I.IV. Коконы и гусеницы, или Coda

Стражи бросили к ногам Верховного Надзирателя очередное безымянное мясо. Совсем паршивое: стоило сорвать с него лукавоньюйоркский крой и сменить на тюремные лохмотья - тут же растерял всё своё божественное сияние. И взгляд погас, как уголёк, и присущие его Собратам ангелоподобные черты утратили благородство: веснушки и пухлые губёхи навевали ассоциации уже не с музами поэтов, а малолетними простофилями из провинций. Большие наивные глаза - все эти худоплечие романтики на одно лицо - изуродовала трусость, непростительная Новому Богу. Аврелий шагал по сумрачной пыточной, медленно приближался к тому мясу и думал, до чего же всё-таки эти лукавоньюйоркчане голые пустышки. Бесхребетные, с тупыми несмыслящими глазёнками, лишённые любых идеалов, кроме паршивого гедонизма. Избрали самый лёгкий путь, ведь для иного не хватило бы талантов. Академия таких скудоумцев надкусывала и выплёвывала, словно горклую семечку.

И красота у всех Детей Романтизма была обманна и безыскусна. Будто дешёвый сливочный торт, не подкупающий ничем, кроме запредельной сладости. Только Рафаэль был красив по-настоящему. Одухотворённо, чисто и без пошлых примочек. Только за его калиновыми глазами была видна душа.

Ладонь Аврелия безучастно скользила по кнуту.

- Ты сбежал из Академии?

- Г-господин, я...

- Надзирателю не нужны твои ничтожные оправдания! - Аврелий резко повысил голос, перекричав даже щелчок кнута. Удар пока пришёлся лишь по полу, в сантиметре от плеча съежившегося от страха юнца. - Отвечай!

Тот стыдливо, почти неслышно промямлил, пытаясь пошевелить руками, стянутыми за спиной туго до лиловости:

- Да, господин...

- В Лукавый Нью-Йорк отправиться небось надумал?

- Н-нет... - Следующий удар пришёлся уже по плечу. - А-а-агх! Да, господин, да!

- Поганая шваль... - Ещё один удар, на сей раз по груди. И ещё. И ещё.

Сорванец вопил, скулил и всё молил о пощаде. Он пытался уворачиваться, но кнут извивался, как змея, и из раза в раз сдирал кожу именно там, куда и метил. Божок ещё был совсем молодой и зелёный, потому так и робел. Но уже в свои годы, пытаясь повторить бунт своего великого Собрата, совершил позорное преступление, достойное камеры в Претории. Даже выпускного не стал дожидаться, наглец.

После давнего инцидента с Рафаэлем принимать Детей Романтизма в Академию стали ещё неохотнее, а наказание за неповиновение её законам сделали вдвое строже. Щенок должен был каблуки директрисы целовать за то, что ему оказали подобную честь и приютили.

На полу расцвела кровавая лужа. Божок был больше не в силах устоять даже на коленях - упал к ногам, как дохлая крыса. Судороги рвали его тело. Кнут разодрал ткань грязных одежд, напоминающих картофельный мешок, а за ними и кожу на спине. Слой за слоем с каждым ударом, пока не начал своей шершавостью терзать голые мышцы.

- Будешь и дальше рыпаться и пытаться ползти против воли Академизма? - приговаривал Надзиратель, звуча словно гром посреди шторма.

- Н-нет! Не буду! - всхлипывал юнец едва разборчиво. - Не буду, господин, не буду!

Аврелий совершенно с ним не старался. Был безыскусен и по-звериному жесток. Не манипулировал ничем, кроме боли. Да и в ней не был изобретателен: не было желания сейчас сдувать пыль ни с шипастых насадок на хлыст, ни с гвоздей, вбиваемых под ногти. Малолетний слизняк не заслужил, чтобы над ним изощрялись. Он пока ещё никто. Едва-едва успел переступить порог Лукавого Нью-Йорка.

И уж тем более он не был Рафаэлем.

Его имя Надзиратель не знал и знать не желал. В Претории ни одному Богу не позволена роскошь слышать своё имя. В этих стенах оно тонет под каменной плитой табу, становится фактически ругательным.

На щеку Верховного Надзирателя брызнула кровь. Тот стёр её с холодного, безучастного лица и слизал с пальцев.

- Повтори: «Моя жизнь принадлежит Академизму. Без него я всего лишь кусок дерьма под подошвой Госпожи». Живо! - Следующий удар симметрично рассёк кожу уже на втором плече.

- А-а-акх!.. - Юнец свернулся эмбрионом, сцепил зубы до скрипа. - Моя жизнь... П-принадлежит... Нгх... Ак-кадемизму...

- Что за скулёж?! - Новый удар Аврелий нанёс по ещё не тронутой пояснице.

- А-агх!.. - Выгнулся резко до хруста костей. - С-смилуйтесь, господин, прошу!..

- Что? Ты ещё смеешь меня о чем-то умолять? - Удары сыпались залпом. Голос Аврелия бил по затылку моргенштерном, выжигал кислотой нервы, ломал кости, забивал ржавые гвозди в глазницы. А на лице, в противовес ему, сидела всё та же неподвижная мраморная маска, сочащаяся стоическим спокойствием. - Повторяй, шваль!

- Ыгкх... Моя жизнь принадлежит А-академизму... Без него я всего лишь кусок дерьма под подошвой Госпожи...

- Громче! - Удар.

Юноша повторил слова хрипло, едва дыша. Его тошнило, но после крупной судороги удалось выкашлять лишь густой комок крови. В Претории кормили слишком скверно.

- Ещё раз!

И вновь.

- Ещё!

- Моя жизнь принадлежит Академизму! - лихорадочно рыдал он, грозясь разорвать голосовые связки, словно льняные нитки. - Без него я всего лишь кусок дерьма под подошвой Госпожи! Моя жизнь принадлежит Академизму! Без него я всего лишь кусок дерьма под подошвой Госпожи! Моя жизнь принадлежит Академизму! Без него я всего лишь кусок дерьма под подошвой Госпожи!..

Секундная стрелка словно не желала сдвигаться с места, пока молитва не прозвучит целиком. И лишь спустя несчитанные её повторения ливень из ударов сошел на нет. Пару мгновений Аврелий слушал обессиленный щенячий вой, а затем схватил юнца за волосы и резко дёрнул, поднимая на себя его взгляд. Глаза опухли от слёз и сливовых гематом, щеки измараны в пыли и коричневатой корке. Грязь и мерзость. Кровавые поцелуи кнута на Рафаэле смотрелись бы словно лепестки мака на вышитых простынях.

Аврелий ткнул ему в лицо плетью, покрытой склизским багрянцем:

- И чтобы через минуту она сияла. Нечего оставлять на такой ценной вещи следы всякого отребья.

Из последних сил покорно кивнув, божок принялся счищать собственную кровь с рукояти и шершавого плетения. Он содрал язык в кровь, пока Аврелий не соизволил спрятать кнут, посчитав, что тот достаточно чист.

Но на этом Надзиратель не закончил. Грубо швырнув юнца к своим ногам, он заставил его склониться над своими берцами - отполированными, но осквернёнными гадкой кровью.

- Заслужи прощение господина.

Тот выдавил из горла сиплый стон, до сих пор дрожа, будто промокший щенок. Теперь его стёсанный язык скользил не по наждачному плетению, а по гладкой коже. Стоило расценивать это как снисходительный подарок.

Завершив, божок поднял умоляющий мокрый взгляд, но не голову. Не посмел. Аврелий лишь брезгливо хмыкнул и жестом приказал стражам за полуприоткрытой дверью забрать его туда, откуда и вытащили.

- Свободен.

Эта рутина приелась до лёгкой терпкости под языком. После её выполнения Надзиратель закурил сигару в пахнущей свежим мясом тишине и одиночестве. Кровь, залившая кожаные перчатки, мгновенно пропитала бумагу, придав табаку особый привкус. В последние дни ему не подкидывали никого поистине сильного духом, над кем было бы любопытно поизвращаться, растянуть пытку, замедлить симфонию треска рёбер.

Но даже если бы таковой нашёлся, он точно не был бы Рафаэлем. Только о нём неумолимо плачет кнут Надзирателя.

После выпускного Аврелий больше ни разу не брался за скрипку. Страсть в опере увяла в его сердце, засохла, будто выброшенная на берег рыба. Да что там - страсть к роли творца как таковой. Нет, не мог он одними лишь сонатами выразить благодарность Академии за всё данное ему. Слишком много в государстве развелось наглецов, желающих осквернить светлое имя классицизма. Аврелий обязан защищать его самым радикальным способом. Вместо Дома Оперы юный Сын Классицизма отправился в Преторию - тюрьму, возведённую исключительно для Новых Богов. И благодаря колоссальному рвению, умноженному на прежние заслуги, очень быстро дослужился до благословения от Его Величества и места Верховного Надзирателя.

Теперь справедливость и боль - единственное искусство, к которому тяготеет его душа. Теперь его руке принадлежал только кнут. А скрипка стала пылиться в кабинете, опустившись до бесполезного сувенира.

Но дух Академии навеки остался с ним. Он застыл в металлических крыльях бабочки, красовавшейся на зажиме галстука, что на выпускном подарила наставница. Он был вшит в плотный бархат его накидки серебристыми нитями, которые сплетались в образы ажурных насекомых.

Свои вырезки из содомитских журналов Надзиратель бросил в огонь. Больше не было в них смысла, когда нагие и запытанные до синевы телеса перед глазами из грешной грёзы стали рутиной. Аврелий со страстью крошил чужие кости, а вместе с ними и дух. Новый Бог переставал быть таковым в его глазах, как только нарушал закон. А Дети Анлу, лишённые своего божественного предназначения - бесполезные мешки с мясом и костями, без цели и души, всё равно что тараканы. Никакой жалости к врагам государственного устоя.

Негласная истина: никто из Претории не возвращается живым. Самых ничтожных божков кнут Надзирателя забивал до смерти с первого раза, изредка - если узник очень уж жалко и сладко умолял - за два. Те, кому Анлу подарила особо красивую наружность - в особенности юноши, - заслуживали кратковременной пощады за то, что телом ублажали Надзирателя. Особенно зацепившие Аврелия порой удостаивались места на цепи в его кабинете - их руки и ноги сковывали вдвое крепче, предотвращая побег. Они играли роль декоративных статуй, а скульптуры, как известно, человеческой речью не владеют. В порывах вдохновения Аврелий использовал их как манекенов, которые всегда были под рукой. Зажигалкой выжигал на их коже багровые картины, с помощью лезвия подчёркивал тёмными штрихами и ударами углублял светотень, нанося синеву гематом.

Но узникам никогда не счастливилось задерживаться в кабинете Надзирателя надолго. Всего за пару дней их красота переставала торкать струны его души. Ведь никто из них, к несчастью, не был Рафаэлем.

Пуще, чем узников Претории, Аврелий ненавидел лишь тех преступников, что расхаживали на свободе. Лукавый Нью-Йорк же кишел ими, будто плесневелый пирог червями. И дело отнюдь не в том, что там Боги безнаказанно предавались гедонизму, а в том, что за чуму они сеяли. Их россказни о пророчестве не только распыляли клевету, плевали в лицо академизму и классицизму, открытым текстом выставляя их идеи губительными, но и под стать всякой секте заставляли завербованных позабыть о критическом мышлении. Годами Академия блюстила идею о важности трезвого ума. А Джоан, эта распутная стерва, эта тщеславная недобогинюшка, эта жалкая обманщица, предлагала своим последователям верить на слово в пророчество, сочинённое ею в порыве обиды на более искусных мастеров, нежели она. Сотворяла из них рабов, целующих её щиколотки, ведь никак иначе заслужить поклонение не способна. Радовало одно: дела с распространением учения за пределами лукавоньойоркских ворот у неё шли туго. И в то же время многие и правда велись. Ведь таков закон: всяким умам, скудным или великим, по природе своей проще уверовать в простую, слаженную и эффектную сказочку. Ни у кого нет вакцины от этого вируса. Даже у таких, как Рафаэль.

Мало кому из внешнего мира были известны детали их так званого пророчества, однако Надзиратель изучил его от корки до корки. Желал знать, на что Рафаэль променял славные идеи Академии. Мессия, отмеченный особым знаком, выходец из давно вымершей стихии, предначертанный Богиней фатум, равенство для всех, великое спасение - совершенно пошлый в своей банальности, но пафосный набор образов. Поэтому - Аврелий глубоко в этом убежден - подобных Джоан шарлатанов следует незамедлительно швырять под гильотину, дабы не позволять людским умам расслабиться и позабыть о здравомыслии.

И больше всего Надзиратель был зол на то, что Рафаэль также погряз в этой ловушке.

Лукавый Нью-Йорк нагло украл его у Академии. Украл у Аврелия. Их встреча за пару недель перед выпускным была последней. Никогда больше он не видел Рафаэля в глаза, не окликал и не касался его волос. Аврелий уверен, что с того момента бывший приятель его презирает и видит в нём лишь идейного врага. И оттого он мечтал лишь об одном - поймать и выбить однажды из Рафаэля всю эту дрянь. Затянуть кнут на его ласковой лебединой шее. Заставить нахлебаться привкусом крови и отчаяния. Отомстить за предательство. За то, что тогда посмел столь нахально и безжалостно напомнить Аврелию о том, что никогда не будет ему принадлежать. За то, что разверз ещё шире ту пропасть между ними, которую тот слепо надеялся однажды залатать, и эту скудную надежду еженощно прикладывал к сердцу, словно целебную ромашку. Вернуть сполна ту боль, что Рафаэль своим безрассудством нанёс ему.

Но лукавоньюйоркчане всегда отчётливо ощущали свою безнаказанность. Потому никогда не отказывали себе ни в каких дерзостях. Недавно прокатилась по высшему свету новость: один крайне уважаемый среди элит Новый Бог был зверски убит собственными юными Собратьями. Слухи утверждали, что столь радикальный настрой щенки почерпнули как раз от некоего лукавоньюйоркчанина, носящего имя Адиэль, который посмел свои дрянные идеи проповедовать не только за воротами общины, но и по всей столице. А тот в своих призывах никогда не скромничал: на кол монархию, на кол капитализм да иерархию, на кол академизм и все его вечные ценности! И всё это в до невозможности похабной обёртке, рассчитанной в первую очередь на отпетых маргиналов: тех, что пахнут самыми дешёвыми консервами, смолят табаком лёгкие, пронизывают вены шприцами и, будь то юнец или леди, обмазываются самой вульгарной помадой. Мерзость. В разы грязнее тех картин, что в Академии грешным делом ютились у Аврелия под подушкой.

Нет сомнений, что именно Адиэль, гадёныш этот, юных Богов к этому подстрекал. Никак иначе в их умах не закипел бы яд подобных мыслей.

Аврелий бы давно уже сравнял Лукавый Нью-Йорк с землёй, всех его беспредельщиков бы распихал по подземным камерам, а самую жуткую и промозглую, на наивысшем этаже, оставил бы для Джоан. Но ему никогда этого не позволят. К несчастью, неприкосновенность Лукавому Нью-Йорку пообещал сам царь. И всё из-за нелепой прихоти его младшей дочери, Саломе, желавшей подарить своей любовнице муравейник разврата, о котором та вечно грезила. А отец и не возражал: Его Величеству всегда было выгодно наличие карманной оппозиции, что служит по большей мере декорацией и никогда не пытается глобально пошатнуть режим.

И потому на благополучие Лукавого Нью-Йорка вправе влиять лишь царская династия и Её Высочество в частности. Аврелию же без их воли не позволено к общине и пальцем прикасаться.

***

Песчинки в часах на рабочем столе Верховного Надзирателя стекали лениво, словно знали, что спешить им некуда. Утром, пока в своём кабинете с виноградными стенами тот распивал кофе, слуги вручили ему свежую газету. «ЛЮБОВЬ, НЕНАВИСТЬ, РОК-Н-РОЛЛ» - так звалась передовица, рассказывающая о скандале: Адиэль, тот самый нахальный лукавоньюйоркчанин, на вчерашнем празднике открытия Игр Святых ввязался в драку с Марселем Хардманом, сыном недавно скончавшегося депутата.

Марсель - интересный юноша: в высших кругах знали, что он был рождён Сыном Рок-н-Ролла, но приёмные родители постарались на славу, дабы воспитать из него человека достойного. Вырос у них по итогу красавец, отличник, спортсмен, истинный джентльмен, знающий аристократские манеры на зубок. Парой годов ранее он решил поселиться в Лукавом Нью-Йорке, однако своё место там не отыскал и покинул после смерти отца, дабы с честью продолжить его дело. Аврелий, как и прочие аристократы, к принципиальному и заводному Марселю относился со сдержанным уважением, хоть и не без настороженности - поганая рок-н-ролльная кровь может быть непредсказуема.

Но самым скандальным в статье было другое: в порыве гнева Марсель выдал тайну, известную лишь лукавоньюйоркчанам. Адиэль - не кто иной, как Сын Рок-н-Ролла.

Теперь всё кристально ясно. Неудивительно, что его призывы испепелить аристократию так откликались в сердцах молодёжи. Все знали, насколько губительны и при этом заразительны идеи рок-н-ролла. Насколько могущественно может быть слово его Детей. Как только царство ослабнет хоть на йоту, достаточно лишь их взмаха руки, дабы народ вооружился факелами да вилами.

Недобитый остаток рок-н-ролльных отродий слишком много на себя взял. А Джоан, ведомая, скорее всего, тем, что именно одним из них будет их сказочный Мессия, с лёгкостью ему это позволила. Неужели и это безрассудство ей спустят с рук? Ах, конечно же. Вновь эта паршивка вульгарно подмигнёт безрассудной царевне - и та вымолит у государя для неё прощение.

Аврелия эти мысли сводили с ума. Он разодрал газету в клочья и швырнул в камин, а затем отправился выплёскивать свой гнев на узниках. Бывших лукавоньюйоркчан среди них немного, но именно они стали первоочерёдными жертвами. После его кнута одна Дочь Ар-Нуво в конвульсиях, словно одержимая, испустила дух всего за несколько минут. После неё была и вторая, и третья, и четвёртая - все они забрызгали своей божественной кровью скулы Надзирателя, пропитали ею его накидку и вензеля, вышитые на ней серебристой гладью. Аврелий её не стирал. Кровь, масляной краской высыхающая на коже, действовала подобно целебной мази. Рассасывала яд гнева внутри. Врастала багряной маской всевластного палача, который обязательно покарает каждого врага режима и заставит испробовать сырую землю на вкус.

И всё же когда Надзиратель уже шагал по коридору, один слуга в начищенных доспехах - не абы кто, не жалкий секретарь, а верный страж - протянул ему платок:

- Господин Верховный Надзиратель, прошу простить мою настойчивость, однако Вам следует привести себя в порядок.

- Причина? - Аврелий принял платок, но на непоколебимого слугу взглянул с недоверием.

- К нам прибыла Её Высочество Саломе.

- Цель визита?

- Не оглашена.

Вот уж как. Не ждал Верховный Надзиратель, что чопорная и по-детски впечатлительная царевна пожелает прогуляться там, где столетиями не выветривается запах плесени, смерти и сукровицы. Он безучастно протёр лицо, испоганив платок насквозь, и последовал встречать Её Высочество.

Аврелий был настроен на серьёзный разговор. Как бы ни уважал он царскую династию, сейчас он намерен высказать своё мнение прямо и без утайки.

Саломе покручивала в руках роскошный узористый зонт, своим барвинковым цветом и золотой бахромой прям-таки сияющий на фоне бетонных стен. Солнцевидная корона покрыта капюшоном. Множество слуг придерживали длинный подол её накидки - погода за окном была капризной, вынуждала прятаться от хищного ветра и моросящего дождя. Обычно царевна не изменяла своим излюбленным пастельным оттенкам сиреневого и незабудкового - палитра беззаботной весны. Но ткани, в которые она облачена, непривычно темны, сплошь оттенков сапфира и ежевики. В их обрамлении даже взгляд её словно обретал совсем не присущие Саломе зрелость и мудрость.

Так свои цвета сменяет небо, когда отрекается от солнца и из светлого дня увядает в безлунную ночь.

Сложив руки на пояснице, Аврелий поприветствовал её сухим, холодным поцелуем в костяшки.

- Ваше Высочество, я глубоко уважаю Вас и Вашего отца и всегда готов защищать ваши интересы. Но уж простите, я должен сказать прямо. Лукавый Нью-Йорк... Эти оборванцы пересекли черту. Они совсем распоясались от своей безнаказанности. Вы слышали? Джоан не просто втайне возвращала силу Детям Рок-н-Ролла, но и позволяла им выступать за пределами общины, заражая своими скверными идеями простых горожан. Более того, мы уже начинаем пожинать последствия этого. Ваше Высочество, это попросту недопустимо.

- Я понимаю, о чём Вы, Верховный Надзиратель. Но, вероятно, Вы недооцениваете меня, если думаете, что я не осознаю степень угрозы.

Лёгкая холодность, несвойственная надменность в голосе Саломе заставили его опешить. Но что бы это ни значило, Аврелий продолжил стоять на своём:

- Моё почтение к Вам неизменно, но поймите мою точку зрения: Лукавый Нью-Йорк все годы нагло пользовался Вашей милостью, и...

- И Вы полагаете, что я не способна принять трудное решение?

- Нет, конечно нет. Я... Просто полагал, что мне стоит донести до вас необходимость незамедлительно принять меры.

Саломе то постукивала пальцем по перстню, то задумчиво кружила в руках зонт, взглядом упираясь в классицистские полотна в серебряных рамах.

- Ваше беспокойство мне понятно. Более того, я разделяю его. Но вы ошибаетесь в одном. Решение уже принято. - Наконец она обернулась к Надзирателю. - И я здесь для того, чтобы отдать приказ об его исполнении. И предупредить, что Претории понадобится множество свободных камер...

С лёгкой озадаченностью в глазах Аврелий ступил шаг вперёд, осмелившись сократить дистанцию с царской особью.

- Принято?

- Да. Вся верхушка Лукавого Нью-Йорка должна быть арестована и предана суду. Немедленно.

Даже в самых смелых грёзах не мечтал Аврелий услышать от Её Высочества эти слова, да ещё и с такой категоричностью и решительностью. Если с царского позволения Джоан и её лизоблюды будут арестованы, казнь - лишь вопрос времени.

- Ваше Высочество, я глубоко признателен за Вашу мудрость. Хотя я не ожидал, что Вы примете столь суровое решение. Впрочем, оно совершенно справедливо.

- Есть черта, после которой даже самые близкие перестают быть неприкосновенными. - Пронзительный взгляд из синевы васильков обратился в темень глубоких океанических вод. Но несмотря на него, голос Саломе стал тише, тягучее, словно последующие слова она произносила скорее самой себе. - Например... Предательство.

Аврелий понял, что в его ответе царевна не нуждается. Потому лишь твёрдо кивнул, за спиной сжимая кулак:

- Ваш приказ будет исполнен незамедлительно.

- Убедитесь, чтобы это было сделано до заката, - кивнула в ответ.

Скупо попрощавшись, Саломе покинула Преторию. А Верховный Надзиратель остался наедине, упиваясь, будто мускатным вином, мыслями о выпавшей ему власти. Царские стражи уже запрягли лошадей и отправились в бой. Осталось присоединиться лишь преторийцам. Собрав всех жандармов, Аврелий стал раздавать приказы.

- Не жалеть никого. Коль без этого не обойтись - крушите Дома, районы, общины, крушите их притоны! Если какой слизняк смеет нагло препятствовать полиции - скуйте цепями и, если потребуется, не брезгуйте пулями. Но не распыляйте ресурсы на мелочи. Сдавшихся не трожьте, бес с ними. Помните, что в первую очередь вам нужна та потаскуха.

- Если она будет сопротивляться, её позволено убить?

- Нет, - отрезал Надзиратель столь резко, что бетонные колонны задрожали. - Она должна встретить казнь на эшафоте. Как и положено всему подобному отребью.

- А остальная верхушка? Лидеры общин, правая рука?

- Лидеров не убивать. В излишестве пролитая кровь, к несчастью, скверно влияет на репутацию Его Величества. Но схватить всех, кто имел у них авторитет. В первую очередь главу Детей Романтизма. - До боли нахмурил брови. - А правая рука их Хозяйки...

Аврелий приблизился к зарешеченному окну. Куполы Лукавого Нью-Йорка чужеродно пестрили на фоне изрытого грозовыми облаками гранитного неба. Будто кружевное бельё на монахине, будто хамоватые размалёванные куртизанки на центральной площади. Статуя Анлу с весами в руке и завязанными, словно у Фемиды, глазами наблюдала за столицей своим третьим, самым зорким и могущественным. Её взор окутывал каждый уголок города, от селищ бездомных периферийцев до мрамора Арены. И всё это - низкое и высокое, благородное и грязное - складно и органично переплеталось в этом полотне, каждый в нём на своём месте. Лишь поселение отбросов, отчего-то упивающихся роскошью барокко, рушило его логику.

Негоже Богине лицезреть этот беспорядок.

Правую руку их Хозяйки звали Кассандра. Та самая паршивка из стихии Готики, которая соблазнила Рафаэля предать Академию. Не зря поговаривают, что у всех её Собратьев бесовская натура - нашепчет греховную мысль да вживит в разум клещом, что не отцепится, пока кровушкой не набьёт себе брюхо.

Аврелий не мог ей простить, что та подбила Рафаэля осквернить свою кисть о её портрет. Из-за тяги ко всему диковинному и стремления видеть красоту даже в самом неприглядном романтик, едва видавший жизнь за стенами Академии, легко обманется мнимым очарованием неотёсанного белесого существа.

- Убить её. Такая шваль не заслужила суда.

Жандармы склонили головы в знак подчинения. Дав ещё несколько стратегических указаний, Надзиратель отпустил их запрягать кареты.

Ветер за окном усиливался, срывал с крыш пластмассовые цветы, оставшиеся после праздника открытия Игр. Будто застывающий асфальт, медленно сгущались грозовые тучи. Аврелий закурил сигару, поджигая её зажигалкой с гравюрой нежноволосого архангела. Вскоре Лукавый Нью-Йорк познает вкус справедливости. Как только последняя песчинка лепестком приземлится на дно часов.

***

Близился вечер. Вся столица скопилась вокруг Претории. От мала до велика, и каждый на своём месте: царская семья - на высочайшем этаже, верхушка Лукавого Нью-Йорка раскидана по камерам, а тысячи маргиналов и прочих вольнодумцев, разгневанных этим, жалко бились у ворот, подобно морскому хламу, выброшенному на берег. Вердикт мятежникам уже вынесен. Через пару месяцев Джоан повидается с гильотиной, остальные же её приспешники будут медленно гнить за решёткой. Но среди всей этой швали не оказалось его, Рафаэля. Это значило, что охота ещё не окончена.

В своём кабинете Аврелий всё глядел в окно. Гроза близилась с каждый витком ветра. Назревала, словно яд, уже пущенный по венам.

- Господин, Вы нужны Его Величеству.

Аврелий ожидал этих слов от царских стражей, и всё равно они заставили заскрипеть зубами. Он с нетерпением ждал, когда его оставят в покое и появится возможность как следует размять кнут о новоприбывшее мясо. И всякий раз находилось что-то, что оттягивало этот долгожданный миг.

- Что на сей раз? - спросил не оборачиваясь.

- В Преторию явился... их так называемый «мессия».

- Вы его поймали? - Голос Аврелия взлетел, словно занесённый над спиной хлыст.

- Увы, Вы знаете, что мы не имеем на это права. Он прибыл сам. И Его Величество хочет с ним побеседовать. Однако лишь Ваша рука способна обезвредить этого оборванца достаточно, чтобы тот не смог навредить государю.

Этот прохвост Адиэль опять бесстыже схитрил: выдвинул свою ничтожную кандидатуру на Игры Святых. А уж таков священный закон - на каждого из участников, включая даже гипотетических, накладывалась неприкосновенность. К счастью, она испарялась как только Бог вылетал из сражения. Но до этого момента ещё стоит дожить.

Самопровозглашённый Мессия ожидаемо вертелся у камеры Джоан. Расспрашивал её обо всём, не желая принимать, что для их декадентского борделя всё кончено. У Аврелия разговор с ним был коротким: когда руки Адиэля сковали наручниками, тот даже не стал сопротивляться. На манеру горделивого подростка желал таким образом плюнуть Надзирателю в лицо, продемонстрировать, что ни капельки его не боится. О нём поговаривали, что прежде «мессия» торговал своими телесами в дешевейшем притоне. И Аврелий словно до сих пор чувствовал въевшийся в его кожу, как тату, запах помоев, палёного алкоголя и еды бедных маргиналов, в чьих койках он вертелся. Карамельная приторность Лукавого Нью-Йорка так и не перебила эту вонь. Не зря Аврелий верил, что подобные низкие запахи отпечатываются не на теле, а на самой душе.

А душа их «мессии» была, несомненно, так же нарочито-безобразна, как и наружность: паршиво выбеленные волосы; пёстрый бабский макияж на худощавых чертах, напрочь лишённых всяких намёков на благородство; уродливые подделки под золото, звенящие в ушах. Умыть, раздеть, отучить по-шлюшьи губы облизывать - и сошёл бы за обыкновенного, совсем не бабоподобного пьяницу. А в Лукавом Нью-Йорке эту погань звали Богом. И даже молились.

Аврелий закинул Адиэля в допросную комнату, накрепко приковал к стулу, нащупал в заднем кармане припрятанный знаковый ошейник Сына Рок-н-Ролла и с грохотом швырнул на стол. Сорвал рубашку, дабы в одном убедиться - правда ли их «мессия» отмечен знаком на груди. И надо же, оборванец действительно потрудился: настоящими нитями, чудом не сгнившими, вышил на коже силуэт сердца, цветущего лилиями.

Теперь пора проверить, правда ли, как гласило их пророчество, малейшее прикосновение к нему будет отзываться для Мессии невыносимой болью.

Было бы достаточно и пальцем коснуться, однако Верховный Надзиратель не поскупился - с размаху ударил хлыстом, рассекая на груди кожу до кровавого бисера. Адиэль тут же взвыл во всю глотку, изогнулся, грозясь раскрошить пополам позвоночник. Ещё долго он дрожал, позорно скулил и хрипел, словно сердце его вырвали из груди живьём.

- Неплохо играешь, - прокомментировал Аврелий, сдержав желание подарить ироничные аплодисменты. Подобная шваль не заслужила столь много внимания.

Во время беседы государя с незадачливым мятежником присутствие Надзирателя, к счастью, не понадобилось. Когда настала пора его уводить, взгляд у Адиэля был надломлен, очищен от прежнего язвительного легкомыслия. И это не могло не подарить лёгкий укол удовлетворения. Нет никого, кто был бы не по зубам Его Величеству.

Пока Аврелий тащил его на выход, не спеша освобождать из плена наручников, «мессия» кривил напомаженные губы и язвил не замолкая, хоть и едва имел что сказать. Видно, воспринимал для себя тишину уж больно унизительной и угнетающей.

- Охренительную Вы себе работёнку нарыли, ничего не скажешь. За баблишко из царской казны круглосуточно трахать тысячи красавчиков на любой вкус и цвет, - фыркнул. - Вот он - карьерный пик, о котором мечтает каждый прилежный классицист, верно?

И ни удары по рёбрам, ни молчание в ответ не заставляли его закрыть рот:

- В притонах шалавы обычно низкосортные.... Потому что смертные. Красивые максимум как ржавая тачка, на которую пытались присобачить логотип «Мерседеса». А тут совсем другое дело. Трахать Богов - это как трахать искусство. Так ведь куда интереснее, правда? А сколько же тут можно нагрести таблеток...

Утихомирился он лишь после удара по самому уязвимому месту - метке Мессии. Сколь же быстро ломался, слабел от прикосновений к вышитому сердцу тот, кому никакие удары были нипочём. То, какой жалкий стон испустил Адиэль, раскопало в голове Надзирателя мысль. Ту, которую он всеми силами пытался зарыть поглубже.

Возможно, во всём этом нет лжи. Возможно, пророчество этих сектантишек - чистейшая правда. В глубинах души Аврелий хранил эту догадку. Там же, где хранил свои воспоминания о первом знакомстве с собственным телом во время пролистывания энциклопедии пыток. Потаённый склад всего, с чем Надзиратель не желал встречаться лицом к лицу. Никогда. В менее тёмном углу валялась его вера в то, что Рафаэль ведь не глуп и не уверовал бы в то пророчество, будь оно откровенной байкой. Лишь этой верой он оправдывал наличие у себя подобных мыслей.

Так или иначе, коль пророчество правдиво, для царства и Претории в частности это значило лишь одно: придётся усилить борьбу. И ни за какую цену не допустить, чтобы всё нацарапанное в том дурном писании сбылось.

Отшвырнув Мессию к чёртовой матери, Аврелий отправился обратно в кабинет.

Тучи за окном наконец разрыдались косой грозой. Волком выл обжигающий ветер, сияла молния, гром напоминал грохот пушек. Адиэль вскарабкался вверх по статуе Анлу, занял место на чаше Её весов и срывал глотку в пламенной речи, которую Аврелий по ту сторону окна не слышал и слышать не желал. А пустоголовая толпа, штурмующая ворота, ликовала при виде своего Мессии, превращалась в единое неспокойное море.

Пусть эти букашки натешатся иллюзией борьбы. Больше им ничего не осталось. Вскоре их всех передавят без следа.

Его Величество больше не беспокоил Аврелия. Допив смолистый кофе, тот возобновил обратный отчёт в песочных часах и взялся за кнут. Пальцами провёл вдоль его плетения. Запоминал рельеф стежков и думал лишь об одном - о том, как виновница всех бед вот-вот испробует каждый из них собственной кожей. Больше не Богиня Джаза, не лидер мнений - просто безымянная замухрышка, преступница, приговорённая судом к гильотине.

Поднявшись этажом выше, он зашагал вдоль камер. Лишь одна из них не пустовала.

Джоан сидела за решёткой, - вся измаранная, избитая до аконитовых клякс, завёрнутая в тюремное тряпьё, - держалась за рыжевато-ржавые прутья и непоколебимо улыбалась. Даже когда тень Надзирателя нависла над ней непроглядной тьмой - она подняла взгляд и подарила тёплую улыбку ему.

- Ах, господин Верховный Надзиратель... Признаюсь честно, много наслышана о Вас.

- Я не желаю об этом знать.

- Мне говорили, Вы принципиален и справедлив. - Она прижалась к пруту щекой. Её голос был слаб, но ровен. - Я знаю, что Вы бесконечно уважаете свою наставницу, любите смородиновое вино, порядок в комнате, читать до рассвета, ночные прогулки и сигары с опиумом, ведь лишь они способны успокоить Ваше пламенное сердце. И что Вы умеете быть несказанно любящим и чутким по отношению к тем, кто Вам дорог...

Едва успело вылететь из уст последнее слово - и взмах кнута тут же вспорол кожу на лопатках, распахнул за спиной кровавые крылья. Джоан вздохнула совершенно бесшумно. Болезненный стон окаменел в горле, так и не вырвавшись наружу. Она обессиленно сползла вниз вдоль прута, но взгляд не отрывала:

- Я знаю, что Вы меня совершенно не слушаете. - И улыбалась всё так же нарочито светло, словно не храня ни единой обиды в сердце. - Хочу лишь уверить Вас в одном, господин: все эти годы он был в достойных руках...

Ах, он! До чего же издевательски звучало из уст паршивки это он. Аврелий проклинал её за то, что этим дрянным он запустила в его разуме целую киноплёнку мыслей о том, как столько лет его Рафаэля ласкали её руки, руки десятков, сотен других распутников. Плёнку, которая не имела конца.

Мириады чужих рук. И лишь ему - единственному, кто поистине этого заслуживал, - не выпала эта честь.

С ржавым скрипом провернув ключ, Надзиратель отворил дверцу камеры и оказался с Джоан на одной территории. Лев и гладиатор. Охотник и подстреленная добыча. Он схватил её за волосы, сжал у самых корней, будто сорняк, который желал выдрать из почвы, и потащил в пыточную. А богинюшка не проронила ни звука, кроме нарочито-манерного придыхания, за которым спрятала боль.

Вердикт был однозначен. О пощаде паршивка отныне может лишь мечтать.