её цветком.

Слишком разные, чтобы быть вместе.

И слишком похожи в одном - в своей хрупкой беспомощности.

Их легко было бы вырвать с корнем, как сорняк из сырой земли.

Раздавить, не глядя.

Убить - словно ничего не значат.

Конец.

Но Чон У - не тонкий стебель в тени теплицы.

Он пророс сквозь камень, научился молчать, когда режет ветер.

Он не сгниёт под взглядом, полным самовлюблённого холода.

Не увянет, даже если на него смотреть с наслаждением палача.

Чон У кашлянул - резко, надрывно, будто из лёгких вырывался не воздух, а горящий пепел. Растрёпанный, тяжело дыша, он вскинул руку, хватаясь ею в воздухе, наощупь ища край скамьи - ту единственную опору, которая ещё не тряслась под ним. Пальцы дрожали. Мир плыл, шатался, отступал.

Он стиснул зубы - от боли, от злости, от страха. И медленно, шаг за шагом, будто поднимаясь из ледяной ямы, Чон У всё-таки поднялся. Шатко. Несмело. Но стоя.

Живой.

Он сделал пару неловких шагов назад - и упёрся в чёрный железный забор. За ним были клумбы. Цветы.

Он всегда боялся их трогать.

Слишком живые. Слишком красивые. Слишком легко - сломать.

Но сейчас...

Он был готов рваться сквозь них, рвать лепестки, ранить ладони, если это даст ему шанс уйти.

Лишь бы не остаться.

Лишь бы быть не рядом с ним.

Мун Чжо молча наблюдал.

Его бровь плавно изогнулась. Улыбка растворилась - бесшумно, будто тень, ускользающая за окно.

Теперь в его лице не было иронии.

Лишь тьма.

Настоящая. Старая. Густая.

- Ты ведь всё ещё боишься, да, Чон У? - голос был ровным. Без насмешки, без нажима. Но от этого - только страшнее. Слова прозвучали так, словно вырезаны из стали и разогреты в огне, а потом вонзились под кожу - холодом, обжигающим до костей. - Боишься, что я убью тебя. Что сделаю это без предупреждения. Без причины. Без сожаления, - он сделал шаг.

Ещё один.

И оказался почти рядом. Почти касаясь. Между ними - только дождь. И ничего больше.

Мун Чжо остановился.

Он чувствовал исходящую от Чон У ярость. Глухую. Слепую. Рвущую.

Но за ней - страх. Настоящий. Пахнущий кровью, как и он сам.

- Боишься, что я снова сломаю тебя. Так, чтобы ты больше не смог выбраться из стен этой больницы. Никогда, - он говорил медленно, почти нежно, и слова ложились на кожу, как яд - не сразу, но неотвратимо.

Кофта Чон У давно промокла. Дождь пропитал её насквозь, холод сочился внутрь, касаясь груди, живота, проникая к сердцу.

Он тяжело выдохнул. Почти беззвучно.

Но в этом выдохе было всё:

отчаяние.

усталость.

мольба.

почти - тихий, незаметный всхлип.

Мун Чжо двинулся - медленно, но уверенно, как только услышал его голос.

Будто звук тревожного колокола прозвучал в ушах - зов, который заставил его шагнуть вперёд.

Ответить. Приблизиться. Дотронуться.

- Ты этого хочешь? - его голос опустился ниже шёпота, почти касаясь.

Дыхание - горячее, обжигающее, чужое - опалило лицо Чон У, и тот вздрогнул. Холодный дождь всё ещё лился с неба, но именно это дыхание показалось ему самым страшным из прикосновений.

Мун Чжо улыбнулся - растянуто, болезненно, искажённо.

И из глубины этой улыбки вырвался смешок. Глухой.

Темнее ночи.

Холоднее смерти.

Чон У сглотнул, медленно - будто в горле застряли осколки стекла. Внезапно он резко повернул голову, осматривая всё вокруг. Место, скамью, клумбы, мокрые камни.

И - справа пустота. Проход. Узкая тропинка, ведущая к свету - к дверям больницы, к спасению, к людям.

Он отпрянул.

И - рванул.

Бросился вперёд, словно зверь, что разрывает капкан.

Но не успел.

Холодная рука схватила его.

Жёсткая. Мёртвая. Вонзившаяся в кожу пальцами, будто когтями.

И по телу, как электрический разряд, пронеслось нечто: не боль - ужас.

- Я ведь говорил тогда, - Мун Чжо наклонился ближе, его голос зазвучал у самого уха. Глухо, обволакивающе, как дым от костра в заброшенном доме. - Уйду только в последний раз. Ты решил уйти без меня? Сам?

Усмехнулся.

Нелепо. Угрожающе.

И словно бы сам не верил, что Юн осмелился.

Тело его вздрогнуло. Не Мун Чжо - Чон У.

Он продолжал лихорадочно смотреть по сторонам: на клумбы, на мокрые лепестки цветов, на следы, тающие в лужах.

На лицо того, кто стоял слишком близко.

- Но я не могу тебя отпустить, - тихо. Мягко. Будто бы с сожалением. Будто бы действительно не может.

Он поднял руку Юна вверх - быстро, резко.

Чон У дёрнулся назад, испуганно, и из его горла сорвался невольный вскрик.

Тихий. Сломанный. Почти детский.

В голове билось, как набат:

«Убьёт... Убьёт... Убьёт...»

И каждый раз - всё громче. Словно сердце отбивало собственный приговор.

Гром разорвал небо - гулкий, будто сама бездна крикнула сквозь тучи. Его раскат пронзил Чон У до самого сердца: оно дрогнуло, сбилось с ритма, затрепетало в панике, словно птица, запертая в клетке. Он сжал руки, пытаясь удержать, но Юн только съёжился в его хватке - не спасаясь, не вырываясь. Просто был - хрупкий, дрожащий.

Внутри всё пошло прахом. Мир перевернулся. Взгляд метался, лёгкие горели, хватая воздух - редкий, жадный, будто сама ночь отказала в милости. Всё было напрасно. Чон У тонул. Осознавал: он слаб, ничтожен, раздавлен этой реальностью. Но не сдавался. Нет. Дышал - рвано, хрипло, болезненно, как будто каждый вдох мог быть последним. Но жил. Пока мог. Перед ним.

- Господин Со Мун Чжо! - вдруг... голос. Знакомый. Добрый. Тот, что он не ждал, но безумно хотел услышать сейчас.

Мун Чжо медленно обернулся, небрежно отбрасывая Юна в сторону, как ненужную вещицу. И в этот миг появилась она - медсестра Ён, бегущая сквозь ливень, одна, в коротком больничном халате, держа в руках крохотный зонтик - бесполезный, но полный желания спасти. На лице - тревога. В дыхании - усталость. В движении - решимость.

Юн видел: она бежит к нему. Только к нему. Но правда была иной. Она спасала их обоих, спешила защитить хотя бы от дождя, ледяного, как сама ночь.

- Боже... вы промокли до нитки... - её голос - дрожащий, тёплый, полный страха и заботы - обнял Чон У, как мягкое одеяло. - Господин Юн, вы можете снова заболеть! Это ужасно... Надо вернуться в палату, срочно!

Она подхватила Чон У под руку, пытаясь увлечь за собой. Но он не двигался. Только слабо всхлипнул, выдыхая страх.

Тогда она увидела: его вторая рука была в железной хватке. Мун Чжо держал её - крепко, намертво, не позволяя ни шагнуть, ни спастись.

Мун Чжо улыбнулся - тонко, едва заметно. Он медленно, почти лениво, оттолкнул ладонью зонт в её руках, тот самый зонт, которым она пыталась прикрыть Чон У от ливня. Этот жест был безмолвным приговором: не мешай.

Он не желал её помощи. Она - лишняя.

Зачем она прикасается к Чон У?

Он не позволит.

- Всё в порядке, - прозвучал его голос, бархатный, уверенный, пропитанный ложью. - Я отведу пациента сам. Он просто хочет немного побыть здесь. Скучал по улице. Для него дождь после стольких месяцев - почти счастье.

Он сказал это, но его глаза не улыбались.

Лишь губы.

А взгляд был холодным, злым.

Он усмехнулся - с ядом, с безразличием. Провёл рукой вверх по запястью Чон У, неторопливо, как по знакомому маршруту, и оставил её на плече. Пальцы сомкнулись, будто запирая в ловушке.

Медсестра задержала взгляд на его руке.

Что-то чужое, липкое в этом касании.

Её сердце дрогнуло. Она подняла глаза - в лицо врача. В глаза, в которых не было доброты. Только чёрная, вязкая правда. Больная. Неподвижная. Жуткая.

- Через десять минут господину Чон У нужно принять лекарства, - проговорила она, стараясь держать голос ровным. - После дождя ему будет лучше принять душ. Думаю, разумнее будет вернуться внутрь.

Страх в ней уже поселился. Он сидел под кожей, грыз изнутри. Она видела, как его лицо медленно меняется. Как исчезает фальшивая улыбка, уступая место сдержанному раздражению. Он хотел бы закричать. Хотел бы схватить.

Разорвать.

Но сдержался. Его голос остался тихим, мягким, сладким, как пение русалки, которая манит в бездну, чтобы утопить.

- Тебе хочется пойти с медсестрой Ён, Чон У?

Он знает ответ. Он знает, как дрожит голос Чон У, когда тот говорит "да".

Но он хочет услышать это всё равно - чтобы потом не простить.

Чон У поднял голову. Медленно. Его взгляд нашёл её - чистую, добрую, настоящую. И в этих глазах, наполненных светом, вспыхнула надежда.

Настоящая.

Живая.

Как луч солнца, пробившийся сквозь свинцовое небо.

- Хочу, - выдохнул он.

И этот тихий шёпот был громче раската грома.

Чон У сделал шаг - быстрый, решительный, словно прорвал невидимую стену. И в тот же миг тяжесть с его плеча исчезла. Словно холодный камень, гнездившийся в сердце, вдруг соскользнул и растаял в сыром воздухе.

Он был свободен - пусть всего на шаг, на вдох, на мгновение.

Ён сразу подалась вперёд, подставляя зонт над его головой - шаткое укрытие от дождя, но сейчас оно казалось щитом.

Щитом, за которым можно спрятаться от взгляда, от прикосновения, от власти.

- Господин Со, - её голос прозвучал в тишине почти дерзко, хоть и был полон вежливости. - Думаю, вам тоже стоит вернуться в здание. Если вы заболеете... пациент останется без присмотра.

Слова - простые, но с подтекстом. Острые, как лезвие, спрятанное в ткани.

Он выслушал молча. Улыбка его осталась прежней - тенью, нарисованной на лице.

Глаза - пустыми.

- Разумеется, - отозвался он, мягко, тягуче. - Я скоро вернусь. Ненадолго отлучусь.

Пожалуйста, помогите Чон У. Дайте лекарства.

Доктор Ли займётся остальным.

Он говорил как человек, уходящий, но каждый звук был как обещание: я вернусь.

И всё снова будет под контролем.

Медсестра слегка поклонилась, молча соглашаясь, принимая эти слова - как приказ.

- Как скажете, - прошептала она.

ᯓ

Глаза Чон У с затаённым вниманием следили за её шоколадными, искристыми волосами, мягко струящимися до самой талии. Пряди ниспадали, как тёплая ночь - с лёгким отблеском золота на концах, чуть светлее, чем густые, глубокие корни.

После горячей воды мир будто вывернулся наизнанку - стал мягче, глуше, как будто растворённый в паре. Клонящее ко сну спокойствие заполняло его, и в груди разливалось невесомое чувство свободы, тихое, тёплое, как свет в предутреннем окне. Он слушал, как медсестра, не громко, почти шёпотом, говорила с кем-то по телефону, наматывая локон волос на пальцы. В её голосе было что-то волшебное. Слишком похожее на материнский тембр - и от этого в груди больно сжималось, будто что-то тугое стягивало воздух внутри. Он не мог дышать свободно... но и оторваться от её голоса тоже не мог. Слишком сильно скучал.

- Хорошо, - произнесла она серьёзно, но всё так же мягко, убирая телефон в сторону. Повернувшись, она медленно подошла к его койке. Сложив руки за спиной, спокойно заговорила:

- Через десять минут к вам заглянет госпожа Мин Джи Ын. Сейчас примите лекарства и немного отдохните. Температура стабильна, но кашель всё ещё есть. Горло не болит?

- Всё хорошо, - прошептал Чон У, завороженный. Он не мог поверить, как её голос так напоминает о матери. В ней не было ничего от неё... но этот тон...

- Отлично. Тогда я пошла. Лекарство на столе. Удачи.

Она вышла быстро, почти беззвучно, скрылась за дверью, оставив после себя не пустоту, а тёплый след - как аромат цветов в полутьме, как воспоминание, неуловимое и прекрасное.

Юн глубоко вздохнул. Оглядевшись, он заметил на столе оставленное лекарство. Сон наваливался, тяжёлый и сладкий, но ему не хотелось засыпать - он хотел увидеть Джи Ын.

За окном давно стих дождь, но прохладный воздух всё ещё медленно пробирался в палату сквозь приоткрытую форточку, касаясь кожи ледяными пальцами. И всё же - холодно не было. Холод теперь жил где-то глубже.

Юн осторожно откинул одеяло, медленно поднялся, позволяя босой ступне коснуться промозглого пола. Ледяной мрамор под ногами отзывался дрожью по всему телу, но он не отпрянул. Его взгляд, словно прибитый ржавым гвоздём, был прикован к окну. Внутри - безмолвная пустота. Ни мыслей, ни чувств. Только зов. Тёмный. Затхлый. Знакомый. Он не мог объяснить, почему доверял этой гнетущей тьме - будто бы именно она одна оставалась искренней в мире чужих лиц. Он осознавал притяжение. И в этом странном осознании страха не было. Пока ещё.

Он не знал, что именно прячется под словом «тьма». Но чувствовал: оно - живое. Оно смотрит. Оно зовёт. Оно касается его рёбер изнутри, холодным дыханием сжимая грудную клетку, вызывая лёгкое, почти интимное сомнение. Но Юн всё равно шагнул вперёд.

Подойдя к окну, он медленно приложил ладонь к прохладному стеклу. Тонкая кожа встретилась с влажной, холодной гладью, и пальцы дрогнули. Губы слегка приоткрылись, он бессознательно прикусил нижнюю, вслушиваясь в тишину - в ней что-то ворочалось, как будто сам воздух здесь дышал чужим сном.

Солнца не было. Лишь серое, глухое небо, низко нависшее над мокрым, пустым двором. Лужи расползлись зеркалами по асфальту, в которых отражались тяжёлые, неподвижные тучи. Скелеты деревьев чернели на фоне блеклого света. Столбы освещения казались стражами, замершими навек. Цветы за забором... всё, что утром казалось близким, тёплым, будто исчезло. Или стало чужим. Но он не скучал. Он будто прощался.

Когда взгляд скользнул вниз, время оборвалось. Глаза Юна расширились от ужаса, а рука резко отдёрнулась от окна. Стекло хрустнуло, словно испугавшись вместе с ним - едва слышно, но отчётливо, будто в знак: да, ты не один.

Там, во дворе, под самым окном, стоял Мун Чжо.

Неподвижный, как статуя. Но глаза... глаза были живыми. Они горели. Не отражением света - нет. Это было что-то иное. Алое. Как кровь, впитавшаяся в белоснежную рубашку, оставляя несмываемое пятно. И весь его взгляд - насквозь, внутрь, глубже, чем мог бы позволить себе обычный человек. Как будто он уже был внутри.

Чон У резко втянул воздух, всхлипывая - будто обжёгся, будто вдохнул ледяную сталь. Он чуть не захлебнулся этим дыханием, тяжёлым, колючим, как иглы. А внизу... Мун Чжо улыбнулся.

Медленно. Широко. Слишком широко. Как будто разорвал рот до ушей. Улыбка была пугающе беззвучной, животной, полной чего-то кровожадного и неизбежного. И в этом молчании - он услышал её громче всех слов.

Руки Юна задрожали.

Чон У резко отпрянул. Задыхаясь, он начал пятиться назад, быстрыми, неуверенными шагами, прижимая ладони к груди, сплетая пальцы, словно хотел сдержать что-то внутри, что вот-вот вырвется. Веки дёрнулись, дыхание срывалось - он чувствовал, как всё внутри становится тесным, сдавленным, чужим.

Тяжёлым взглядом он метнулся к таблеткам. Успокоительное.

Может, Мун Чжо... снова всего лишь плод его больного сознания? Галлюцинация? Отголосок страха, что прорастает в темноте?

Но всё было слишком живым. Слишком реальным. Зов... он не выдуманный. Он был ощутимым, как пульс под кожей.

Мун Чжо тянул его к себе - не жестом, не словом, а чем-то иным, глубинным, как будто натянутая нить внутри Чон У реагировала на это безмолвное притяжение. И всё же... что удержало его? Почему он не шагнул в эту тьму до конца?

Он сам не знал. Просто пошёл - потому что хотел. Хотел понять. Хотел прикоснуться к тому, что его разрушало.

Сжав кулак, он с силой закинул таблетку в рот, запивая горький привкус холодной водой. Глоток будто отразился эхом в теле - резко, чуждо. Он сел на край кровати, прижавшись к ней спиной, и стиснул руками уши, словно хотел вычеркнуть звук, мир, себя самого.

- Уйди... оставь... оставь меня... - прошептал он, срываясь, хрипло, будто голос ломался где-то в горле. Его сердце билось так яростно, что, казалось, кровь внутри стучала об стенки, глухо отдаваясь в висках. Оно уходило куда-то глубоко, вглубь тела, вглубь тьмы, растворяясь в ней, как последнее тепло.

Чон У зажмурился, вцепившись в волосы, сжав пряди до боли, до онемения пальцев.

- Я не хочу... прекрати... уйди от меня...

И вдруг - дверь распахнулась. Резко. Словно кто-то выломал тишину.

Звук удара по дереву отозвался в черепе, как взрыв. Чон У вскинул голову, вскрикнув - коротко, хрипло, почти беззвучно, будто воздух был рваным и чёрным. Тело задрожало.

Он смотрел в проём. И не знал, кто - или что - сейчас войдёт.

В палату вошла Джи Ын. В руках - белый пакет, будто лёгкий, но странно неуместный в этой сгущённой, вязкой тишине. На её лице дрогнула тень испуга, быстро сменившаяся чем-то отстранённым, неуловимо чужим. Она прищурилась, словно осматривала не человека, а брошенную куклу в углу комнаты. Дверь за её спиной медленно, почти беззвучно, закрылась.

- Джи Ын!.. - вырвалось у Чон У, и он сорвался с места, будто цепь с него только что спала. Подбежал, вскинул дрожащие руки, обнял её за плечи, прижав к себе, будто за глоток воздуха в тонущем мире.

Он дрожал всем телом. И она это чувствовала. Чувствовала - и знала, к чему это всё снова приведёт. В её глазах больше не было тревоги. Лишь усталость. И что-то холодное, как лёд, скользнувший по шее.

Чон У вцепился в неё крепче, будто его собственные страхи могли раствориться в её тепле. Только вот тепла больше не было.

Он не мог отпустить.

Не смел.

Он боялся - не её. Боялся, что если она уйдёт, он останется здесь один. Один, лицом к лицу с тем, что дышит где-то рядом. Тем, чьё имя он боится даже подумать.

- Джи Ын... мне страшно...

Но в ответ - не объятие.

Вздох. Тяжёлый.

Она закатила глаза, словно ему снова не удалось быть нормальным, адекватным, не таким. Затем её ладони упёрлись в его грудь - холодные, решительные. Она оттолкнула его. Нет, не грубо. Но окончательно.

И этот холод...

Он шёл от неё.

Чон У застыл. Руки опустились. Сердце сбилось с ритма. В её взгляде не осталось ни света, ни жалости. Только что-то узкое, острое, почти... насмешливое. Он вдруг почувствовал себя не нужным. Лишним. Слишком тяжёлым.

Слишком надломленным.

- Что, снова?.. - произнесла она. Голос... стал другим. Хрипловатым. Резким, как сухая трещина в стекле. Ни капли тепла, ни крупицы сочувствия. Только отзвук раздражения, сдерживаемой усталости и усталой брезгливости. - Опять с ума сходишь?

Слова резанули по нему, как ледяные бритвы. По нервам. По сердцу. По самым костям.

Он стоял перед ней, обнажённый страхом, а в ответ - только холод. Тот самый, от которого не сбежать. Не спрятаться.

Она была здесь, но будто из другого мира. Того, где его боль - лишь шум. Лишняя деталь. Ошибка

- Джи Ын... пожалуйста, послушай...

- Довольно, Чон У, - отрезала она, бросив пакет на пол так, будто в нём были не вещи, а всё её прежнее терпение. Кулаки сжались, суставы побелели. В глазах - гнев, с оттенком усталости и глубокой, застарелой горечи. Это лицо... оно принадлежало ей, но в то же время было неузнаваемо.

Что с ней случилось? Почему она смотрит на него, как на обузу?

- Я уже всё выслушала за эти два года, - её голос хлестал, будто холодный ветер по оголённой коже. - Понимаешь, я тоже не живу. Я тоже сломана, Чон У. Ты думаешь, ты один здесь страдаешь? Только у тебя право быть несчастным?

Он хотел что-то сказать - оправдаться, объяснить, коснуться её, умолять... Но она не дала.

- Дай угадаю, - продолжила она, с усмешкой, от которой сжималось горло. - Ты снова думаешь рассказать мне об убийце? О сне про Эдем? О крови, что не отмывается с рук? Знаешь что... я выучила это, как чужую молитву. Повторение в тысячу раз ничего не меняет. У тебя хотя бы есть иллюзия. А у меня - только ты, и твои тени.

Чон У стоял, немой. Слова застревали внутри, как осколки. Губы дрогнули, но не послушались. Он чувствовал, как глаза медленно наполняются влагой. Тепло скатывалось по щекам, как дождь по стеклу - бессмысленно, тихо, без ответа.

- Молчишь? Значит, я была права, - устало выдохнула она, поправляя на плечах лёгкую куртку. Её глаза снова нашли его взгляд, и на мгновение в них мелькнуло нечто - не сожаление, не боль, а конец. Последняя точка.

- Мы расстаёмся, Чон У. Не ищи меня. Нигде. Никогда.

И она повернулась. Медленно, будто сама не верила, что делает это. Шаг за шагом - к выходу, отдаляясь, как уходит берег от тонущего. Рука легла на ручку двери. Щелчок. И грохот - дверь захлопнулась с глухим ударом, будто отсекла часть его реальности.

Тело Чон У дёрнулось. Он стоял, с глотком, что не проглатывался, с воздухом, который не вдыхался.

Пустота снова вползала в грудную клетку.

И в этот раз... она не торопилась уходить.

Сердце задрожало - глухо, как подбитая птица.

Чон У медленно опустил взгляд. Пакет лежал у его ног, как забытая часть прежней жизни. Он присел на корточки, неуверенно протянул руку, будто боялся, что внутри - ещё один удар, от которого он уже не поднимется.

Пальцы дрогнули, коснувшись шершавого полиэтилена.

Он притянул пакет ближе, открыл его, будто раскрывал чью-то душу, когда уже слишком поздно.

На ладони упали тёплые слёзы - или капли, горячие, с глаз. Он не знал. Только чувствовал, как они быстро остывают, исчезая, словно всё, что у него было.

Внутри - книга. Та самая, что они читали вместе, под вечерним светом лампы, в те редкие, спокойные дни, когда время замирало.

Старый брелок - его подарок ей. Поживший многое. Объездивший с ней все города, висевший на рюкзаке, телефоне, в пальцах... а теперь - выброшенный назад. Туда, где он больше не нужен.

И... записка. Маленький листок, исписанный торопливым почерком.

Он развернул его.

Всего несколько слов.

«Ты испортил мне жизнь.»

Он долго смотрел на эти строчки.

Без звука.

Без слёз.

Он не понимал. Не знал, когда, как, чем? Что он сделал, чтобы заслужить эту фразу, эти глаза, этот холод?

Он просто...

Больно. Сейчас было просто больно.

И это чувство не требовало объяснений.

Оно просто жило в груди - бессловесное, тяжелое.

Как пустота, в которой никто не обнимет.

«Прости меня, Джи Ын...»

ᯓ

Старые документы, смятые листы бумаги, забытая ручка, что давно исчерпала чернила. Весь стол утопал в беспорядке - письма, обрывки данных, чьи-то имена и даты. Чон Хва копалась в этом хаосе, надеясь выудить хоть крупицу сведений о Со Мун Чжо. Но всё было тщетно. Адрес - неизвестен. Как будто у этого человека и паспорта никогда не было. И всё же каким-то образом он стал врачом в больнице.

О нём не упоминали ни в одной базе, ни в архивных статьях, ни в самых затенённых уголках интернета. Даже та страшная правда - о том, что он был серийным убийцей, и что, согласно записям, умер два года назад - исчезла, словно её никогда не существовало. Как такое возможно?

Чон Хва устало выдохнула, обхватив виски ладонями.

- Сегодня днём, около трёх часов, - раздался голос за спиной. - возле больницы, где работает Со Мун Чжо, нашли нож.

Это был Хён Хо. Он стоял в тени дверного проёма, напряжённый, словно струна. Его голос был хриплым, сдавленным, как будто слова приходилось выталкивать силой.

Чон Хва медленно обернулась, нахмурившись. Внутри что-то дрогнуло - словно всё наконец начинало складываться. Но разве может быть всё так просто?

- Убийца бы не стал оставлять улику, зная, что его кто-то видел в том районе, - произнесла она задумчиво. - Со Мун Чжо слишком умён, чтобы разбрасываться следами. Он не тот, кто действует наобум.

- Но это же явное доказательство... - Хён Хо говорил тихо, будто опасался, что слова могут материализоваться. - Он снова делает что-то... тёмное. Он жив. Даже господин Пак* начинает верить, что он существует.

- Да, но... - Чон Хва запнулась. Мысли крутились в голове, как сбившиеся с ритма стрелки часов. Слова шли, но теряли смысл на полпути. - Вы уже допросили персонал? Медсестёр?

Хён Хо чуть приподнял бровь - его лицо потемнело, а голос стал твёрже, почти холодным. Что-то он знал. Или догадывался.

- Все как один твердили, что никогда не видели Со Мун Чжо. Ни в больнице, ни где-либо ещё. Только по телевизору, два года назад, когда о нём говорили в сводках. Единственным, кто упоминал его имя там почти каждый день, был Чон У. Но они все лишь отнекивались, то молчали... - он оборвал себя, выдохнул и уставился в запотевшее окно, за которым дождь рисовал бледные узоры на стекле. - Но одна из медсестёр... она сказала, что нам стоит быть осторожными.

Он замолчал, как будто это признание было слишком тяжёлым. Слишком личным.

- Осторожными? Почему? Она видела его? - голос Чон Хвы стал резким, как выстрел.

- На все вопросы она лишь молчала. Ни одного слова. Словно язык отнялся. Лишь глаза - тёмные, испуганные - прятались в сторону, - тихо сказал Хён Хо.

- И вы просто позволили ей уйти? - Чон Хва резко повернулась к нему, глаза метали искры, в голосе дрожал упрёк и тревога. - Просто так?

- Господин Пак велел не терять время на глупости. Сказал, всё это бред, выдумка. Мы уже уходили, и тогда... - он запнулся, будто запах вновь ворвался в память. - Тогда мы нашли нож. За углом корпуса. Его выбросили, как что-то ненужное. На лезвии - кровь.

Он сжал пальцы в кулак.

- Пока неизвестно, кому она принадлежит. И тела рядом не было. Возможно, он спрятал его. Хорошо спрятал.

Тишина сгустилась, будто воздух стал гуще.

Чон Хва резко поднялась, стул заскрипел о пол. Она встала так, будто земля под ногами дрожала, а руки опёрлись о край старого деревянного стола, на котором всё ещё лежали бумаги, не говорящие ни о чём.

- Мы сами всё проверим. Завтра утром. Без чужих приказов, без одолженной воли, - голос её был сталью, сверкающей под холодным светом лампы. - Раз господин Пак считает, что мне не стоит доверять, что ж... думаю, я вполне справлюсь и без его "помощи".

В её взгляде горела решимость - твёрдая, как гранит. А вот руки всё ещё дрожали - не от страха, а от чего-то глубже, тоньше... словно память касалась её пальцев. И всё же, Чон Хва не знала, что такое сдаваться. Даже если придётся вновь встретиться с Со Мун Чжо лицом к лицу - она не отведёт взгляда. Она выдержит. С огромной, почти дерзкой смелостью.

- Он не сможет обмануть меня, - сказала она твёрдо, с лёгкой искрой в голосе.

- Ты права, - отозвался Хён Хо, тепло улыбнувшись. Его голос стал мягче, спокойнее, почти домашним. Чон Хва взглянула на него - и злоба, растерянность, тени усталости исчезли из её глаз. Теперь в них сиял свет - живой, яркий, почти детский. - Мы справимся сами. Как раньше.

Она не сдержала улыбку. Да что там - рассмеялась. Тихо, сначала уголками губ, а потом - всей душой. Эти слова что-то всколыхнули в ней - воспоминания, уютные, щемящие... и всё же радостные.

- Как раньше? Серьёзно? - хихикнула она, уже по-настоящему, с искренним весельем. - Ты это нарочно? Я сейчас ещё и заплачу от твоей душевности!

Смех вырвался громко, светло, и, кажется, даже комната вокруг стала чуть теплее. Хён Хо нахмурился, но неуверенно улыбнулся в ответ - немного смущённый, но довольный.

- Что? Что я опять сказал?

- Смешной ты, вот что! - смеясь, ответила она, качая головой. - И слава богу, что ты рядом. А то бы я совсем с ума сошла с этим Мун Чжо.

Она рассмеялась вновь, легко и звонко - так, как смеются те, кто знает цену страху, но не позволяет ему жить в сердце.

III. Паразит.

Стоило лишь векам дрогнуть, позволив глазам приоткрыться, как перед Чон У расползся узкий, давящий коридор - серый, глухой, как выдох без звука. Он казался слишком тесным, будто воздух сжимался вместе со стенами, не давая пройти. Но это было лишь обманчивое ощущение, игра света и искажённого сознания.

В глубине, где мерцала зыбкая тень, вдруг проскользнул силуэт - не слишком высокий, хлёсткий, будто вырезанный из плотного сумрака. Он появился и исчез, как обрывок сна. Чон У затаил дыхание. Всё в нём сжалось. Взор прилип к тому месту, где только что дрогнуло человеческое - или то, что только напоминало его.

Он отпрянул - резко, будто наткнулся на стену, хотя за спиной была лишь пустота. Тело подчинилось, медленно двинулось вперёд, шаг за шагом, бесшумно, как будто сама тишина держала его за руку. Он оглядывался, не веря пустоте. Коридор был безмолвен, и всё же казалось, будто за каждым сантиметром стены что-то живёт - безмолвное, скрытое, ждущее.

Любопытство впивалось в разум, как тонкая игла - слабо, но непрерывно. Оно сочилось сквозь туманный страх, холодный и хрупкий, как стекло в мороз. Но сейчас Чон У почти не чувствовал его. Его вели. Не он шёл - его вели. Нечто невидимое, может быть, внутреннее, может быть, чужое. Он не знал. И знать не хотел.

Притяжение это пугало. Оно было неестественным, липким, как чьи-то пальцы на мокрой коже. Дыхание стало неровным, срывалось. А сердце билось тихо, почти ласково, как будто боялось быть услышанным.

Оставалось лишь несколько шагов до конца - туда, где зияла бездна. Но вдруг, перед самым лицом, словно с насмешкой, захлопнулась дверь. Будто бы в последний миг кто-то прервал падение. Чон У дёрнулся, отпрянул назад, вздрогнув всем телом.

Он поднял взгляд. Над головой, под самым потолком, замерцали крошечные лампы - будто пульсирующие глаза. Их свет задрожал, стал мигать, будто скрежещущий голос прорывался сквозь электричество. Они раскачивались - то поднимаясь ввысь, почти исчезая в темноте, то опускаясь так низко, что, казалось, коснутся его волос.

И всё вокруг замерло, затаив дыхание вместе с ним.

Глаза расширились, как у загнанного зверя - влажные, полные ужаса. Он судорожно оглядывался, выискивая хоть что-то, кроме кошмара, что сжимал его изнутри. Но мир вокруг лишь стягивался, словно петля. Всё, что он видел, дрожало и искажалось, будто его органы выворачивались наизнанку, а страх заменял собой кровь.

Шатаясь назад, он опустил взгляд, будто под тяжестью собственного тела, будто стыдясь самого себя. Ладони вновь сомкнулись на ушах - отчаянный, бессмысленный жест, словно в попытке заглушить не звуки, а крик собственного разума. Но тишина не наступала. Внутри всё разрывалось - жилы, мысли, голос.

С глухим треском одна за другой начинали лопаться лампы. Тьма наступала, как наводнение. Свет угасал не молча, а с болезненной громкостью, с хрустом, от которого сердце Чон У металось - вверх, в горло, к самому крику, но не успевало вырваться.

Он осел на пол, как рухнувшее здание, вжавшись в себя, прижав колени к груди. Тело сжалось в ком, будто хотело исчезнуть. Исчезнуть из этого сна. Из этого тела. Из этой жизни.

- Уйди, Уйди, Уйди... - выдыхал он, еле слышно, больше губами, чем голосом. Он знал. Он знал, кто рядом. Его дыхание, его тень, его присутствие - вязкое, обволакивающее, липкое, как мёд, в который макнули кровь. Мун Чжо. Даже во сне он здесь. Не званый, не нужный, но всё равно приходящий.

- Отпусти... проваливай прочь... - вырвалось с хрипом. Голову скрутило, мир закружился, как в лихорадке. В горле стошно поднялся вкус страха. А потом - запах. Приторный, сладкий, отвратительно знакомый. Запах крови и лекарств. Запах Мун Чжо.

Он здесь. Он смотрит.

- Уходи... Оставь меня, ублюдок... не трогай меня! - сорвался голос, хриплый, отчаянный, полный рвущегося изнутри крика. Но крик не спасал. Горло горело, как после поцелуя лезвием.

Последняя лампа вздрогнула, замерцала - и лопнула, как сердце.

В темноте раздался глухой всхлип. Чон У разжал уши, обхватил колени, вжав ногти в собственную кожу. Он открыл глаза, но взгляд его остался опущен - вниз, в чёрную пустоту. Он боялся поднять голову.

Потому что знал. Он рядом. Он смотрит.

Он здесь.

Вздрогнув, Чон У медленно разжал объятья вокруг себя, осознав - он утопает в сплошной, чернильной тьме. Ни одного света. Ни единого проблеска. Только сердце, стуком своим напоминая: он всё ещё жив. Или... почти.

Но вдруг - вспышка. Позади, за спиной, что-то вспыхнуло ярко, слишком резко. Свет полоснул по коже, как удар. Он вскочил, обернулся - глаза не поспевают за паникой, всё ломит, страх разливается по телу, как ледяная вода.

- Чон У...

Голос. Тот самый голос. Его не спутать, даже если тысячи других будут шептать в унисон. Он пронзил его, как осколок прошлого, и всё внутри оборвалось. Чон У отшатнулся - не сразу осознав, кто перед ним. Лицо... чужое. Искажённое, исписано ударами и царапинами. Но всё ещё - красивое. Близкое. Родное. Больно знакомое.

Сок Юн.

- Будь осторожен, - он шагнул ближе. Его силуэт мягко светился в темноте, и Чон У не двинулся ни на шаг. Не хотел. Не мог. Он боялся - потерять его снова.

- Я пришёл... чтобы сказать тебе это. - На лице Сок Юна появилась тонкая, едва заметная улыбка, слишком живая для мёртвого. Но она была полна боли, сдерживаемой, проглоченной, как стон. - Не дай ему коснуться тебя. Убийце. Борись. Защищайся. Сделай всё, что угодно. Только не сдавайся... ты не должен проиграть.

Он коснулся Чон У - его рук, тёплых, живых, дрожащих. Свои - холодные, бледные, почти не двигающиеся, руки покойника. Как лёд на пламени.

Чон У замер, забыв, как дышать. Он таял - не от ужаса, а от нежности, от этой невозможной близости. Сок Юн... рядом. Пусть и не такой, как прежде. Но здесь.

- Ты сильный. Я знаю. Я верю...

Он начал было отступать. Исчезать. Уходить - как уходит сон. Но Чон У не позволил. Его руки рванулись вперёд, обвили Сок Юна крепко, как будто только в этом касании он мог остаться живым. Он вжался в его тело, в окровавленную рубашку, сжимая её до боли в пальцах. И заплакал.

Слёзы текли, тихо, как дождь за окном пустого дома. Его тело тряслось, каждый вдох был всхлипом, каждое слово - раной.

Сильный? Смелый? Какой в этом смысл, если внутри - пустота? Если страх врос в кости, а боль стала кожей? Он не чувствовал себя живым. Он чувствовал себя - сломанным. Окончательно.

- Не уходи... - прошептал он, глухо, сипло, будто горло истёрлось изнутри. - Пожалуйста, останься... мне страшно... я не хочу быть один...

Он отпрянул лишь на миг, чтобы вцепиться руками в его плечи, начать трясти - не злобно, а моляще, как ребёнок, просящий у судьбы ещё минуту счастья.

- Прошу тебя... умоляю, не уходи!

Он поднял глаза. И в тот миг холод опустился снова - холод, не снаружи, а изнутри, ледяной шторм, накрывший всё, что жило в его душе.

Сок Юн смотрел на него... откуда-то сверху. Далеко. Слишком далеко.

Сок Юн?..

Он оттолкнул его - отчаянно, почти с болью, которая усмехнулась над Чон У ещё раз. Тело само отшатнулось, как от ожога. Пальцы дрожали. И в тот же миг воздух сгустился. Пронзил его голос - знакомый, но уже чужой. Голос, отравленный предательством, напоённый чёрной ложью, хрипловатый, как гниль, спрятанная под красивой маской:

- Я не могу. Ты убил меня.

Эти слова рассекли воздух, как нож по натянутой струне.

- Как мне возможно вернуться... не покидая тебя? - пауза, словно в ожидании слёз. - Я мёртв, Чон У.

Слова падали, как камни в грудь. Тяжёлые. Неоспоримые. Но хуже было не это. Хуже - то, как его губы растянулись в ухмылке. Ядовитой. Неестественной. В этой усмешке не было ничего от Сок Юна. Она была чужой. Как чужая тень на любимом лице.

Он засмеялся. Громко. Грубо. Безумно. Смех разрывал тишину, как стекло, и его невозможно было выносить.

- А ты... убийца. Такой же, как и он.

И он исчез. Просто - исчез. Как холодный, сырой туман, только что витавший перед глазами. И всё, что осталось, - пустота. И боль.

Несколько долгих секунд Чон У стоял, как статуя. Он не мог шелохнуться, будто мир замер с ним в одной точке. А потом - содрогнулся. Тело дёрнулось, дыхание сбилось. Паника ворвалась внутрь, как утренний ураган, беспорядочно метая мысли по черепу.

Он зажал рот обеими руками. Жалкий рвущийся ком поднимался по горлу, словно вся вина и страх хотели вырваться наружу. Губы дрожали. Он сдерживал себя, как мог, но всё внутри уже трещало.

Плохо. Невыносимо. Хуже, чем когда-либо.

Он был уверен - сейчас упадёт. Упадёт лицом в несуществующий пол этого безвременного сна, распадётся на куски. Но он всё ещё стоял. Каким-то чудом.

И вдруг - прикосновение.

На плечо.

Как чужое, и в то же время... до ужаса знакомое.

Холодные пальцы. Жёсткая хватка. Неуверенности в них не было - только спокойствие, как будто это тело принадлежало ему.

Чон У резко обернулся. Его глаза дёрнулись, вспыхнули испугом. Он отпрыгнул назад, оттолкнув себя прочь от этого касания. Сердце забилось в висках, как молот.

Он знал. Он чувствовал. Всей спиной, каждым нервом.

Кто-то стоял за ним. И он знал - кто именно.

- Привет, Чон У... - голос был низким, густым, как патока, и сочился той самой приторной сладостью, что обволакивает изнутри и душит.

Он не звучал - он касался. Он скользил по коже, словно ласка в темноте, от которой хочется бежать, но ноги вросли в землю. Имя, вырвавшееся из уст Мун Чжо, звучало иначе - слишком мягко, слишком откровенно, слишком чуждо. Он тянул его, как нить, словно гладил по запястью, обвивая, захватывая.

Чон У вздрогнул. Его снова затрясло. Всё - слишком реально. Слишком осязаемо. Как будто сон перерос в нечто большее, чем просто видение.

Он знал этот голос. Слишком хорошо. Он знал, что за ним - он. И всё внутри сжалось.

- Уходи! Проваливай из моей головы, тварь! Я сказал - проваливай! - голос сорвался с губ резко, как крик из пылающего дома. Он звучал смело, но в нём дрожала боль. Страх не ушёл - он спрятался под кожей. Руки Чон У сжались в кулаки, пальцы вонзились в ладони.

Но страх не уходил. Он жил в нём. Как паразит.

- Это невозможно, - лицо Мун Чжо было безупречно спокойно. Как гладь мёртвого озера. Ни тени гнева, ни капли жалости. Только молчаливая уверенность, что его место - здесь.

- Я не хочу уходить, - тихо, почти нежно.

Он делал шаг. И ещё. Медленно, не спеша - словно знал, что его никто не остановит.

- Я хочу быть с тобой.

- Нет!.. - Чон У закричал, голос сорвался, охрип. Воздух стал густым, горлом проходил с трудом. - Не подходи ко мне... слышишь?!

Он отступал. Рванул назад, почти споткнувшись. Хотел убежать. Убежать от взгляда. От голоса. От него. Но невозможно сбежать от тени, что живёт в тебе самом.

- Не забывай, Чон У, - голос разнёсся со всех сторон сразу. Он витал в воздухе, опускался сверху, проникал в уши, как шелест чужих мыслей. - Ты не можешь контролировать свои сны.

- Заткнись! Уходи прочь! - крик был отчаянный, надорванный, жалкий в своей ярости. Он пытался вырвать его из своей головы, как инородное тело. Но он не уходил. Он оставался. Он всегда оставался.

Что-то шло не так.

Всё - не так.

Он метался. Коридоры менялись, извивались, будто змеятся под его ногами. Стены дышали. Потолок сжимался. Он искал выход, цепляясь за крошечную надежду, как слепой за свет. Но ноги... ноги его не слушались. Он словно плыл, вяз в этом сне, как в болоте. Всё вокруг стало замедляться. Всё уходило под воду.

И голос, будто шёпот за спиной:

- Тебе некуда бежать, Чон У.

Задыхаясь в собственных, рваных вздохах, Чон У бежал, словно пёс, забитый ногами. Рычал - не от ярости, от бессилия. Горло сдавило, грудь сводило судорогой, но он не останавливался. Он не имел права остановиться. Ему нельзя было попасть в его руки. Он боялся.

Он боролся.

И вдруг - всполох. Краем глаза он уловил белое сияние, ослепительное и чистое, как жемчуг, брошенный в грязь. Оно мерцало где-то впереди, дрожа в воздухе, как мираж. Чон У резко повернул в его сторону, и весь мир сжался в точку. Из груди вырвался болезненный выдох - лёгкие будто горели изнутри, обугленные до тлена.

Он чувствовал, как кровь сочится из груди... медленно, но непрерывно. Стекала по телу, оставляя за собой влажный, липкий след. Но он всё ещё бежал. Он продолжал.

«Будь осторожен».

Эти слова всплыли из глубин разума, вытолкнутые голосом Сок Юна. Тихим, почти неживым. Предупреждение, оставленное из прошлого.

Но паника глушила всё. Мысли путались. Грудь вздымалась рывками. Следы, алые, как ртуть, тянулись за ним. Следы смерти, что уже шла по пятам.

И в тот миг, когда он почти коснулся света - он исчез.

А под ногами растянулась пропасть. Бездна, голодная, бездонная. Земля ушла из-под ног, и Чон У пал. Плавно. Быстро - так, что даже кровь в лёгких сорвалась с места и взвилась вверх, багровыми каплями над головой. Он видел её. Видел собственные руки, тянущиеся к небу, бессильно колыхающиеся в падении. Как сломанные крылья, что больше не смогут подняться.

Кричать? Уже невозможно. Голоса больше нет. Горло - сухая пустота. Только звук колокола в ушах, глухой, но слышенный как ультра звук.

Он падал - а внутри всё разлагалось. Гниль из открытой раны поднималась к горлу. Его рвало. В прямом смысле - изнутри наружу. И вместе с этим вернулся тот запах.

Слишком близкий.

Слишком знакомый.

Запах, от которого хочется выцарапать собственную память.

Запах Мун Чжо.

Чон У содрогнулся. Тело обмякло, слёзы полосами стекали по щекам, будто их кто-то провёл концом ножа. Лицо застыло - немое, растерянное, как у ребёнка, оставленного в темноте.

- Ты не уйдёшь, - голос раздался будто из глубин земли... или изнутри самого тела. Неясно. Он был везде. В каждом звуке, в каждом вздохе. - Я не позволю тебе.

Рядом?

Или внутри?

Он уже не знал. Он не ощущал себя. Не чувствовал границ кожи, веса тела, реальности. Он был - болью.

И всё же - закрыв глаза, Чон У, весь израненный, опустошённый, обугленный изнутри, молча молился только об одном.

О жизни.

Хотя надежда умирала.

Хотя потеря разъедала.

Хотя страх жил под сердцем, как паразит, что сосёт свет.

Он хотел дышать.

И потому - он проснулся.

Резко, с криком, с рваным вдохом, с хрипом, как будто вынырнул из глубины собственного ада.

А это значило - он прошёл сквозь пропасть.

Сквозь бездну.

Сквозь смерть.

И пока ещё жив.

Сознание вернулось рывком - как рваная ткань, за которую дёрнули с силой.

Чон У резко сел... и тут же согнулся над краем кровати, его вырвало.

Всё, что оставалось от вчерашнего ужина, изверглось на холодный пол серой палаты, где не было ничего, кроме тусклого света и глухой, давящей тишины.

Тяжело, сипло дыша, он откинулся обратно, оседая на влажную от пота подушку. Грудь рвано поднималась и опадала. Сердце ещё не вернулось - оно всё ещё было там, в падении.

В палате было пусто. Только он. Один.

На разжатых ладонях - чужой предмет. Пакет. Скомканный, будто заброшенный кем-то без нужды. Он глянул на него с отвращением и злостью, сжал зубы и отбросил в сторону, на тумбочку.

Зачем он лёг спать с вещами, принесёнными Джи Ын?

Словно хотел сохранить прикосновение к чему-то живому, к тому, что было по ту сторону сна. Но теперь - он ненавидел этот предмет.

Как напоминание, как привязка.

Как кандалы.

Мысли мешались, превращаясь в свалку воспоминаний и голосов.

Чон У больше не хотел думать.

Он хотел - не быть. Не видеть. Не чувствовать. Не помнить.

Он хотел сна без снов.

Бездны без дна.

Жизни - без Мун Чжо.

Он коснулся своего лица, медленно, будто боялся, что кожа - чужая. Прошёлся ладонями по щекам, по глазам, по лбу - с усилием, словно пытался стереть себя, вытереть этот кошмар с лица, как пыль. Но боль осталась.

Пульсирующая, глухая, заточенная прямо в череп.

Боль, что напоминала: он всё ещё здесь.

И это - худшее.

После такого сна, после этого видения... он не хотел ничего.

Кроме одного: сбежать.

Уйти. Оторвать себя от всего, что гниёт в нём.

Убежать от кошмара, что теперь ходил за ним и во сне, и наяву.

Мун Чжо был внутри него, как яд, как болезнь.

Он медленно приподнялся с постели. Движения тяжёлые, как у человека, что пробуждается не от сна - а от комы.

Он сел, судорожно вздохнув, прикрыл глаза. Воздух был плотным, как цемент. Но он дышал. Значит, он жив.

«Я должен сбежать...» - Мысли проступили, как шрамы сквозь ткань. До выписки - два дня.

Два дня в этом белом аду, под чужими руками, в тени чужого взгляда.

Но он не может больше. Он не хочет.

У него всё ещё есть выбор. Он всегда был.

Мун Чжо мог отобрать у него многое... но не это.

«Я выберу сам. Я выберу уйти. Я не хочу умирать.» - Он повторил это про себя. Молча. С отчаянием. Как обещание себе.

И впервые за долгое время - это прозвучало как правда.

Сжав челюсти до скрипа, он резко метнул взгляд в сторону тумбочки - пусто.

Ни единой мелочи, ни крошки присутствия.

Он обернулся - всё та же стерильная пустота за спиной.

Без следа, без звука, без тепла.

После визитов врачи забирают всё. Лекарства, документы, даже воздух становится чище.

Всё либо уходит с ними, либо прячется за замком - в холодные, металлические полки.

Чон У это знал. Он знал слишком многое.

Поднявшись с постели, он бесшумно подошёл к верхним ящикам.

Тень от его фигуры скользила по стенам, словно тоже боялась быть замеченной.

Дёрнул за ручку - закрыто. Металл издевательски щёлкнул, точно усмехнулся в ответ.

«Вот же сука...» - Мысленно он сплюнул.

Резко обернулся, взгляд метался, как зверь, загнанный в клетку. Он искал. Что-то острое.

Что-то, способное резать - не только плоть, но и саму тишину, обволакивающую его снаружи и внутри.

Глаза беспокойно скользили по палате, как по пустыне:

закрытые шкафчики, безмолвные бутылки с водой, и бесконечная пустота,

словно всё уже было предрешено.

Ничего.

Он отвернулся, направился к нижним полкам.

Те, что никогда не использовались.

Те, что не имели замков.

Те, что остались забыты, как и он сам.

Присел на корточки, дыхание стало чуть быстрее.

Протянул руку - дёрнул за ручку.

Открыл.

Медленно. Без звука.

Пусто.

Пронзительная пустота, что раздалась внутри, была тише, но болезненнее любого крика.

Он выругался себе под нос - выдохом, не словом.

Встал.

Схватился за голову, будто хотел удержать весь этот мрак, чтобы он не вырвался наружу.

Отчаяние на мгновение стало тяжёлым, как бетон.

Он встал посреди палаты, как в забытом склепе.

Вдох - болезненный, старый, рваный.

И только эхо где-то в глубине него самого сказало:

"Ты в ловушке."

Но ведь никто не запрещал покидать палату днём.

Чон У резко перевёл взгляд на дверь. Лоб нахмурился - а что если он столкнётся с Мун Чжо в коридоре? Эта мысль заставила всё внутри сжаться. Он не хотел этого. Но оставаться на месте и ждать, когда убийца сам придёт к нему - было ещё хуже.

Сердце стучало глухо, будто изнутри бился кто-то другой.

Он поднялся с пола, шагнул к двери. Пальцы легли на ручку - та была ледяной, словно её давно не касались.

На секунду он замер. Затем осторожно приоткрыл дверь.

Выглянул.

Пусто.

«Не резкую ли я?» - пронеслось в голове, но ноги уже не слушались. Они шагнули сами.

Он открыл дверь шире и вышел. Захлопнул её за собой аккуратно, чтобы не создать шума.

В коридоре - никого. Ни врачей, ни пациентов. Ни голосов, ни шагов. Ни даже слабого гула, свойственного дневной смене.

Тишина была абсолютной.

Чон У пошёл вперёд. Медленно. С каждым шагом прижимаясь ближе к стене. Пальцы скользили по холодной поверхности, будто ища хоть какую-то опору.

Он двигался осторожно, взгляд выхватывал детали - выключенные лампы, стерильные двери, одно и то же покрытие пола.

Пустота пугала его не меньше, чем присутствие других. Даже наоборот - в людном месте хоть кто-то мог помочь. Сейчас же - только он и коридор.

Внезапно он остановился.

Перед ним - дверь.

На табличке: «Кабинет хирургии».

Глаза Чон У расширились - в них вспыхнула надежда. Он уставился на табличку, не отрываясь, словно название могло спасти. Пальцы с силой дёрнули за ручку, но дверь не поддавалась. Заперта.

Он выдохнул, резко, отчаянно. Поджал губу, опустил голову. Всё, как всегда - закрыто, недоступно.

Но взгляд зацепился за что-то. Прямо у его ног - ключ.

Без колебаний он наклонился и схватил его. Движения стали резкими. Руки дрожали, но он уже вставлял ключ в замок. Повернул влево - раз. Ещё раз.

Щелчок.

Он знал, что кто-то идёт. Шаги были всё ближе - глухие, тяжёлые, с одинаковыми интервалами. Кто-то не торопился, но и не останавливался.

«Наверное, ключ просто выпал из кармана...» - мелькнуло, но он не позволил мыслям сбить темп.

Он юркнул внутрь, закрыл за собой дверь так тихо, как только мог. Без звука. Ключ бросил на ближайший стол, даже не посмотрев.

Первым делом - взгляд метнулся к другому столу, стоящему у стены. На нём - аккуратно разложенные хирургические инструменты.

Чон У подошёл ближе, не дыша. Рука скользнула по металлической поверхности и остановилась на скальпеле. Он сжал его.

Лёгкий, острый. Маленький шанс.

Он прижал его к груди, затаив дыхание. В голове одна мысль:

«Быстрее вернуться к палате.»

Развернувшись, Чон У крепче сжал скальпель, шаг за шагом направляясь к двери. Двигался быстро, почти на автомате - как зверь, что хочет сбежать из капкана.

Но прежде чем он коснулся ручки, дверь рывком распахнулась изнутри. Воздух застыл в лёгких. Он резко отпрянул назад, инстинктивно прижимая лезвие к груди.

На пороге - высокая фигура. Света почти не было, но Чон У узнал его сразу. Даже если бы осталась только тень - он бы понял.

Мун Чжо.

Резко спрятав скальпель за спину, он сделал шаг назад, чувствуя, как внутри всё сжимается. Глоток воздуха не проходил. Грудь горела, страх вязко прилип к коже.

Мун Чжо закрыл за собой дверь и, не спеша, потянулся к выключателю. Щёлк - лампа вспыхнула тускло, не спасая от темноты, а лишь подчёркивая её.

Свет осветил лицо. И от этого стало только хуже.

Голова врача чуть склонилась набок, будто бы в лёгком удивлении. Он словно не ожидал найти здесь Чон У. Но в его глазах - ни капли шока. Лишь... интерес. И то, что пряталось под ним.

Медленно, почти лениво, уголки его губ поползли вверх. Эта улыбка - не человеческая. Тихая, спокойная, болезненная в своей уверенности. Улыбка, которая звучала громче любых слов.

Чон У затаил дыхание. Ни один мускул не дрогнул. Он ждал. Он знал, что этот взгляд предвещает.

- Что ты здесь делаешь? - голос Мун Чжо прозвучал почти ласково. Тихий, ровный, будто бы вынырнувший из глубин тишины. Ни капли гнева. Ни удивления. Только холодная уверенность, от которой становилось не по себе. Он знал. Уже давно всё знал. Это был не вопрос - это был контроль. Игра в тонкую провокацию. - Тебе положено быть в палате сейчас.

- Меня... меня попросили зайти. Медсестра. Но когда я пришёл - здесь никого не было, - выдохнул он, чуть сбивчиво, спешно. Слова цеплялись друг за друга, пока он пытался убедить - кого? Его или себя? - надеясь лишь на одно: что Мун Чжо поверит. Или хотя бы сделает вид.

Врач немного наклонил голову, будто изучал не объяснение, а саму дрожь в голосе. Его брови чуть приподнялись, и он медленно покачал головой, с лёгкой, почти сочувственной улыбкой:

- Раз здесь никого нет... тебе стоит вернуться.

Он отступил в сторону и приоткрыл дверь. Всё движение - словно жест вежливого провожатого. Простой, будничный - и пугающий именно этим.

Чон У замер. Внутри всё сжалось, но он знал - промедление обернётся худшим. Он кивнул коротко, напряжённо и быстрым шагом направился к выходу, незаметно прижимая скальпель, теперь уже спрятанный в кармане. Пальцы на нём побелели.

Он вышел. И только тогда - впервые за весь этот миг - позволил себе выдохнуть.

Тяжело. Жадно. Будто только сейчас разрешили дышать.

Мун Чжо не двинулся следом. Не сказал ни слова. Лишь взглядом провожал Чон У до самого конца коридора, не мигая. Усмешка мелькнула на его губах - еле уловимая, неуместная. И в этой тишине она звучала оглушительно.

Когда шаги Чон У затихли, врач медленно вернулся в кабинет. И, не спеша, повернул ключ, оставленный на столе, замыкая за собой дверь с мягким щелчком.

ᯓ

На улице давно сгустились сумерки. Пустынные кварталы, яркий холодный свет луны и безмолвие спящего Сеула ясно говорили о наступившей ночи. Лёгкий ветер почти не слышался, но ощутимо касался кожи, шелестел в листве и трогал волосы.

Громко хлопнула дверца машины. Цокнув каблуком по асфальту, Джи Ын неспешно отошла в сторону. На её лице появилась мягкая улыбка. Она протянула руки, обвила плечи стоявшего рядом и прижалась к нему.

- Спасибо, что подвёз, - прошептала она, оставив лёгкий поцелуй на щеке парня. Медленно отстранилась, её губы изогнулись в игривой полуулыбке. - Ну... я пойду?

Тот на секунду сжал её руку, словно не желая отпускать, но тут же притянул ближе и поцеловал глубже. Джи Ын вспыхнула, веки опустились сами собой, дыхание сбилось.

Смеясь, она слегка оттолкнула его, уперевшись ладонями в плечи.

- Ладно... - с притворной обидой пробормотал он, склонив голову и нежно проведя пальцами по её ладони. - Пока. Спокойной ночи.

Прощаться не хотелось, но нужно было.

- Люблю тебя, - тихо бросила она и, развернувшись, направилась к подъезду, чувствуя на себе его взгляд - тёплый, ласковый, полный любви.

Выдохнула - и рассмеялась. Тихо, глухо, как будто из-под земли. Смех безумной радости, последней вспышки света перед тем, как лампу разобьёт чья-то рука. Её смех был не столько счастливым, сколько обречённым. Как будто тело уже знало, что впереди - тьма. Но разум ещё сопротивлялся, ещё жадно хватал каждый момент мнимого покоя. Она смеялась - потому что не знала, что уже поздно.

Медленно шла, словно во сне, вдоль кустов, утопающих в цветах. Всё выглядело ненастоящим, слишком живым, слишком ярким - как воспоминание, от которого никак не избавиться. Ароматы цветов били в нос, будто дурман. В этом воздухе ещё теплело послевкусие любви - того самого чувства, что когда-то дарил ей он. Не Чон У. С ним тепло было редким, случайным, словно случайно зажжённая свеча в пустой комнате. Слишком мало, чтобы греться. А теперь... она даже не думала о нём. Была пустота. Тупая, глухая, почти сладкая.

Главное - сейчас. Только это. И сейчас всё было неправильно. Что-то шло не так. Её улыбка уже начала трескаться.

Нельзя летать в облаках, когда под ногами зыбкая трясина.

Шорох. Тихий, хищный, будто листья сами зашептали её имя. Сердце дёрнулось. Она остановилась. Взгляд - в сторону, за плечо. Шаг назад. Медленный, осторожный. И тогда - прикосновение. Едва ощутимое, но реальное. Что-то коснулось её спины. Или кто-то?

- Здравствуй, Джи Ын, - сказал голос.

Он не прозвучал - он ударил. Как плетью. Как ножом по оголённому нерву. Узнаваемый до тошноты. Сухой, режущий, с тенью насмешки. Он был рядом. Слишком рядом.

Она развернулась - и оцепенела. Внутри что-то сорвалось и оборвалось. Лицо её исказилось: глаза полны ужаса, рот приоткрыт, дыхание прерывистое. Она не кричала. Она просто смотрела.

Мун Чжо.

Он усмехнулся. Тонко, почти с разочарованием. Он видел страх - но не тот, что хотел. Её страх не был мягким. Странный, не красивый. Он осмотрел её с головы до ног, нахмурившись, будто бы с удивлением. Чон У реагировал на него по другому. Ему нравилось. Нравилось смотреть на его дрожащие губы и бегающие глаза. А Джи Ын... её лицо в страхе было отвратительно. Жалкое, слабое, грязное.

Она была отвратительна. Во всём. Он это знал. Он это чувствовал.

- Хочешь сказать что-то? Крикнуть, может? - его голос был спокоен, как лёд в мёртвом озере.

Она смотрела на него, не моргая. Несколько секунд - или вечность. А потом резко рванулась. Не думая. Инстинкт. Бежать.

Но не вышло.

Металл ударил её по голове с глухим звуком. Мир развалился. Свет погас. Внутри стало темно, вязко, холодно.

- Я ведь дал шанс, - прошептал он, склоняясь над телом. Улыбка на его лице была медленной, как ядовитый яд, растекающийся по венам. Он бросил окровавленный предмет на землю с глухим стуком. Перчатки стянул с рук - аккуратно, как хирург перед вскрытием.

- Хотя... так даже проще.

ᯓ

- Раз здесь никого нет... тебе стоит вернуться.

Мун Чжо отступил в сторону, жестом открывая Чон У путь к выходу. Его голос звучал странно - слишком мягко. Но в этой мнимой невинности таилась нечто давящее, едва уловимое, как лёгкий мороз, пробегающий по коже. В этих словах не было правды. Чон У, охваченный тревогой, не сумел это почувствовать. Паника заглушила интуицию. Он лишь напрягся сильнее, опустив взгляд, и, почти не дыша, поспешил прочь из кабинета.

Мун Чжо проводил его взглядом. Усмешка медленно расползлась по его лицу, когда фигура Чон У скрылась за дверью. Его глаза задержались на спине уходящего - не резко, не жадно, а с той мягкой сосредоточенностью.

Затем он повернулся и, не спеша, прикрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал глухо, как последнее слово.

В кабинете вновь воцарилась тишина. Шаги врача - чёткие, спокойные - раздались по полу. Он направился к шкафу, стоявшему неподалёку от стола, усыпанного хирургическими инструментами, что холодно поблёскивали в электрическом свете.

Мун протянул руки и неторопливо распахнул дверцы. Внутри, среди полупустых вешалок, свернувшись, как брошенная кукла, лежала Джи Ын. Её тело было туго связано, щека прижата к деревянной стенке шкафа. Над ней - только несколько пустых плечиков, покачивающихся в лёгком сквозняке.

Он опустился на корточки, глядя на неё снизу вверх, словно изучая. Тень на мгновение легла на лицо девушки, и ресницы её дрогнули. Мун Чжо протянул руку и с силой надавил пальцами на её щёку, пробуждая.

Глаза Джи Ын распахнулись в ужасе. Она попыталась вскрикнуть, но лишь беззвучно захрипела - губы её были плотно заклеены серым скотчем.

Мун Чжо склонил голову, его ухмылка стала шире. Он смотрел на неё, как на тайну, которую вот-вот собирается раскрыть.

- Не скучала? - протянул он с кривой усмешкой, прищурив глаза. Голос его был тих, почти ласков, но от него веяло холодом, высокомерием. Джи Ын дёрнулась, попытавшись отпрянуть, но за спиной уже была стена - дальше отступать было некуда. Её страх был почти осязаемым - липким, удушающим, как плёнка на коже.

- Не волнуйся, - продолжил Мун Чжо, в голосе зазвучала усталость, перемешанная с отвращением. - Я тоже не рад видеть тебя снова... живую.

Последнее слово он выдохнул почти шепотом, будто оно жгло ему рот. Лицо исказилось, и мимолётная улыбка испарилась, словно стёртая резинкой.

Он медленно распрямился и обвёл взглядом стол, уставленный металлическими инструментами. Глаза сузились. Скальпеля не было.

Мун Чжо замер, на секунду затаив дыхание, затем коротко усмехнулся - без радости, хищно, с мрачной жадностью в прищуре глаз. Прикусив нижнюю губу, он отстранился от шкафа и расслабленно выдохнул, как будто возвращаясь к некому внутреннему порядку.

Подойдя к стулу, он опустился на него с ленивой небрежностью, сложив руки на груди. Смотрел на неё сверху вниз - медленно, не мигая.

- Можешь перестать так на меня смотреть, - сказал он наконец. - Убивать тебя я не стану... по крайней мере, пока.

Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ничего человеческого - лишь холодное предвкушение.

- Я хочу, чтобы Чон У видел, как ты умираешь.

Он откинулся назад и посмотрел в сторону, как будто пытался отогнать нахлынувшую досаду. Где-то в углу послышался сдавленный всхлип. Джи Ын дрожала, приглушённые рыдания вырывались из-под скотча, пропитываясь беспомощностью.

Мун Чжо закрыл глаза, сдерживая раздражение.

Полуоткрытые губы, влажный блеск языка, скользнувшего по верхней - жест меланхоличный, почти рассеянный. Мун Чжо устремил взгляд вверх, на потолок, где старая известка медленно осыпалась, опускаясь на пол, как пепел с чужого костра. Каждый её полёт был неспешен, почти торжественен, как падение чего-то забытого и обречённого.

- Как думаешь... - протянул он с ленивой задумчивостью, его голос опустился в глубокие, низкие регистры. Хриплый, бархатный, он звучал почти красиво - и потому особенно пугающе. В этом тембре таилась какая-то змеиная ласковость, от которой по коже пробегал холод. - Он бы захотел убить тебя?

Он склонил голову набок и перевёл взгляд на Джи Ын. Та застывшая фигура, затравленная, дрожащая, словно пойманное животное, привела на его губы ироничную, ленивую усмешку.

- Ах да, - почти весело бросил он, насмешливо моргнув. - Ты ведь не можешь ответить. Как неудобно.

Он говорил с небрежной жестокостью - играл её беспомощностью, словно игрушкой, в которой давно не видит ценности.

- Впрочем... это ничего не меняет. Ты всё равно умрёшь. Не от его рук - так от моих.

Джи Ын затряслась, глухо замычав. Боль, отчаяние, страх - всё вырвалось наружу в одном беспомощном, душераздирающем звуке. Мун Чжо тихо рассмеялся. Смех его был недолгим, но тёплым... слишком тёплым - как у человека, наслаждающегося собственной властью.

Он медленно поднялся и подошёл ближе, снова опустившись на корточки перед ней.

- Тихо, - прошептал он и приложил палец к своим губам, будто исполнял детскую игру. - Ты ведь не хочешь, чтобы Чон У увидел тебя такой? Обмякшей, униженной... - он закатил глаза, как театральный актёр, утомлённый ролевыми повторениями. - А, Ты же сама не хочешь его больше видеть. Не так ли?

Он замолк на секунду. В его голосе нарастала отстранённость, резкость - словно сквозь холодную воду прорывался лёд.

- Или всё-таки хочешь? - Его рука медленно появилась из-за спины. В пальцах блеснул металлический цилиндр - шприц. Он наклонился ближе, с той неестественной нежностью, что появляется у хищника, перед тем как вонзить клыки.

Игла коснулась её шеи.

- Тогда просто молчи, - прошептал он с усмешкой. - Раз тебе плевать на него... уверен, ему будет не меньше плевать на тебя.

Он замер, глядя ей прямо в глаза. В её взгляде горела мольба, невыразимая, безмолвная, как последний зов о помощи, которую никто не услышит.

Мун Чжо прищурился. На губах медленно расползалась улыбка - широкая, ехидная, и страшная до онемения.

- А если нет... если он всё же любит тебя... - голос стал тише, тяжелее. - Тогда ему будет больно. Невыносимо больно. Смотреть, как ты умираешь.

И он вонзил иглу - резко, окончательно. Как точка в конце речи.

Джи Ын судорожно вздохнула, всхлип сорвался с её губ и тут же погас. Веки дрогнули - и закрылись. Тело осело, мягко, бесшумно, как будто само время решило затихнуть.

Он выдернул шприц, равнодушно отбросил его в мусорное ведро. Медленно выпрямился. Некоторое время просто стоял, глядя на неё сверху вниз, как художник - на завершённую картину.

- Сколько же я делаю для тебя, Чон У... - прошептал он, почти с благоговением, глядя в пустоту, как в алтарь. В его взгляде вспыхнул странный, опасный свет - смесь ожидания, одержимости и голода.

- Когда же, наконец... ты поблагодаришь меня?

И он улыбнулся - не ей, не себе. Тени.

IV. И если я - пламя, то ты - сосуд.

Машина тронулась с места сразу после того, как Чон Хва захлопнула дверь. Звук замка отозвался в воздухе, как последний аккорд перед неизбежным.

Её взгляд - острый, пронизывающий - упал на Хён Хо, сидевшего за рулём. Он вздрогнул. Что-то холодное, чуждое, пробежало по его позвоночнику. Ехать туда снова - было как шагать в чёрную пасть, зная, что Мун Чжо может уже ждать их, притаившись у самого входа. Но они мчались туда, не сбавляя хода, как будто сам страх подгонял их вперёд. Сидеть и ждать - не в характере Чон Хвы.

Пристегнув ремень, она выдохнула, чуть пригладив край тёмной жилетки, словно это придавало ей храбрости.

- Ты взял оружие? - её голос звучал так, будто они направлялись на войну, более опасную, чем любая известная. Хотя разве могла быть угроза страшнее Мун Чжо? Чон Хва знала: он опасен в любой своей форме - в молчании, в улыбке, в тишине, что предшествует крику.

- Всё, что ты просила, - тихо ответил Хён Хо, бросив на неё короткий взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. - Не беспокойся.

Она лишь кивнула - коротко, резко, будто этим действием отрубала сомнения.

И больше они не говорили. Молчание повисло в салоне, тягучее, как вязкий туман. Каждый был погружён в свои мысли - каждый рисовал в голове свой образ Мун Чжо. У кого он был демоном в человеческой коже, у кого - тенью, что ползёт по стенам и исчезает в темноте. Монстр, пожирающий не только Чон У - он шёл за всеми, медленно, но с огромным желанем, и вместе с тем пугающе ловко, разумно. Он не спешил. И именно это делало его особенно опасным.

Каждый раз Чон Хва роняла надежду, но тут же подбирала её вновь, как только в ней вспыхивала злость. Ярость не позволяла ей сдаться. Она хотела покончить с этим - уничтожить Со Мун Чжо раз и навсегда, спасти Чон У, спасти других. Он не уйдёт от возмездия. Она не позволит ему продолжать это «веселье».

Как пытался остановить его Чон У два года назад. Тогда - он только разбудил спящего зверя. Мун Чжо вернулся без шума, без предупреждения - как ночной кошмар, пробравшийся в дом без стука. Он явился - как незванный гость. И ему так же никто не был рад.

- Сколько времени? - нарушила тишину Чон Хва, её голос дрогнул в конце, словно страх пробежал по связкам.

Хён Хо прищурился, бросив взгляд на телефон, лежащий на панели.

- Ровно пять вечера. Группа должна подъехать к больнице с минуты на минуту, - произнёс он тихо, почти безжизненно, как будто само название этого места высасывало из него уверенность.

Чон Хва выдохнула снова, как перед прыжком в ледяную воду. Страх и тревога застряли в груди, не давая дышать свободно. Пальцы дрожали, когда она провела рукой по волосам, откидывая их назад. Глаза едва не зажмурились - здание больницы вставало перед ними, серое, холодное, будто ждущее своего следующего гостя в морге. Сердце забилось быстрее, будто предчувствовало, что внутри - ад.

- Пошли, - сказал Хён Хо, глухо. Он выключил двигатель, достал ключ и вышел из машины с такой уверенностью, будто смерть внутри здания была всего лишь формальностью. Ни тени страха на лице. Лишь странное, тяжёлое спокойствие.

Чон Хва вышла следом. Осторожно, почти с благоговением, закрыла за собой дверь машины - как будто боялась потревожить чью-то тень.

- Мы заходим сразу или ждём остальных? - спросил он, всматриваясь в её глаза, метающиеся, полные ярости, как шторм. Но под этой яростью пряталась дрожь. Её тело боялось - но душа всё ещё горела, не давая ступить назад.

- Мы идём сейчас. Хотя бы Чон У... нужно вытащить его, - прошептала она, почти на бегу направляясь к входу, но остановилась, почувствовав тёплую ладонь на плече. Осторожное прикосновение - живое, настоящее, как якорь в этом зыбком мире.

- Подожди! - Хён Хо приблизился, голос сорвался на испуг. Теперь страх сидел и в нём, сидел глубоко, как ржавчина в металле. - Это опасно. Он может напасть в любой момент! Это же... чёртов психопат!

- Тогда зачем спрашивал, идём вместе или же ждём других? - её слова были остры, как нож. Но в них не было злобы - только решимость.

Хён Хо опустил голову, устало вздохнув, словно вся тяжесть вечера легла ему на плечи.

- Если тебе так хочется... - прошептал он, обойдя её и встал чуть впереди, прикрывая собой. - Тогда я пойду первым.

Его рука скользнула вниз, к бедру, сжала рукоять пистолета, надёжно закреплённого на ремне. Оружие казалось нелепым в этом мире кошмаров - но было единственным, что могло дать иллюзию контроля.

- Просто иди за мной, - добавил он, не оборачиваясь, протягивая ей руку назад - жест инстинктивный, защитный, будто она могла исчезнуть, если он её не удержит.

Внутри что-то сдвинулось - едва заметно, как если бы воздух стал тяжелее, гуще. Сердце Чон Хвы вздрогнуло, сжалось в комок, будто испуганный заяц, замерший под прицелом охотничьего ружья. Но среди этого ужаса была странная, почти болезненная теплота - она исходила от Хён Хо.

Его рука - её спасение.

Пальцы Чон Хвы сомкнулись на его ладони, с силой, как будто в этом жесте было всё, что у неё осталось. Вдох. И вперёд - в тьму, в больницу, в само сердце кошмара. Её чувство - то выдуманное, фантомное влечение, которое некогда питало её - рассыпалось прахом под ледяным дуновением. Мун Чжо был рядом. Он видел. Он всегда видел.

Она чувствовала это зрение кожей. Оно царапало изнутри, оставляя тонкие, невидимые, но болезненные порезы.

В тени окна, будто став продолжением самого мрака, стоял он. Мун Чжо.

Руки за спиной. Лёгкая, едва заметная, змееподобная улыбка растеклась по его лицу. Он выглядел спокойным. Чересчур спокойным. Как будто предвкушал. Полиция ушла. Охрана исчезла. И он остался - как паук в середине своей паутины, а они, глупые мухи, шли к нему сами.

Он развернулся медленно, будто наслаждаясь каждым шагом, и подошёл к столу. Внутри его груди пульсировала злость - вязкая, расплавленная, как нефть, готовая вспыхнуть от малейшей искры.

Он не сразу посмотрел на Чон У. Сначала - просто стоял. Молчал. Дышал. Затем медленно - болезненно остро - его взгляд упал на спящего.

Мускулы на его лице дрогнули. В глазах полыхнуло. Тот же взгляд, который способен был сводить с ума - яркий, горящий, неугасающий. Он снова улыбнулся, но в этой улыбке не было ни грамма здравого смысла. Лишь безумие, обнажённое и жадное.

- Они идут за тобой, - произнёс он в пустоту, но голос был направлен прямо в сознание Чон У. Его интонация была другой - медленной, мягкой, почти шепчущей, как любовник, говорящий о вещах, которых боишься даже представить.

Чон У спал. Его глаза под веками дёргались. Пальцы сжимали простынь, словно пытались удержаться за реальность. Он слышал. Конечно, он слышал. Он всегда слышал Мун Чжо. Даже во сне.

Потому что Мун Чжо - был внутри. Он не просто сидел рядом. Он жил в нём. В его разуме, в каждом уголке изломанной души, в каждом воспоминании, что Чон У пытался забыть.

- Они хотят забрать тебя, - мужчина сжал зубы, взглядом обволакивая его с головы до ног. В этом взгляде было что-то другое. Он не просто смотрел - он владел. Смотрел, как на что-то собственное. Принадлежащие ему. - Забрать у меня.

Он усмехнулся. Лёгкий смешок вырвался из горла - сухой, злой, неестественный.

- Но ты же знаешь... - он медленно повернул голову к двери, словно чувствовал шаги за её пределами. - Я не отдам.

Он сказал это тихо, почти ласково.

И в этом шёпоте - было обещание крови.

Он сделал шаг к койке - медленный, тяжёлый, будто пол сам поддавался под его весом. Движения были точны, выверены, лишены суеты. Взгляд не отрывался от спящего тела. Каждый шаг был как приговор. И вот он остановился рядом. Возвысился над Чон У - как тень, как палач.

Медленно наклонился. Горячий выдох коснулся лица парня - будто ожог. Слишком знакомый, слишком близкий. Чон У дрогнул. Ресницы слабо шевельнулись, и Мун Чжо заметил. Он всегда замечал. Он чувствовал каждую реакцию, знал каждую дрожь. Ему не нужно было бодрствующее сознание Чон У - он был с ним даже в снах. Даже в тех, от которых Чон У просыпался в поту, в панике, со стиснутыми зубами и немым криком в горле.

- Спишь спокойно... даже не представляешь, насколько близко я сейчас, - проговорил Мун Чжо тихо, глухо. Его голос был ровным, но вкрадчивым, будто кровь, медленно стикающая по рукам, тёмная и заметная. Глубокий, бархатистый - и пугающий. - А ведь не так давно ты был готов накинуться, как зверёныш, стоило мне только прикоснуться к тебе, - его губы изогнулись. Не в улыбке - в искажённой, холодной гримасе, от которой по коже шёл мороз.

Он медленно протянул руку под подушку. Движение - ленивое, почти скучающее, как будто это был обыденный жест. Его пальцы легко нашли спрятанное лезвие. Тонкий скальпель блеснул в тусклом свете лампы. Мун Чжо поднял его, покрутив между пальцев, рассматривая с каким-то извращённым интересом, почти нежностью.

- Украл скальпель... - прошептал он. - Из хирургического кабинета, конечно. Ты всё ещё надеешься на бой. На спасение. На то, что сможешь ранить меня, как тогда... - он чуть усмехнулся. - Но если ты сидишь в засаде... не отвлекайся ни на что. Ни на один звук. Ни на сон. Иначе хищник ударит первым.

Он резко бросил скальпель в дальний угол палаты - туда, где в панике Чон У точно не станет искать. Лезвие зазвенело, ударившись о металл. Мун Чжо снова посмотрел на парня.

Тот нахмурился во сне. Что-то снилось. Что-то плохое. Конечно. Он чувствовал его - и даже в бессознательном состоянии пытался сопротивляться. Глаза бегали под веками, брови дёргались, губы приоткрыты, как будто хотел что-то сказать, но голос застрял в горле.

Мун Чжо не стал мешать. Он обошёл кровать, ступая беззвучно, будто сама тьма двигала его. Направился к двери - медленно, словно не желал уходить. Но остановился на полпути. Обернулся.

- Надеюсь, ты не вздумаешь кричать, когда проснёшься и поймёшь, что заперт, - голос был невыразителен, почти сонный, но в этой монотонности было нечто пугающее. Нечто, что давило, ломало волю. - Ты ведь знаешь, к чему ведут крики. Особенно сейчас. А если услышат не те уши... ты попадёшь в плохие руки.

Он снова усмехнулся - беззвучно, тонко. Затем открыл дверь и, как заботливая медсестра, медленно прикрыл её. Без звука. Как будто укладывал младенца спать. Но младенец был заперт. И ключ хранился только в его кармане.

Мун Чжо выдохнул и, не торопясь, развернулся. Его взгляд скользнул по тёмному, безжизненному коридору. Тьма обволакивала стены, пол, потолок - словно сама больница стала гробницей.

Все работники давно разошлись по домам. Ни света. Ни голосов. Только слабый гул старых труб да редкие шаги снующих по этажам крыс.

Не подвальных. Те - были выше.

Те были рядом.

И они тоже слышали его шаги.

✧