10. Кто перед тобой?

Человеческие шаги. Какие они? Говорят, человека можно узнать по шагам — кто-то идёт медленно, в развалку, кто-то топает короткими ножками, как гном из книг, а кто-то идёт широко и свободно, видя перед собой коридор давно знакомых стен. Так можно догадаться, кто перед тобой: только зашедший стажер, вечно бегущий куда-то врач или тот самый деревянный дежурный вроде Блейка.

Уже в восемь часов утра настроение Хьюберта начало падать со стремительной скоростью. Когда будят и поднимают на ноги ради гидротерапии одного пациента, когда утром застреваешь в пробке таких же суматошных рабочих, когда заканчиваются сигареты — события неимоверно приводят в то состояние, когда идешь сгорбленный и хочешь размазаться о стену рядом.

— Эй, Хью, ты чего такой кислый? — Блейк попытался хлопнуть Рейза по плечу, но тот сразу увильнул от руки.

Хьюберт вообще избегал касаний кого-то ненавистного ему, особенно этого придурка. С Блейком связан Нэйт, а с Нэйтом — неприятные мысли, терзающие сразу два отдела его организма: грудь и мозг. В голове до сих пор ярко пестрела картинка, когда дежурный, несмотря на просьбу — пусть и сухую — не вливать стакан с водой так, чтобы мальчик захлебнулся, со странной ухмылкой именно это и сделал.

А грудью... Грудь вообще последнее время отдалена от Рейза так, что заводить с ней диалог хотелось в последнюю очередь. Да и Нэйт, судя по словам Эвелин, звал его. Куда, зачем, почему? На это требовались часы размышлений, что устраивать Хьюберт уж точно не хотел. Боялся или просто с отвращением смотрел на Нэйта, непонятно.

— Я нормальный, — грубо ответил он и, не дожидаясь ответа, пошёл дальше.

— Тц, да что с тобой? Сторонишься меня, как баба... Влюбился что ли, а? — прыснул Блейк и неосознанно, но вызвал Хьюберта на дуэль.

— Блейк, не перегибай палку, это во-первых, — грубо ответил Хьюберт, вскинув бровь. Пришлось приблизиться — говорить о таком на весь этаж равно унизить самого себя. С этого расстояния небритые волоски на челюсти выглядели слегка ужасающе — ему точно стоит это убрать. — А во-вторых, мы на работе, веди себя подобающе.

Блейк фыркнул и облокотился на стену, руками натянув карманы. Он как будто что-то в себе держал и только сейчас решил вылить. Впрочем, Рейза это совершенно не волновало, и он уже думал пройти мимо, но ленивый, будет перебиравший случаи голос его остановил.

— Пф, заграбастал себе Эвелин, Джесси взгляд с тебя не сводит, конечно тебе хорошо живется... ещё и кабинет свой есть, — Блейк указал в сторону, лицо его изменилось, погрубело. — А я теперь торчу у палаты этого овоща по девять часов, потому что какие-то курицы настучали.

Хьюберт не сдержал ядовитой усмешки. Неужто Блейк был так раздосадован потерей первого этажа, что обвинял кого угодно, только не самого себя? И тяжело же было Питеру стоять с ним часами напролет, слушая его жалобное нытье... Однако шутки в сторону, ведь Блейк перешел черту невозврата, назвав дорогую Хьюберту женщину курицей.

Это были нежнейшая Эвелин и её подруга. Лесли, проходя утренний осмотр, услышала шум в палате и, стоило открыть дверь, её крик пронзил стены. Оказалось, что Блейк привязал худощавую девушку ремнями к кровати, пока ту нещадно били судороги. «Сказали успокоить, — жалко оправдался он тогда». Эвелин поддержала подругу, когда та пошла к Хедлстон, что привело к плачевному для Блейка концу, но спокойствию на этаже. Это стало последней каплей, после чего всё стремительно полетело вниз, его репутация и зарплата. Но увольнять такого бугая, который подойдет при поимке сбежавших, имело бы такие же последствия, как гнать кошку пасти овец.

— Давай, ещё скажи, что они тебя за живое задели, — саркастично выплюнул Хьюберт, не считая Блейка ни специалистом в области исключительного физического труда, ни хорошим человеком, способным чётко говорить. Но голос резко стал тише, холоднее. — Ещё раз хоть что-то скажешь про девушек...

— То что? Ударишь, мистер-я-здесь-врач, — дернулся Блейк, будто ждал такой реакции от Хьюберта. Рука Рейза непроизвольно сжалась в кулак. Если бы не рабочая этика, он давно бы сломал его челюсть. Блейк приблизился к нему так, что Хьюберт увидел даже черные точки на носу, смешно лезшую бороду на подбородке отдельными светлыми иголками, но отходить сейчас значило проиграть, — а, может быть, ты успел их уже тр...

— Мистер Панчли, если вы сейчас же не заткнетесь, то я буду вынужден написать на вас жалобу за оскорбление персонала.

Фред стоял в трех шагах от них, угрюмо и даже как-то устало посматривал сначала на одного, потом на другого. Хьюберт отошел от Блейка, только скользнув недовольным взглядом: ещё секунда и кулак врезался бы дежурному прямо в лицо. Блейк цыкнул и отвел голову в сторону: тягаться с Фредом не каждый был горазд. Хотя его и уколола подобная «защита» со стороны, потому что хотелось самому развязать словесную борьбу, но пришлось сразу признать, что так они бы пререкались аж до вечера.

— Хьюберт, у тебя гидротерапия через минуту, — Фред только кивнул и медленно пошёл вперед.

Да, Фред решал любого рода конфликты ёмко, лаконично и без утрированных угроз; всё строго и по делу.

Хьюберт молча сверкнул исподлобья на Блейка, желая впечатать в стену, но единственное, что сделал, это довольно пафосно развернулся. Фред беспечно шел на шаг впереди, а он, сжимая кулак, пытался собраться с мыслями. Когда простые женщины что-то обсуждают, поднять на них руку со злости не позволяют собственные уставы — ведь на родную мать он никогда не поднимет руки — а вот мужчины... Нет, он не дрался, только если в шутку с однокурсниками, но даже Моррис не позволял себе называть остальных «курицами».

«Хотя, если мы на ферме, то Блейк самая настоящая свинья, — подумал Рейз, представив его со свиной мордой вместо лица, и показалось, что от реальности не отличить».

— Рейз, будь более сдержанным, — подал голос Фред, остановившись у палаты. — Иначе в следующий раз и тебе напомню правила.

— Я же не собирался бить его, — оправдался Хьюберт. Он в ответ лишь повернулся, взглядом убеждая признаться хотя бы самому, — ладно, чуть-чуть.

— За чуть-чуть и отстранить могут. Знаешь ведь, как с пациентами обращаются, а с дежурными так нельзя. Хоть пальцем тронь то всё, пиши пропало.

Он открыл дверь в пятую палату, где сидели трое молодых парней на полу, а один старик сминал кожу на голове. Мета, нужного им пациента, было не сложно найти: он смотрел куда-то вверх, широко открыв глаза, пока его нога непроизвольно дергалась в разные стороны. По сравнению с относительной идиллией он заметно выделялся из толпы.

— Но ведь он над пациенткой издевался раньше, говорили, — заметил тихо Рейз, не ожидая ответа от внимательного Фреда.

— Хью, если бы Лесли не пошла к директору, об этом случае вообще никто не узнал, — буркнул он, но с большим акцентом, чем обычно, — такое время, никто у нас ничего никогда не видел, а если и видел, то не запомнил, — он закрыл папку и показал двум дежурным на Мета. — В кабинет гидротерапии.

Хьюберт вздохнул, смотря, как хромал пациент, пока его пытались «аккуратно» взять под подмышки и вытащить из палаты. Остальные не реагировали, продолжая смотреть в свои точки. Только мужчина средних лет проводил взглядом фигуру, голова дернулась обратно. Казалось, палата начинает жить только под вечер, если внешние возбудители активно воздействовали на них, будь то крик Анны или слишком громкий смех дежурных.

Соматопарафрению Мету поставили по приезде благодаря Фреду. Он, как психиатр нижнего этажа, заметил его странность в общении с собственным телом. Пациенту казалось, будто его нога или рука устроены сами по себе, имели свой голос и движения, из-за чего он часто неосознанно тянулся к ножу или трубочке капельницы. Оправдывался, что это его руки сами делали за него действия. Единственным похожим на заболевание была группа соматоформных расстройств, да и то лишь по названию.

— Это не может быть синдром психического автоматизма? — спросила однажды Эвелин, когда Хьюберт сидел рядом.

— Исключено, — покачал головой Фред, кусая ручку, — он говорит, что его руки живут собственной жизнью, а не кто-то ими управляет. Также он убежден, что окружающие не слышат слов его конечностей, а это в корне противоречит синдрому психического автоматизма. Я вижу больше схожестей с соматопарафренией, чем с другими расстройствами.

— Но в какую группу его направлять? — поинтересовался Рейз, влезая в ранее не интересовавшую его беседу. Мет был по правую стену от его кабинета, поэтому стало необходимостью знать наверняка, как скоро он всё разнесет. — Если он неуравновешенный...

— Спокойный малый, — ответил Фред, дополняя карточку, — поставим F45, потом посмотрим.

Хьюберту эта ситуация напомнила отношение к Нэйту — ему тоже поставили номер сразу и без каких-либо проверок. Его поведение отлично от шизофрении, что, так или иначе, наводило на мысли о неправильности диагноза. Нэйт слишком разговорчивый, активный и противоречивый. Единственным подтверждением шизофрении были непосредственно галлюцинации, но и те вызывали кучу вопросов у Хьюберта.

«Хватит, у тебя сейчас другие заботы, — он остановил поток мыслей, открывая тяжелую дверь в процедурную, — потом подумаешь».

Кабинет гидротерапии неприятный — это Рейз почувствовал ещё в стажёрские дни. Здесь абсолютно неуютно, особенно, когда уборщицы забывают протереть углы, где начинает чернеть плитка. Крови здесь никогда не бывает, напор воды просто не способен разодрать три слоя кожи, однако крики людей даже потом, уже в тишине, всё равно мерещатся, будто до сих пор отражаются от стен. Словно магнитные волны, которые мы не видим, но отчетливо можем представить, стоит обратить внимание.

Хьюберт не заткнул нос, казалось, просто привыкнув: уборщицы так и не протерли черноту, из-за чего запах сыри отдавал ещё сильнее. Пара полотенец от прошлых пациентов сохла — хотя в таком месте они высохнут минимум за неделю — а стол с шлангом, представлявший собою тяжелейшую установку, был оттеснён в сторону. Одна скамейка справа, чуть левее и глубже страшная кабина. Две железные ручки и отметка на полу — максимальное расстояние к пациенту — мрачный, тёмно-синий цвет и тонкий резиновый коврик на полу.

Фред особо не церемонился, мысленно передав всю настройку установки на Рейза. Он был здесь скорее для наблюдения. Сняв халат — не дай бог промочит — Хьюберт поправил потертые подтяжки и закатал рукава, настраивая давление. Хоть шланг и был пожарный, однако при минимальном давлении превращался в замену душу, только не многоструйного, а с одним потоком. Хедлстон уверяла, что это более целесообразно, чем душ: давление не высокое и уменьшает приток крови к мозгу при частом, но коротком по времени использовании. Хьюберт не углублялся в водное лечение, работал, как заведенный, и даже разбираться не стал.

Мет шикнул и закрыл тело руками — Фред, помогая ему раздеться, случайно задел локтем.

— Фред, аккуратнее, — тут же возник Хьюберт.

— Прости, я здесь редко бываю, такое в мои обязанности обычно не входит.

Почему-то образ Мета как будто пытался подстроиться под кого-то другого, даже напомнить. Рейзу стало не по себе от тех махинаций, что без его ведома вытворяли глаза, а, быть может, и предательница-совесть.

«Не должен был я так, — мелькнуло в голове, и Хьюберту показалось, что он свернет шею от одних только мыслей».

На Мета было неприятно смотреть — нестриженый, зажимающий себя с надеждой, что процедура отменится, он медленно цеплялся за ручки кабины. Рейз не жалел ни его, ни кого-то ещё, но какая-то странная чуйка говорила ему более не молчать, быть как храбрая Эвелин, только чуть-чуть холоднее, не забывать отпускать грубости тем, кто превысил норму его терпения. Однако Фреду это было неизвестно, и, осмотрев Хьюберта так, словно он здесь мышка для слежения, с прищуром закинул ногу на ногу.

— Слушай, а ты сам-то как относишься к больным? — тон абсолютно непринужденный, даже с ноткой искреннего любопытства.

Но Хьюберт нахмурился, повел головой в сторону: независимо от тона слова обретали свой искажённый смысл в его разуме. Ведь Фред знал о слухах, пусть и был поглощен собственными мыслями, особо не перемалывая эти сгнившие кости, но... Спросил он Рейза, смотря на него сквозь чистый взор или сквозь пальцы под названием «Тот самый человек»? Ведь, если подумать, «тот самый» как раз и настоял бы сделать напор воды помощнее.

«А лучше оставить из тридцати двух зубов двадцать девять, — мелькнуло в голове Хьюберта и отдалось под ребрами. Сегодня мысли конкретно пытали его, казалось, он сам голый стоял в кабине».

Струя пронзила тело пациента, отчего нога дёрнулась сильнее. Мет сжал ручки и поднял плечи, опустив голову. Заплакал навзрыд, почти завыл и Хьюберт догадывался почему — эмоциональное давление, находясь в таком замкнутом пространстве, было невыносимым. Он быстро пересекся с Фредом, но тот закусив губу, неотрывно смотрел на пациента: видимо, он знал, что Мет выдержит. Мет плакал, не успевал отдышаться, как новая волна проходила от лопаток до поясницы. Хьюберт проверил температуру, коснувшись воды и быстро отвел руку — обжечься было неприятно. Какие-то смешанные чувства, ведь вода не огонь, но при этом жжёт равносильно. Захотелось провести какое-то философское сравнение, но, кроме его самого и Нэйта ничего не приходило на ум.

Закрыв кран, колени Мета подкосились. Фред опередил Рейза, в два шага подойдя к пациенту и укрыв его полотенцем. Он кивнул в знак благодарности за сотрудничество Хьюберту и полностью ушел в свои мысли, помогая Мету самостоятельно. Хьюберт молчал, потирая руки и снимая с вешалки халат; говорить не хотелось. Они оба знали, что дальше: отметить процедуру в карточке, отдать в операционную для составления общего плана процедур и приступить к таким же больным.

Но вопрос, как относится Рейз к больным, продолжал мучить его попеременно.

Поднявшись наверх с бумагами, солнце ударило ему в лицо. В восемь утра не так много народу, как в два часа дня, но второй этаж кишел врачами. Некоторые приехали на ранние операции и ЭСТ, дежурные маленькой толпой ходили по кабинетам, а пара психологов принимали новеньких, ставили диагноз и назначали процедуры.

Операционные были, пожалуй, одним из самых часто посещаемых кабинетов после ванной и туалета. Тут проходила и ЭСТ (пропускание электрического тока через головной мозг) и гальванотерапия через две койки (уже пропускание постоянного тока через тело пациента. Сила тока и напряжение в этом случае значительно уменьшены). Пациенты с промыванием желудка, люди с припадками и просто необходимостью быстрых операций сидели здесь.

Однако стоило подойти, Хьюберт опешил. На скамейке у двери сидела до боли знакомая фигура, которую одним утром он не распознал. Несколько пациентов находились на соседней лавочке, а она одной своей отталкивавшей аурой, как бы выразилась Харпер, заняла всю. Леа неотрывно смотрела прямо, пока мимо неё, углубленные в свою работу, метались дежурные и врачи. Рейз нахмурился, потому что Томпсон здесь явно не место — из процедур у неё только тёплые ванны в депрессивный период. Харпер бы никогда не позволила поставить Лее ЭСТ. По крайней мере, до тех пор, пока она вменяема и не переходит границы безумства.

— Леа? — наклонился Хьюберт, позвав её. Её глаза дернулись, словно она очнулась, но на его уровень не поднялись. — Ты что тут делаешь?

— Просто сижу.

— Сидишь у операционной? — уточнил Хьюберт, пытаясь вразумить её.

Вряд ли она сама забрела сюда, дежурные поймали бы на выходе из комнаты — об этом Хьюберт догадался сразу. Значит, вышла она не одна, а с кем-то.

«Эвелин заменяет Лизи, — перебирал он, поворачивая голову по сторонам. — На тридцать третьей палате только Уилл».

— Так вот почему она разоралась... — вдруг задумчиво протянула Леа. — А я думала, её наконец-то разбудили.

Хьюберт выгнул бровь и недоверчиво посмотрел на неё: сейчас за стенами было тихо, следственно, она рассуждала о прошлом. Но в операционной звукоизоляция, по крайней мере, опытный персонал, так что такого обычно не бывает, только если не берут буйных пациентов. Либо Томпсон показалось, и она говорила о том, чего не было, либо кого-то из изолятора как-то притащили сюда, отчего гомон был ужасный, который Хьюберт счастливо пропустил. Рейз был ближе к первому — как-то Эвелин заикнулась о вероятности галлюцинаций при биполярном расстройстве.

— Леа, почему ты тут находишься? — он присел перед ней, а голос стал настойчивее. — И как долго?

Томпсон лениво покосилась на него и часто проморгалась.

— Жду сопалатницу, — пожала плечами она. — Лягушачья Голова затащил её в операционную.

В этот момент дверь открылась, и медсестра опешила, увидев Рейза. Тот молча отдал бумаги и, пользуясь случаем, заглянул в проем. На кушетке лежала привязанная пациентка с медицинским кляпом во рту. Медсестра что-то нажала на установке и пациентку затрясло так, что без помощи посторонних не справились бы даже ремни. Один мужчина — рыжий, крепко державший ноги — заставил Хьюберта усмехнуться от сложившейся ситуации.

— Уилл, ну что за невнимательный черт, — прошипел он сквозь зубы. Лее здесь нет смысла сидеть, так что Рейз сначала дернул её за руку, а только потом подумал. Томпсон никогда не относилась тепло к сопалатницам, потому оставалось только догадываться, зачем ей ждать кого-то. И просто ли она её ждала? — Леа, пошли я налью тебе сок.

Томпсон посмотрела на него с выражением уже наступившего удовольствия от напитка и встала, позволяя Рейзу взять над ней управление. Хьюберт на секунду решил, что Леа специально ждала кого-то, чтобы ей налили сока. Ухмылка сама появилась на лице — это означало, что регрессия Леи близка к концу и скоро миру предстанет та самая пациентка, радующая глаз и нервную систему Эвелин.

«Возможно, — думал он, — Уилл забыл закрыть дверь. Леа поплелась гуськом. Как её ещё никто не дёрнул? Врачи думали, что она сидит в очереди?»

— Подожди, — Леа по инерции потащила Хьюберта обратно, — почему она тряслась? Её что, никак разбудить не могут? Электричество теперь и ей не помогает?

— У твоих сопалатниц постоянно такое состояние. Электрический ток действует постепенно, — вздохнул Рейз, ведь про униполярную депрессию узнал от Эвелин одним из первых.

— То-то и отвратительно.

Леа недовольно упиралась ногами в пол, сильно горбясь и виляя руками по воздуху вперед-назад, пихая прохожих. Рейз пару раз напоминал про сок, чтобы она успокоилась, видя заветную дверь с номером. Нельзя торопиться — Томпсон любит медлительность в таких делах: об этом Харпер прожужжала все уши ещё месяц назад. Однако, когда Хьюберт убедился, что она не убежит, то мигом отпустил и пошёл вровень.

— Хью, я ведь умру здесь, да? — внезапно Леа остановилась и повернулась к нему. Глаза полуопущены, лицо будто начало деформироваться, лоб стал меньше. Казалось, она на самом деле изменилась за секунду, но всему виной лишь ракурс и освещение. — Мы здесь умрем в один момент.

— Леа, — Рейз рвано поднял руку и положил ей на плечо, — ты просто устала и тебе стоит отдохнуть. Выпьешь апельсинового сока и ляжешь спать, ладно? До обеда ещё есть время.

Томпсон вновь полностью полагалась на его движения, шла четко впереди и не тормозила умышленно, не задавала лишних вопросов, отчего работать Рейзу было намного легче. Леа была такой только с ним: говорила о своём, почти не насиловала мозг, лишь тему панических атак Хьюберт отчаянно избегал. В целом, их взаимоотношения подкреплялись взаимным отсутствием эмпатии к проблемам друг друга. Пожалуй, Хьюберт мог назвать её приятельницей, когда-то занимавшей пост хорошей подруги.

Заметив как нельзя кстати Фреда почти у двери в палату, он окликнул его.

— Передай Уиллу, — строго произнес Хьюберт, открывая дверь для Леи, — что я убью его, если после ЭСТ он не подойдет в сюда.

Солнце светило в окно и Хьюберт заметил, как лучи отражались дерева на полу. Палаты на одно лицо, разве что на втором этаже бывало почище и была превосходная возможность проветривать помещения не только с помощью вентиляции, но и окнами. Рейз даже задержался взглядом на зелени, в которой утопала больница за её пределами, как будто долго не видел.

А ещё здесь спокойно тихо. Именно спокойно, а не вечно нагнетающее, как казалось Рейзу в коридорах с мигавшими иногда лампами. А ведь, если так подумать, то по утрам больница уже кипела жизнью, но разной. Эвелин видела тихую сторону — шорох книг, стук каблуков медсестер, едва уловимый (пусть иногда возмущенный) шепот, а для Рейза это были крики, судороги и запах рвоты. От этого зависело начало дня, и Харпер никогда не прочувствовать, почему уже с утра он, как и Томпсон, хочет порезать вены об угол тумбочки.

Но силиконовые уголки уже завезли, так что нарочно сильно задев угол, Леа разочарованно вздохнула. Она упала на кровать, тут же стянув кофту, но бинт на руках держался.

— Не снимешь? — она лениво повернула к Рейзу руку, не питая никаких надежд.

— Не положено, — вздохнул Хьюберт, царапая пол стулом и сев напротив тумбочки. — Могу лишь затянуть потуже.

Томсон хмыкнула и осталась лежать на кровати вверх лицом. Рейз знал, что рассердить её можно лишь наличием позитивных людей в радиусе трёх метров и отсутствием любимого сока поблизости. Что бы Хьюберт не говорил, Леа не повысит голос, не нагрубит, не устроит идиотскую истерику в конце дня. Ей это ни к чему, ведь с Рейзом они ещё со времен соседних парт вели непринужденный, ничем не подкрепленный, вечный диалог.

— Дай покурить, — Леа еле заметно надула губы, тускло смотря на Хьюберта, но тот знал, ради чего.

Хьюберт залез рукой в карман, вытаскивая пачку сигарет. Вместе с ней случайно пальцем зацепил салфетку, на которой продолжал носить клозапин. Она даже не помялась особо, как те же штаны Паттерсона, что можно было бы и погладить. И почему только сейчас он об этом вспомнил? Ведь и правда: что сложно просто взять и пройтись утюгом, ведь недолго же! Рей нервно закусил губу, стараясь выбросить эти хаотичные, поедавшие мысли из головы. Он упрямо твердил себе: не сейчас, потом, ближе к вечеру, однако в который раз убрал напоминание о Нэйте с глаз долой и открыл упаковку.

— У меня только крепкие, знаешь ведь.

— А, сейчас уже похуй, — она лениво потянула руку; настаивала.

— Сок?

— Наливай.

Пластиковый стакан скрывался в закрытой тумбочке вместе с коробкой кислого сока, а сейчас приветливо захрустел. Томпсон быстро придвинулась к краю кровати и нетерпеливо постучала ладонью по тумбочке. Пусть Рейз и ненавидел выполнять приказы пациентов, ей отказать не мог; Леа была ранимой и грубой, любила горькое со сладким. Наверное, у каждого из её окружения есть причины относиться к ней иначе, чем к остальным, цепляться за её небрежность и опущенность или стараться видеть в ней ангельские черты. Трагичность ей предавала медицинская карта, но она, казалось, служит лишь дополнением к основной истории.

Леа поправила бретельку майки и, не стесняясь Рейза, почесала грудь. Хьюберт даже не скосил взгляда вниз — это удел какого-нибудь Блейка, а он искренне видел в Томпсон знакомую и никак больше.

— Ну? Не тяни, давай, — Леа поманила его пальцем, мысленно уже вцепившись в пачку сигарет.

Хьюберт нехотя отдал ей предпоследнюю сигарету. Томпсон облюбовала её со всех сторон, ухмыляясь как никогда. Её красили несколько вещей, сейчас взятых воедино: простота внешнего вида, лукавая ухмылка и непослушные русые пряди. Рейзу казалось, что, стоит добавить идиотские браслеты на запястье, воспоминания нахлынут сами по себе.

— Тебе лишь бы закурить, — Хьюберт хотел пощекотать её пятки, несмотря на серьезность голоса, сохранявшуюся во все случаи жизни, — ты смотри, легкие посадишь.

Ничего дурного, просто Рейз никогда не видел в ней пациента — быть может на руку сыграло то, что таблетки он ей не приносил, да и в целом в лечении не участвовал. Хотя, дело в другом.

— Эй, отъебись, извращенец! — воскликнула Томпсон, недовольно подняв ногу. Рейза это позабавило: он не первый раз улавливал в ней черты самого себя. — Хочешь сказать, ты легкие не отравляешь, выкуривая штук по пять таких в день?

— Я мужчина и мне...

— Да всё вам, мужчинам, всё, — запивая соком, ответила Леа и повернулась в сторону, крутя стакан в руке, а другой расслабленно держала сигарету. — Только попробуй себя так оправдать ещё раз, я...

Она задумалась, смотря, как тлеет табак. Он покрывался белым пеплом и, если вовремя не стряхивать на пол, в скором времени он благополучно упадёт на серую майку или штаны на резинке. Хьюберт не стал развивать диалог в эту сферу — в стремительно надвигающихся направлениях он не разбирался, а если вспомнить, то Леа и в старшей школе собирала петиции на право девушек носить в школу складные ножики. Так что пока Томпсон думала над колким ответом, Рейз отряхнул брюки и собирался встать.

— Ладно, я тебя сюда только привести собирался...

— Стоять, — Леа потянула к нему ногу, видимо, хотела остановить весьма неэффективным способом, — сначала расскажи мне об этой. Слышала, она опять разревелась.

— Давай не так жестоко, она твой лечащий психиатр и... — Хьюберт смягчился, как только речь зашла о хрупком цветке и сел обратно. — Да, она пропила успокоительные, — Леа не сдержалась и рассмеялась, а Хьюберт тут же уставился на неё с явным укором. — Томпсон, ты отвратительна. Человек ради тебя столько сделал...

Хьюберт ощутил себя так, словно рассказывал о матери. Эвелин и миссис Рейз был похожи своим слабым характером, нежной красотой и абсолютной независимостью, но сколько в них было боли... Хьюберт знал, что обсуждать Харпер с таким человеком, как Леа, всё равно, что говорить про свою мать с теми, кто её осуждал.

— Хью, это намного сложнее, чем тебе кажется, — лицо Леи похолодело, она сжала губы и отвела взгляд на пол.

— Интересно, где же это «сложнее»? — выгнул брови Рейз. — Ты сама её отрицаешь.

— Отрицаю? — Леа поддалась вперед, чуть наклонившись. — Да я её даже слышать не желаю, к чему мне вести с ней хоть какой-то разговор?

— Но со мной ты охотно говоришь, — Рейз скрестил руки на груди, слегка развалившись на стуле. Тяжелый вздох выдал его волнение за взаимоотношения двух не посторонних ему людей. — Леа, просто перестань так вести себя.

— Господи, и ты туда же, — Томпсон закатила глаза, втягивая сигарету, — давай, учи меня морали.

— Не собираюсь я тебя учить, больно надо.

Хьюберт прикрыл глаза и запрокинул голову, размышления полностью захватили его. Зачем он вообще продолжает сидеть здесь? Встал и пошёл бы по своим делам. Однако что-то созревало внутри, что он хотел сказать не в пустоту, не произнести в мыслях и забыть, а раскрыть какому-нибудь человеку. А кто у него остается? Моррис? — он дома, а за звонок сдерут кучу денег. Эвелин? — тоже самое. Неосознанно залезая рукой в карман за сигаретой, он опять нащупал тонкую салфетку. На лице отразился спазм.

«Это уже циклично, — подумал Хьюберт, пальцами вороша материал. — Надо что-то с этим делать. Может, поговорить с Уиллом? Он неплохо помог в тот раз».

Но он вернётся неизвестно когда, а делать что-то нужно сейчас. Он выдохнул и попытался собраться с мыслями. Что именно он хочет сказать? Какой предмет споров ему нужно обратить в словесную форму? Рассуждать о Нэйте или о прошлом, волноваться об Эвелин или пытаться проанализировать и найти причины, почему Джесси так манила его взгляд?

Наверное, салфетка первой пришла ему на ум, из-за чего формулировать предложения было не так и сложно — Хьюберт знал на теории, о чем говорит. В любом случае, отталкиваться можно от них с Эвелин, а потом... Рейз не знал, что потом, но это саднящее чувство внутри хотелось успокоить хоть как-нибудь.

— Знаешь, если люди просят тебя о чем-то, стоит дать им это. Даже если самому некомфортно. Потому что, им очень больно, — протянул Хьюберт на выдохе, зажмурившись. Неловко, странно, необычно, неприятно говорить, но Лее он отчасти доверял. — Мы гордые и, если в один момент мы...

— Мы начинаем просить о помощи, значит, нам она необходима, как мне те вкусные фрикадельки? — холодно, с ядовитой усмешкой продолжила Леа, смотря на него свысока. Рейз был готов к такому опущению, но ради собственного облегчения один раз опуститься можно. — Господи, Хью, ты хоть сам веришь в этот бред? Хоть сам что-то сделал, чтобы подтвердить свои слова?

— Леа, я мистер...

— Да-да, мистер Рейз, — Леа затянула и прикрыла глаза, — сделай одолжение, не учи жизни, особенно когда сам сидишь здесь со мной и не знаешь, как выбраться. Ты всегда был застенчивым, Хью, но сейчас твоя застенчивость играет с тобой злую шут...

— Говорила не учить, а сама-то... — монотонно произнес Хьюберт.

— Мы оба такие, тут и говорить нечего.

И с этими словами Томпсон отвернулась окончательно, так что теперь здесь его ничего не держало.

Он десятки раз видел их неловкие встречи с Эвелин, когда одна тянулась к ней, стучалась в металлическую стену с хорошим эхом, а Леа сидела с кассетоприёмником в наушниках и считала ворон за окном. Ещё шаг одной в сторону пустоты, и смысла стучаться у другой не будет. Ещё удар, и шаг можно считать совершенным.

Похоже на их ситуацию с Нэйтом: есть точки невозврата, когда у Паттерсона истерика, а Рейз отчаянно от него бежит. Хьюберт может попробовать постучать, когда Нэйт кричит, а может уйти. И наоборот: стоит Нэйту дотронуться, Хьюберт отскочит или протянет руку в ответ.

«Стоит ли в его отношении рассматривать ситуацию так лично? — он спрашивал внутренний голос, заваривший сотни сомнений в собственном механизме».

Но ведь это интересно, любопытно. Это его работа, его большая часть жизни, в конце концов. Ведь это то, чего он так хотел в прошлом, а сейчас... Сейчас он превратил эту рутину в бесконечный круг. Быть может, они как Эвелин с Леей? Ведь не зря Харпер так любят, не зря сам Хьюберт не видит в ней изъянов, кроме иногда спутанных волос и излишней эмоциональности. Рейз нахмурился и вздохнул, голова закружилась от переизбытка непозволительных надежд. У него другие задачи, другие цели — к чему ему мчаться за Нэйтом? Парнишке хорошо с Эвелин? Хорошо. Что ещё нужно?

— Эй, Рейз, — Уилл дернул его за плечо, вырывая из мыслей. Хью не успел среагировать, хотя он, если так подумать, был одним из тех, чьих касаний сторониться было бы глупо. Всё-таки именно Уилл подтолкнул его, и почему-то к этому Хьюберт пришел только сейчас, — ты опять давал Лее курево?

— Я вообще-то имею право, — возразила Томпсон, поправив майку, бретельки которой никак не хотели оставаться на месте. — Лягушачья Голова, как там эта?

Она ткнула пальцем на соседнюю пустую койку, второй рукой нервно почесывая плечо. Хьюберт только сейчас вспомнил, что недавно Лее поменяли препарат и побочные симптомы седалита проявлялись как раз в постоянном зуде.

Пациентку, что нес дежурный, скажем так, «овощевалась» — так в шутку называл Уилл период после ЭСТ, когда человек пребывал в абсолютно невменяемом состоянии около часа или двух. Её короткие волосы упали на подушку, а тело пришлось укладывать рядом. Казалось, приставишь нож к её горлу — ей будет всё равно.

— Как видишь, — ответил он, зашуршав карманом, — мистер Рейз, прекращайте давать пациенту сигареты.

— На твоем фоне я вообще божий одуванчик. Пошли, выйдем, — вскочил Хьюберт и, махнув рукой на тумбочку, чтобы дежурные закрыли сами, повел Уилла на выход. — Ты какого черта не следишь за тем, кто идёт за тобой? Леа уплелась аж до операционной. Знаешь, что бы было, если бы медсестра приняла её за пациентку на терапию?

— Эй-эй, не кипятись, — он поднял руки ладонями к Хьюберту, хоть так пытаясь защититься. — Карточка Леи осталась в сестринской, её бы всё равно не успели даже привязать.

— Просто будь бдительнее.

Стоило им выйти в коридор, ни один из них не сдвинулся с места. Уилл, как понял потом Хьюберт, смотрел на него с прищуром, будто что-то в его лице изменилось.

Хьюберт решил довериться ему во второй раз с большей охотой. Как ни крути, а деться от этих мыслей невозможно, убежать тоже; нужно решать что-то здесь и сейчас, потому что завтрак и таблетку несёт Хьюберт. В груди продолжало жечь, остерегать от свободы и откровений, а в висках так и било: «Да просто забей, Хью. Ну не принесешь разок, ничего страшного не случится». Но Рейза ещё больше воротило от этой части головного мозга: нет, только не Хьюберт Рейз будет из-за собственной трусости обрекать пациента на голод. Только не он.

И с этими мыслями он повернулся к Уиллу, что топтался на месте и продолжал мельком разглядывать его. Что ж, выбора у него почти нет, а возможные варианты отвержены по определению.

— Выйдем подышать? На пять минут.

— Странный ты, — начал Уилл первым, смотря на задний двор.

Со стороны веранды двор выглядел большой раскидистой площадью, одну треть которой занимала вытоптанная местность для грузовика по утрам, а остальное — кусты и деревья, протянувшиеся до самой сетки. Недалеко стоял зал с небольшой пристройкой в виде склада, и Рейз мысленно поставил галочку — физическая активность у пациентов его этажа должна быть в пятницу, через три дня.

— Попытайся просто выслушать, — вздохнул Хьюберт, решив не тянуть, как в тот раз. Ослабив галстук от легкого мандража, что в другой ситуации заставило бы усмехнуться от собственной слабости, он покосился на Уилла, но его губы даже не скривились. Да и волосы в этот раз были лучше уложены, орлиный нос устремлен прямо. Уилл тоже сосредоточен на чём-то своём? Рейз нахмурился, повел головой в сторону. — Помнишь, я тебе говорил про новенького пациента?

— Было дело, — теперь, казалось, прежняя ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов: Хьюберт жаждал совета, а не выплюнул его через силу в порыве эмоций.

— У меня опять с ним сложности.

Философские завывания начинали часто приходить в голову Рейза. Становилось душно, неприятно, хотелось свернуть в мешок и выбросить в мусорное ведро. И даже сейчас, стоило вспомнить о нём, затронуть островки воспоминаний или потешить саму госпожу совесть, Хьюберт хотел закрыться, спрятаться от этого и больше никогда не трогать: мол, пусть не дает о себе знать и дальше, если не задевать.

— Я хочу наладить с ним контакт, но ухожу, — только и смог выдавить Хьюберт, однако за смелость он достоин минимальной похвалы, — убегаю даже. Самому становится страшно, хотя бояться нечего, парнишка младше меня.

Уилл странно усмехнулся и Хьюберт озлобленно посмотрел на него. Он только хотел буркнуть, что просил без цирка, как остановился, ненароком задержавшись на нём дольше, чем предполагалось. Глаза были не как раньше — нет, такие же круглые и выпученные, просто что-то в них переменилось. Рейз впервые задался самым простым вопросом: «А что изменилось в проходимце на улице за неделю?» И, если сравнить с тем, как его собственную душу терзали события, возможно ли не только сравнить их двоих, но и провести параллели?

«Откуда это у тебя вообще взялось? —недовольно, недоверчиво возникло в голове».

Уилл накрыл его плечо, закрыл глаза, но Хьюберт запомнил этот взгляд, так и не дав ему названия.

— Просто спроси себя, от чего ты убегаешь — видишь в нём самого себя и стараешься оттеснить изначально, или просто боишься стать таким же. Ты можешь бояться причинить ему вред, неуверен в собственных силах при работе с ним. Причины могу быть самые разные.

Хьюберт уставился куда-то наверх. Потрепав салфетку в кармане, он не почувствовал, что должен приложить большие усилия для принятия сказанных слов. Как будто он уже слышал их где-то или сам думал так же. Дежавю это или просто он дошел до стадии принятия, Хьюберт не знал, но сейчас куда осознаннее воспринял происходящее. Уилл — теперь его идиотские замашки казались притворными и неуместными — лукаво покосился и отстраненно потрепал его по плечу. Уже хотел зайти обратно, но Рейз остановил его.

— Эй, Уилл, — позвал он, — одолжишь сигаретку?

— Только если с тебя твои, — он направил в него указательным пальцем, как пистолетом, а другой рукой порылся во внутреннем кармане. Белая упаковка и оставшиеся три сигареты, одну из которых Рейз тут же вытянул и рассмотрел, будто впервые увидел. — Что, никогда женские не курил?

— Разве что на стажировке, — ответил Рейз, спускаясь вниз. Курить здесь нельзя, а лавочка стоит за углом.

— Сдается мне, ты раньше вообще другим человеком был, — зажимая сигарету между зубов, произнес Уилл.