2. Капля в кружке

Самое ненавистное на работе — когда будят во время ночной смены. В период с часу до трех никто не кричит, не стучит по батареям: пациенты давно уснули по своей воле или насильно. Ты только развалился на стуле или диване в ординаторской, выпил горького чая, подышал старостью и отметил, какие жуткие тени монстера отбрасывала по ночам. От того ли её прозвали почти монстром? Тихо послушал тонкий голосок Синди Лопер по шипящему радио, заводной мотив Дэвида Боуи... Пошептался с одной из медсестер, послушал «увлекательные истории» об их детях, и как те уже с тринадцати лет ведут активную половую жизнь. Могло показаться, что это утомительно, неинтересно, но под такое можно и вздремнуть... Вдруг тебя резко тебя толкают в плечо, ты в панике вскакиваешь, пытаясь сразу проанализировать, что произошло, а слышишь лишь визгливый смех в свою сторону. Просто Уилл решил опять подшутить над новичком-стажером.

Но Рейз уже прошел эту проверку, и больше никогда не засыпал в ординаторской, независимо от смены, а в кабинете спокойно падал головой на стол, используя стопку листов как подушку, убедившись, что Анну уняли, а кто-нибудь не пытается повеситься на капельнице.

— Хьюберт, пациент приехал!

Рейз дернулся, оглохнув от громкого голоса, и судорожно огляделся вокруг. Свет оранжевой лампы ударил в лицо, отчего он зажмурился и накрыл глаза рукой. Со стороны он услышал отчетливый смешок, когда несдержанно недовольно промычал.

— Эвелин, блять, зачем так громко... — промямлил он, большими пальцами вдавливая глаза внутрь.

Отлепив от щеки кусок бумаги и пытаясь сдержать такое желанный зевок, Хьюберт недоуменно посмотрел на неё. Она чуть наклонилась к нему и пыталась разглядеть в глазах долю утренней осознанности, которая обычно приходила сразу при таком пробуждении. На лице сверкала привычная улыбка — ещё бы, видеть друга в таком нелепом виде — когда она поправила очки. Рейз только проснулся, а уже устало смотрел по сторонам в поисках воды, но наткнулся только на остатки кофе на дне кружки.

— Ну и на кой черт я тебе? — продолжил лениво Хьюберт, пока не заметил движение со стороны. — Эй, ты...!

Она взяла его за щеки, словно он маленький щенок, но Рейз лишь закатил глаза на её вольность. Она, продолжая таинственно ухмыляться, повернула его голову на настенные часы, старые и висевшие здесь ещё в годы практики. Стрелка уже приближалась к шести часам. Скоро привезут Паттерсона.

— Черт... — пробубнил он, вскакивая с места.

— Во сколько я вырубился?

Хьюберт протирал сонное и сильно опухшее лицо. В кружке наполовину залито кипятком вчерашнее кофе — иначе, быстро идя по коридору, содержимое просто выплеснулось — в которое он даже не добавил сахара. Одной рукой он сжимал тонкую папку, вспоминая смысл пометок по краям. В мыслях мелькали основные симптомы и проявления шизофрении. Хьюберт решил ещё ночью с первой встречи вести за ним полный отчет и в случае чего бить тревогу.

«Кто знает, что может быть от этих таблеток... — оправдал себя тогда Рейз».

Проведя рукой по челюсти, Хьюберт заметил легкую щетину. Как давно он не смотрел в зеркало, что так запустил себя? Надо это исправлять — в умственный список дел Хьюберт добавил пункт «наконец-то побриться».

— Я звонила тебе в пять, в половину шестого, но ты не отвечал, так что пришлось спуститься, — ответила Эвелин, сжимая чистые бланки у груди. Волосы сильно растрепались, а за большими линзами не скрылись мешки под глазами. — Раньше не смогла, девочка опять проснулась. После меня отправили вниз, в сестринскую, готовить препараты на завтра, кто-то закричал наверху, — она зевнула, её чуть-чуть наклонило в сторону. — Пришлось успокаивать её повторно...

— Который раз за ночь? Может, они сговорились? — усмехнулся Хьюберт, аккуратно, чтобы не сломать, похлопал её по плечу: большей поддержки он не мог ей дать. — Анна тоже кричала около одиннадцати.

— Ох, Анна, Моррис опять с тобой намучается, — жалобно простонала Эвелин, на секунду прикрыв глаза.

Хьюберт не ответил, молча отпив кофе, ведь в этом вопросе они оба имели одинаковое мнение. Напиток немного остыл — именно то, что нужно сейчас. И пусть от привкуса убитого кофе хочется вывернуть глотку наизнанку, ситуация не настолько отчаянная, чтобы отказывать себе в напитке. Вот только...

Глядя на заметки, Рейз судорожно гадал, с чем конкретно к нему в руки попал этот парнишка. Возникла ли у него на фоне шизофрении депрессия? Ему поставили параноидальную или кататоническую, но просто не подписали, пустив на самотек? Ведь от этого напрямую зависит и общение пациента с ним — при параноидальной шизофрении больному кажется, что его преследуют, а при кататонической тот способен замирать на дни или часы в одной позе и такие психомоторные нарушения (нарушения двигательного поведения при психических заболеваниях) вполне могли коснуться самого Хьюберта.

«Активная жестикуляция меняется состоянием, близким к параличу, так что говорить с пациентами почти невозможно, — подумал Рейз, вспоминая девушку с кататонической шизофренией. — И сколько меня тогда к нему вызывать будут, чтобы препарат попытаться дать, а...?»

Информации максимально мало, Хьюберт был готов биться головой об стену, потому что, черт возьми, ему потом с ним работать, ответственность за лечение на нём с Эвелин! Рейз прикрыл, закусив изнутри щеки и крепко сжимая ручку. Нет, он не мог отказаться: гордость не позволяла, да и увольняться спустя два месяца по прихоти директора было бы величайшей глупостью, особенно после стольких лет.

— Хью, ты не слышал сейчас шепота?

Она напряженно сглотнула, застыв на лестнице и медленно покосившись через плечо. Её лицо было обеспокоено, брови сами собой сошлись на переносице.

— Я четко слышала шепот сзади себя.

Она испуганно посмотрела на Хьюберта и перевела взгляд чуть в сторону, крепко сжав воротник. Рейз оглянулся, но, естественно, на этаже была мертвая тишина. Он поджал губы, робко дернув рукой.

— Эвелин, тебе надо поспать, — он опустил ладонь на её плечо и повел дальше. — Ты слишком сильно измотана, снизь нагрузку.

— Не могу, Мелинда не позволит. Я для неё так, — она махнула рукой, утрировано сморщившись, — девчонка-психотерапевт, которая ничегошеньки не представляет в психологии.

Хьюберт попытался отшутиться, но Эвелин была серьезна и словно стояла на тонких нитях. Она это серьезно? Рейз не думал, что директор настолько высокомерна, чтобы не заметить в рядах своих «подданных» такого старательного работника.

— Может, ей приспичило замотивировать тебя работать, — с явной злостью при упоминании Хедлстон ответил он, делая ещё один глоток, уже привыкнув и даже не поморщившись.

Спереди появились двое дежурных, переглянувшись с Хьюбертом. Он небрежно повел головой в сторону двери, спрашивая, туда ли им. Они ответили; один из них достал звенящую, пусть и печальную связку ключей. У персонала было лишь три-четыре — у директора пять-шесть — ключа на целых три этажа.

— Да какая это мотивация? — подняла голос Эвелин, но вдруг прикрыла рот рукой, когда Хьюберт пронзительно посмотрел на неё, словно она маленькая мышка, которой в данной ситуации лучше не пищать. Но она лишь нахмурилась и, видимо, это подняло её пыл ещё больше. — Скажи мне, где тут мотивация? Она смотрит на меня как надзирательница. Кажется, неверный шаг, и получу кнутом по спине. А в конце месяца мне выпишут премию как обычно! Прямо X и Y, да и только! Однако теория Макгрегора не работает и вообще способствует...

— Тихо, — отрезал Хьюберт, когда открыли тяжелую железную дверь. — Пойдем.

Пациентов привозили на большом пыльном грузовике. На стекле остались капли росы, блестевшей на позднем рассвете, машина скрипела, заезжала в ворота нарочито медленно, растягивая и без того долгое, уже обременившее утро. Машина была старая, потрепанная, с многочисленными царапинами и неровным передним стеклом. Она что, ехала из другого штата?

«Нет, как минимум из самой Канады, — мысленно произнес Хьюберт».

К ней тут же подошли с десяток медработников — кто из столовой, кто подошел сзади Хьюберта — открывая железные двери. Светя толстыми металлическими фонарями внутрь, один из них подал знак, что можно забирать.

— Господи... — прошептала Эвелин, прикрыв рот рукой.

Хьюберт посмотрел на неё и вскинул брови. Разве она никогда не видела утренних пациентов? Это чаще старики и ребята из «неотложки» — острый психоз, суицид, отравление таблетками. Пациентов привозили раз в месяц либо сейчас, либо днем после обеда, так что из окна Эвелин было бы видно, но та окончательно опустила взгляд. Рейз лишь пожал плечами: для него эти люди в тонких длинных сорочках были простыми телами, заполнявшими половину нижнего этажа.

— Ненавижу, когда участвую в таком, — тихо пробубнила она, а Хьюберт ощутил, как его рукав сжали. — Почему просто не улучшить хотя бы отношение, когда их привозят? Это же пожилые люди, больные, где же ваше уважение, черт возьми. Пусть сама попробует так пожить, а не вечно запираться в кабинете.

— Сама ведь знаешь, — нехотя ответил Рейз, желая не думать сейчас о собственной дизморали.

По цепочке мужчины вытаскивали их, сразу сажая на скрипучие каталки, снятые со счетов, но внезапно ставшие лавками для пациентов. Рейз рефлекторно поджал губы, с отвращением смотря, как санитары сжимают их локти, позволяют подталкивать их, несмотря на очевидную неустойчивость. Хьюберту сразу бросились в глаза несколько мальчиков, лицом похожие на фотографию, но его окликнули помочь распределять будущих пациентов.

— Подержишь? — он вручил Эвелин пустую кружку и папку, она дрогнула от неожиданной реплики.

Больные тупо смотрели куда-то вперед, почти не реагировали на звуки и движения. Несколько парней примерно его возраста начали скулить, кто-то почти закричал, когда в один момент вышел из глубоких мыслей или пустоты, но ему пригрозили и презрительно шикнули.

«Еще бы плюнул, урод, — пронеслось в голове Рейза, когда кто-то сзади брезгливо выкинул: "Да что б я ещё хоть раз тронул этих вонючих отбросов"».

Хьюберт медленно, прерывисто вздохнул и, чувствуя, что терпение на исходе, повернулся. Это был мужчина-водитель, выглядывающий из окна грузовика, локтем опираясь на стекло. В тот момент Рейз выгнул брови, уже более снисходительно смотря на явно недовольного жизнью. У него-то редкие волоски на подбородке смотрелись куда более отвратительно, чем обмочившийся старик на отдельной кушетке, видимо, от сильнейшего потрясения.

— Кричали всю дорогу, — гневно выбросил водитель, даже не посмотрев, где расписывался за довезенный «товар», и докурив толстую сигарету. — Накачайте их чем-нибудь, да побольше.

Рейз, видя, что остальные дежурные — стажеры, закатил глаза от его слов.

— Мы сами будем думать, что давать из медикаментов, и давать ли их вообще, — холодно бросил Хьюберт, подойдя к грузовику. — Это совершенно не вашего ума дело.

— Тебя не спрашивали, сопляк! — он возмутился так сильно, что слюна разлетелась по сторонам.

— Да какое вообще... — бросил он, но тут же опешил.

К чему сейчас лишняя нервотрепка?

Хьюберт быстро взял себя в руки, игнорируя звук смачного плевка в траву, и вернулся к дежурным, показав фотографию.

— Кто из них похож на него?

Нэйт Паттерсон сидел с краю одной из каталок и смотрел на собственные колени. Если на фотографии он был растрепанный, а в глазах ещё можно было заметить долю осознанности, то сейчас осталось лишь первое.

— Хью, я, конечно, не жалею его, но отличить от мальчика с пищевым расстройством его вряд ли можно, — тихо прошептала Эвелин на ухо.

— Сам вижу, — отведя взгляд от сотрудников, твердо, но тихо ответил он.

Они держались сзади Блейка и одного стажера, которые вели Нэйта за плечи вниз по лестнице. Тот был словно кукла — казалось, даже не дышал, руки, будто глиняные, прилипли к бедрам, он шёл без сомнения, но и без должного желания. Голова дергалась вверх-вниз, когда Нэйт перешагивал крутые ступени.

Харпер между тем активно кусала нижнюю губу, стирая всю дешевую гигиеническую помаду — этот случай не будет как обычно. Она редко нервничала, и не важно, с каким диагнозом привезут; даже когда к ним в двери постучалась мать с маленькой девочкой и явным нервным тиком, Эвелин сохранила внутреннее хладнокровие, свойственное ей как психиатру. А здесь столько эмоций: и неспокойный взгляд по сторонам, и твердые руки в карманах, так что теперь листы с кружкой нёс один Хьюберт.

«Пока сходится, но слишком беспокоит его расплывчатость тела, — охарактеризовал податливость Паттерсона Хьюберт, когда его ноги начали подгибаться, но, судя по напряженной шее, сознание он не собирался терять».

Блейк подтолкнул его, чтобы он пошевеливался. Эвелин наклонила голову, утыкаясь носом в плечо Рейза, на что он утешающее похлопал её по спине.

Хьюберт оказался прав — тринадцатая палата была подготовлена для него. Одноместная кровать с несколькими ремнями по бокам, значит, старая, вытащенная со склада; тонкий фанерный шкаф под белье и одежду. Одинокая лампочка висела под потолком, оставляя углы комнаты тёмными, будто там скопились существа, ведомые только богатой фантазии впечатлительных и тем, кто с галлюцинациями был на «ты».

В комнате стояли несколько стульев, что заняли дежурные, а в углу сидела директор в той же рубашке, что и вчера.

«Решила потешить себя зверством, которое устроила? — бросил ей Рейз в голове».

Пусть она и подняла больницу с колен благодаря финансированию, но в такие моменты он переходил полностью на сторону Эвелин.

Ещё пара санитаров уже ждала пациента — они не знали, в какой палате он будет, так как осмотры проходили зачастую в пустующих. Они как раз стояли, а вот Блейк и стажер сели по бокам от двух стульев посередине. В случае буйности Паттерсона могли задержать сразу четверо. Хьюберт, сев напротив пациента, передал Эвелин часть её листов и поставил кружку на пол. Пока ставил, коснулся пола и только сейчас осознал, насколько здесь может быть холодно зимой. Но Рейз был в ботинках, а вот для Нэйта пока нашли только плотные носки.

Парнишку в центре комнаты раздели до серых застиранных трусов, однако картина не изменилась — он был как досочка, какую ставят в ряд вместе с другими в надежде скрыть свой дом от чужих глаз. По крайней мере, это первая ассоциация, пришедшая ему в голову.

— Итак, Нэйт, — спокойно, начала миссис Хедлстон, рассматривая ручку в руках, — сейчас будет короткий осмотр, так что не бойся и даже не думай кидаться на дежурных. Вреда тебе никто не причинит.

Хьюберт еле сдержал горький смешок и оглядел тело: а паренёк и правда был хрупкий. Страшно было смотреть — вдруг острые кости в один момент проткнут кожу, как ножи, он истечет кровью и окончательно упадет. Тонкие длинные руки, если бы не черные синяки, выглядели бумажными на фоне синих коленок. Под глазами большие впадины, едва прозрачные тонкие волосы лишь подчеркивали их. Хьюберт поймал себя на мысли, что он сочувствовал Паттерсону по-своёму — со всей твердостью и вынужденным желанием помочь в связи с обстоятельствами.

— А ведь ему только семнадцать, — с отчетливой тревогой в голосе прошептала Эвелин на ухо Хьюберту и резко отодвинулась.

Он только кротко мотнул головой, так, чтобы остальные особо не заметили — Нэйт мог подумать, что они шепчутся о нём. При шизофрении вполне возможны навязчивые мысли и их визуализация, настороженность и недоверие.

Грубые руки медбратьев прощупывали тело пациента, будто прямо домогались. Нэйт чуть ссутулился, пытался стать меньше, но ни один мускул на лице не дрогнул. Разве он не отошел от помутнения сознания, наверняка по причине острого стресса? Рейз попытался найти, на чем сфокусировались его глаза. Лица медбратьев? Каменная плитка па полу? Дверь, ведущая к свободе сзади него? А может быть...

Хьюберт посмотрел ему в глаза, хоть это было и против его собственных правил — просто стало любопытно. Они были яркими, словно в них текли ручьи жизни, но скоро могли пересохнуть. Отметив эту мысль на листке, Рейз бросил взгляд на Эвелин, которая уже вовсю черкала что-то в широком блокноте, размером с альбомный лист, но после посмотрел обратно. Поиск цели взгляда парнишки, плавный, но явно настороженный, Рейз производил по меньшей мере минуту, пока их глаза не встретились.

«Мог ли он искать глаза, смотрящие на него? — мелькнуло у Хьюберта в голове, пока руки продолжали нещадно блуждать по хрупкому телу».

Быстрые поиски смешались с медленными, он вздрогнул от неожиданности, обжегся. Нэйт смотрел на него без каких-либо эмоций. По телу быстро пробежали мурашки, которых Рейз никак не ожидал. Темно-голубые глаза выражали полное безразличие к открытым и дерзким касаниям, словно он был сейчас не тут. Где настороженность? Подозрение? Страх? Ничего не было, будто он в космосе, полной изоляции от мира, где не слышно ни голоса, ни чувств, ни воздуха.

Хьюберт быстро пришел в норму. Зрительный контакт происходил несколько секунд, и Нэйт первым опустил глаза. Поджал губы и легонько, мало кто бы заметил, приподнял уголки губ. Хьюберт черкнул что-то в записной книжке и наклонил голову, слегка развалившись на стуле. Он не смотрел, как Паттерсон даже не шелохнулся, когда его одели и посадили на табуретку.

— Доброе утро, Нэйт, — нежно начала Эвелин, привлекая к себе внимание. Паттерсон слегка дернул головой, а вместе с ним, набравшись смелости, поднял голову и Хьюберт. — Меня зовут Эвелин Харпер, мы будем разговаривать с тобой, — поправив очки, воскликнула она и посмотрела ему в глаза. Она могла так сделать.

Но внезапно Паттерсон посмотрел вперед, не на психиатра. Их с Хьюбертом взгляды встретились опять, но теперь к безразличию прибавился холод. Не холод коридоров по вечерам или полей за пределами здания, а именно человеческий холод, будоражащий сильнее, чем ранее сказанное. Он не мог узнать причину: дело было в Харпер, мужчине-водителе, каталке или щипаниях врачей, но почему-то слегка нахмурился и чуть повел головой, как бы спрашивая. Они не сказали ни слова, лишь изучали друг друга, будто и сам Паттерсон знал, что Рейз будет связан с ним, хоть и по приказу. Нэйт чуть опустил челюсть и сам дернул подбородком в сторону стены. Его губы дрогнули, когда он что-то прошептал, смотря в пустоту.

— Нэйт... — тихо воскликнула Харпер, мотнув головой в сторону стены. — Ты что-то увидел?

Сзади послышалось цыканье, потом — рваный выдох, словно кто-то губами нарочно выпускал остатки воздуха по частям. Хьюберт нахмурился, в голове мелькнула мысль, что если ей неинтересно, то может валить.

«Но тогда с чего интересно тебе? — тут же откликнулся разум. Хьюберт не нашёл ответа».

Он не мог оторвать взгляд, был околдован. Нэйт продолжал разговаривать со стеной, а попытки Эвелин достучаться до него были тщетными. Пациенты с шизофренией часто вели себя так, но... Но тут было что-то не так. Какая-то чуйка билась в мужчине и отчаянно говорила, что тут есть подвох. Рейз смог убедить её, что подвох — лишь плод его воображения с утра, но Нэйт неожиданно посмотрел опять на него и, будто не дыша, немо что-то сказал. Для Рейза это стало последней каплей в утренней кружке. Если бы можно было наполнить собственным бредом недостающую половину в кружке, пока там ещё остывало кофе, то он бы точно разлил эту смесь при первом же шаге.

Он резко одернул себя, ведь сам и не заметил, как вступил в немой диалог с пациентом, однако не должен был. Нэйт продолжал обжигать его, и тогда Рейза наконец-то мысленно шлепнули по лицу. Хьюберт встряхнул головой и отпустил взгляд в бумаги, крутя ручку быстрее. Спина ещё больше взмокла, стало неприятно скользко. Липкое волнение настигло его и заставило поджать губы. Он нервно топнул ногой и попытался сесть удобнее, закинув ногу на ногу. Ему что, интересен пациент? Видимо, кофе он перепил.

— Нэйт? — пытаясь поймать его внимание, повторила Харпер. — Ты меня слышишь? Если ты не хочешь говорить, мы можем сделать это позже, но нам очень нужно знать сейчас, слышишь ли ты меня.

И Паттерсон посмотрел на неё. Посмотрел с безразличием, возможно, с пренебрежением, и только сейчас вышел из «транса» — Хьюберт не знал, как иначе описать его состояние. Нэйт пошевелил руками, провел их от колен до бедер, сжал. Нервно осмотрелся вокруг и вернулся обратно к Эвелин.

— Ой, что я вижу?

Вокруг немые существа,

Пусть не боятся, я их не обижу.

Я всё равно сбегу туда.

В этот момент все затихли. Перестала шуршать бумага, редкий топот ног, даже миссис Хедлстон подняла голову.

Хьюберту стало максимально некомфортно, захотелось выйти из комнаты. По рукам и ногам прошлась странное, волнующее чувство, раздражая его ещё больше.

— Туда? — повторила Харпер, опешив. Она подняла голову, отвлекаясь от заметок, но механически рука что-то записывала. — Куда туда, Нэйт?

Паттерсон не ответил, а только продолжал ухмыляться. Эвелин хотела расспросить его, но Нэйт вернулся в свою исходную точку и наклонил голову, смотря на колени. Словно он игрушка, выполняющая определенное действие до тех пор, пока список команд в системе не кончится.

Рейз устал от бестолкового молчания, был раздражен собственной слабостью. Как его вообще угораздило посмотреть на пациента? Впрочем, над этим он будет думать позже. Хьюберт убрал блокнот во внутренний карман халата и встал, закусив губу, лишь бы открыто не показать нетерпения, даже легкого недовольства. Мелинда одарила его твердым взглядом, схватила за рукав и настойчиво потянула.

— Начинаешь давать препарат с завтрашнего дня, пусть сегодня освоится, — она упорно дышала ему в ухо, заставляя съежиться. — Приходишь к нему сразу с едой, после даешь препарат. Прогулки я ему назначу, процедур не будет.

— Только мы с миссис Харпер наблюдаем за ним? — тут же воскликнул Хьюберт.

— Да, в наших же интересах, чтобы никто больше не знал о его существовании. Думаю, мне не стоит объяснять, почему за это я выплачу тебе премию. Дежурные...

«Дежурным всё равно, — он снял у неё с языка эту фразу».

— В случае чего делай, как обычно, — закончила Мелинда и поправила брошь на рубашке, — в сестринской он не записан, так что таблетки держи при себе.

— Если у пациента всё-таки проявится аллергия на препарат? — с долей надежды спросил Хьюберт.

— Всё равно. Максимум — уменьши дозу, — это было последнее, что сказала миссис Хедлстон, а после отпустила его рукав.

Идя по коридору, Рейз наконец-то смог облегченно выдохнуть и поправить волосы: второй день он ходил без привычной укладки. Первым делом пришлось подняться наверх и утолить жажду тела. В горле пересохло, желудок адски скрутило и не осталось ни желания, ни сил продолжать думать о чем-то другом кроме воды. Однако, когда он вернулся в кабинет, то папки на столе застали его врасплох. Пришлось вернуться к записям, достать пару чистых листов и, покрутив ручку, быстро записать то, что подметил.

Мышечная отстраненность (психологическая заторможенность?)

Галлюцинации — слуховые, зрительные (нужное подчеркнуть)

Хьюберт не был уверен в наличии галлюцинаций обоих типов, однако Нэйт смотрел в сторону и вместе с этим двигал губами: либо он повернулся на звук, либо на силуэт, но в силу стресса просто не смог показать обычную реакцию.

«Его бы покормить не мешало сначала, — мелькнуло в голове у Хьюберта, когда он посмотрел на часы, — как раз скоро завтрак».

Его поведение более чем поддавалось бы оправданию, будь ему за тридцать — подобное шоковое состояние больше свойственно людям старше; у подростков возникают истерии как единственная доступная реакция на происходящее. Психике легче проработать стресс компульсивными перееданиями, самоповреждениями или частыми слезами вместе с пронзительным смехом неизвестно отчего, чем копить его внутри, выдавая ошметки бессвязного четверостишия. Хьюберт нахмурился, поглядывая на фотографию: когда в последний раз он сталкивался с несчастными поэтами? Да и можно ли делать выводы по первым пятнадцати минутам на осмотре? Даже если так, то был поэтом в прошлом этот Нэйт, или...

«До приезда сюда он видел и не такое, из-за чего психика окончательно подавила любую эмоциональную оценку происходящего, — дополнило за него сознание, и он не мог не согласиться. Вдруг он резко нахмурился, будто вспомнил что-то гадкое. — А зачем ты вообще в это лезешь?»

Не придя к другим выводам, он отодвинул листок и на пару минут уставился в стену.

— Хьюберт!

Он резко поднял голову, хмурясь от света лампы рядом и ловя мутным взглядом папку, на которой ранее неплохо устроился. Сколько он опять проспал? Время подходило к половине девятого. Хьюберт осознал через пару секунд, что его окликнул знакомый голос: самое время поменяться и отдать свой пост другу, а самому наконец-то поехать отсыпаться домой. Хотя, с учетом того, что проспал треть своей смены, ему хватит сил заполнить пустующий холодильник — с этой мыслью он окончательно поднялся и развалился на кресле, давая время организму взбодриться хоть немного. Протирая глаза немного похлопав себя по щекам и чувствуя неизменную колющую щетину, Рейз устало посмотрел вперед. Глаза опухли, а в голову отдавала боль из-за неудобной позы для сна: так, гляди, позвоночник в скором его прикончит, если он и дальше будет посапывать на столе.

— Хьюберт Рейз, я принес тебе спасительный кейс взамен на отчеты и информацию о пациентах, — твердо произнес он, вынуждая проплестись до двери и повернуть ключ.

Моррис был ниже его, но комплектацией плотнее, так что рукопожатие было грубым, однако сжимать чужие костлявые руки ему только в радость. Когда Хьюберт зевнул, особо не церемонясь с Харпером, который в его кабинете был своим, тот добродушно потрепал его по щеке, язвительно ляпнув: «Заждался меня да? Ишь как зеваешь».

«Блять, вы с женой сговорились будить меня самыми неумолимыми способами? — мысленно буркнул Хьюберт, потому что надеяться на эмпатию безнадежно: у женатых, видимо, издёвки в крови».

На стул напротив сел смуглый мужчина с удивительно бодрым взглядом: ещё бы, он поспал восемь часов и был как огурчик! Моррис закинул ногу на ногу и небрежно одернул воротник мятого халата. Эвелин, помнилось, говорила, что он отлично сочетался с изношенной зеленой кофтой мужа, хотя на памяти Рейза у него для работы была только пара кофт. В общем, с внешним видом он не заморачивался, в отличии от жены.

— Неплохо, — хмыкнул он, когда Моррис довольно улыбнулся — а он прекрасно знал желания друга — и положил пакет на стол.

Он прекрасно знал, что Моррис никогда не прогадает с едой — в такой суматохе и частой недоступности ординаторского холодильника покупные сэндвичи отлично спасали положение. Хьюберт развернул пакет и уголки губ довольно дернулись, когда он вытащил вместе с этим бутылку лимонада.

— Неплохо? Надо тебе поработать над благодарностью, Хью, — усмехнулся Моррис, разваливаясь на стуле напротив, но тут же опомнился, поднимая указательный палец. — Кстати, — он открыл рядом брошенный рюкзак, вытащив его кружку, — Эвелин передала.

Оглядев её, Рейз скептически прищурился, вспоминая, почему она была у неё, как палата новенького тут же нарисовалась в голове. Надо же было так спешить...

— Спасибо, — сухо ответил он, сразу отставив её в сторону.

— Она ещё сказала, чтобы ты больше не засыпал на рабочем месте, а то нижний этаж... Кто знает, что могут сделать эти отбросы, — засмеялся он и положил ноги на одну из небольших бумажных стопок. — Не возражаешь?

— Делай, что хочешь, я даже не знаю, какого они года, — выдохнул Хьюберт, пренебрежительно глянув в ту сторону и вернувшись к заметкам, слабо набросанным пару часов назад. — Так, по поводу отчетов — говорю сразу, денек у тебя будет веселый.

— 48609?

— Она самая. Вечером начала кричать, накачали феназепамом. Твоя задача, — он невесело посмотрел на него, предвкушая очередной спектакль на всю больницу, — разбудить, принести медицинскую утку, а дальше сам знаешь... С остальными в пределах нормы. Блок с изолируемыми на процедурах: почти у каждого гидротерапия. Трое на тебе. У старика из восьмой палаты нужно поменять аппарат, иначе, кажись, умрет скоро. В двенадцатой пара девочек расчесали себе шеи. Передай Фреду, пусть найдет им что-нибудь седативное, — он покрутил ручку, проверяя заметки и, видимо, дальнейшие указания уже даст Фред или сама Хедлстон. Внезапно девочки и их ссадины от ногтей напомнили ему о коротком рассказе Харпер. — Кстати, ночью одна из тридцать пятой тоже бушевала, так что Эвелин с ног валилась к шести утра.

— Да, я приготовил ей пасту и оставил снотворное. Сейчас встретились, хоть поцеловал её, — отвлеченно пробубнил Моррис, и, не глядя, черкнул в поле подписи за смену, коротко вздохнув. — Новенькие?

— Нет, для тебя мне ничего не подписали, — смотря в таблицу с распределениями больных, словно безучастно ответил Хьюберт.

Хьюберт исподлобья глянул на Морриса: тот продолжал юлить или что-то серьезное произошло? Обычно Харпер сам настоял на том, чтобы поделиться, как у них с Эвелин дела, возможно, пожаловаться на что-то. Они в браке не больше, чем полгода, да и пыл между ними не собирался стихать, особенно с таким скачущим графиком. Рейз не хотел сам спрашивать, но волнение за Харпер, его, как-никак, а подругу, оказалось выше.

— Тогда я пойду? — дожевывая завтрак, Моррис встал и размял спину.

— Кстати, почему не остался на ночную смену? — несдержанно выпалил Хьюберт, опуская взгляд в бумаги, будто точно также расписывался.

Моррис выгнул брови, подержал паузу, а Рейз уже думал, что тот конкретно накосячил. И пусть они с Харпером знакомы намного дольше, чем с его женой, Эвелин — девушка, и этим всё было сказано.

— Мы поссорились утром, — пожав плечами, через время ответил Моррис, закрепив бумаги скрепкой и вешая на плечо рюкзак. — Ночью я отсыпался, готовился к её приезду, сейчас вроде уладили.

— Вы как всегда, — выключая настольный светильник, вздохнул Рейз и зазвенел ключами от двери. Внезапно брови скакнули вверх и обратно, когда он вспомнил, что нужно предупредить Морриса о постоянных дневных сменах. — Пока ночные смены не беру и не буду, сможешь поработать за меня?

— Без проблем, — Моррис задержался у входа и покосился на диван рядом, — но Эвелин тоже сказала, что пока будет работать днем.

— Может, хочет нормальный режим восстановить на пару недель, — не смотря в его сторону, предположил Хьюберт.

Пожалуй, хранить от него секреты было самой неприятной вещью после такого пункта, как «следовать указаниям женщины за сорок».

— Я конечно, за, но она обо мне не подумала? — Моррис поник, рассеянно вздохнул, и плюхнулся на небольшой пыльный диван.

Харпер был ещё тем актером в моменты разочарования: сейчас он оперся на подлокотник, задрав голову и на лбу появились морщины. Даже губы немного выставил вперед, будто прося жалости по отношению к нему. Рейз цыкнул, смотря на этот откровенный цирк и слегка пнул его носком ботинок.

— Моррис, ты же мужчина, хватит, — строго произнес Хьюберт и устало вздохнул. — Дай жене привести себя в порядок. Она у тебя молодая, а мне уже жалуется, что ты даже в кино её не водишь.

— Да-да... — он поник, наклонил голову вниз, пока Хьюберт лишь потер ладони, переобуваясь. — Вот, думаю сходить с ней на что-нибудь а-ля «Танго и Кэш»* или второе «Назад в будущее»*.

— Мда, — коротко выдал Рейз, качая головой.

В какой момент Моррис перестал разбираться в том, что нужно девушкам? Ведь они, когда Хьюберт заканчивал школу, только познакомились и охотно флиртовали с девчонками в барах. Оба были как нарасхват, да и знали женскую натуру хорошо, подробно, во всех деталях... От этих картин в голове Рейзу стало по-особенному тепло: тогда было, пожалуй, самое свободное время в жизни.

— Бери что-нибудь более современное. Что там сейчас смотрят подростки?

— Эм... — Моррис приподнялся на локтях и одарил Хьюберта отчаянным взглядом. — А я знаю? Единственное, что помню — «Шестнадцать свечей»* и «Хэзерс»*.

— «Хэзерс» довольно жестокая, а вот «Шестнадцать» забудь, уже устарело.

— Да ну, он же только восемьдесят четвертого!

— Моррис, ей нужна сказка. Да, она может не как стажерки, но ванильную мелодраму любит каждая девушка. Ты что, даже про «Когда Гарри встретил Салли»* не слышал? — пытался донести Рейз. Моррис поджал губы махнув головой и для Хьюберта это стало полосой отчаяния. — Ну и сложно же с тобой.

— Кто бы говорил, холостяк-отшельник, — буркнул он.

— Выметайся, а то весь диван мне испортишь.

Несмотря на то, что они так быстро договорились на смены, Рейза мучила мысль о том, что придётся недоговаривать близкому другу. Да и Хьюберт попросту не знал, стоит ли говорить Моррису о новом пациенте. Мелинда явно не дура: если пойдет слух, то первым на ковер вызовут его, но и Харпер в перешептываниях больницы никогда не участвовал и не собирается. На первый взгляд Рейзу не хотелось слышать от него очередные комментарии, что с пациентами в принципе надо быть строже. Но и мысль, что Моррис проникнется состраданием к парнишке, даже не приходила на ум.

Они поднялись наверх, проходя через палаты первого этажа к главному залу, где обменялись рукопожатиями и договорились сходить выпить при любой удобной возможности, или хотя бы посмотреть вместе футбол. Моррис хлопнул его по плечу и поднялся по лестнице на второй этаж, а Хьюберт повернулся — дальше только регистратура.

Забрав горячо любимую кожаную куртку из гардероба, он открыл металлическую дверь с двумя замками и в нос ударил свежий утренний воздух. В дали уже проходил туман, солнце переменно выглядывало из-за туч, но ощущение свободы, долгожданного выхода из гнетущего места и таких же мыслей было несоизмеримо ни с чем. Хьюберт немного постоял на крыльце, оглядываясь, стараясь оставить всё, что связано с работой, здесь. Словно делая затяжку, он выдохнул и быстро пошёл к своей «малышке» — так в шутку Уилл называл его машину, от чего Хьюберта неприятно дергало.

Характеристику Нэйта Паттерсона он взял с собой вместе с родным блокнотом — так, для безопасности. Там он наспех, по памяти набросал четверостишие, оброненное Нэйтом. Почему немые существа? Разве он не слышал, как с ним говорила Харпер? И миссис Хедлстон, да и дежурные точно что-то шепнули. Или он так говорил, обращаясь конкретно к кому-то?

Впрочем, сейчас это волновать его не должно, когда дома ждет холодная банка пива, а вечером будет матч неизвестных ему футбольных команд. С этим заключением Хьюберт, напевая «Billie Jean», игравшую по радио, нажал на газ и выехал на окружную дорогу.