13. САДОВЫЕ РАБОТЫ (ч.1)

Когда Талия проснулась, за окном уже вовсю палило солнце. Гадая, почему Парвел не разбудил её, как обещал, пустив псу под хвост все её ночные старания, она выкопалась из подушек и направилась было к стулу с приготовленной загодя рабочей одеждой, но вдруг заметила на пуфе несколько вещей, которые совершенно точно там не оставляла. Издалека они казались грудой мусора – грязных тряпок и видавших виды железяк, но, подойдя поближе, Талия восхищённо охнула. Лежащие перед ней майка, жилет и свободные штаны были совершенно чистыми. Присохшие к ним виноградные шкурки, апельсиновые дольки и гранатовые корки, отпечатки донец банок с краской, ржавые контуры гаек и ножниц, кнопки, скобки, проволочки и следы травы, раздавленные жуки и пауки вперемешку с голубикой и малиной, паутина, репьи, стеклянная крошка и разноцветная плесень – все это «богатство» оказалось искусной вышивкой.

Алайка несколько раз обошла вокруг пуфа, невольно заложив руки за спину, как вечно делала в музеях, борясь с желанием «разглядывать» экспонаты пальцами. Но её таинственный благодетель явно был иного мнения о том, как следует обходиться с его подарком. «Одежда – для того, чтобы её носить», – гласила оставленная поверх майки записка, придавленная грязным – по-настоящему грязным – камнем. Талия присмотрелась: наложенные на костюм защитные чары были не меньшим чудом, чем он сам – даже чуткие кошачьи глаза едва различали их. На стельке одной из босоножек, притворявшихся мотками тронутой патиной медной ленты, вросшей в мох, благословенную госпожу дожидалось ещё одно послание: «Красивые платья ничуть не мешают вникать во всё вокруг. Тот, кто считает иначе – большой болван». Прочитав его, Талия испытала смешанные чувства: с одной стороны, ей было приятно, что кто-то сумел так мастерски предугадать её возможные сомнения и попытался развеять их, с другой – оставалось только гадать, как желчная реплика жреца Нерта могла достичь ушей анлиморской шаами.

– Ну и пёс с ним. Болтает где ни попадя, а я – терзайся. Нет уж, – проворчала Талия, натягивая обновки.

Оставались ещё шпильки-гвозди. Алайка в нерешительности покрутила их в пальцах – её волосы были слишком короткими, чтобы носить пучок – и покорно вздохнула:

– Придётся отрастить...

***

Талия выходила в сад с опаской, слабо надеясь, что произошедшие там перемены придутся ей по душе. У неё даже мелькнула мысль, что Парвел не стал будить её именно для того, чтобы она со своими безднианскими и дикоаллейными замашками не помешала ему навести в их угодьях надлежащий порядок – не бегала вокруг, заламывая хвост и причитая о жестоко разорённых курганах осыпавшейся плитки, невинно убиенных ржавых скамейках и зарослях чертополоха, принесённых в жертву розовым шпалерам.

Однако поводов для этого не обнаружилось. Сперва Талии показалось, что вокруг и вовсе ничего не изменилось, но это было отнюдь не так. Во многих местах трава, хоть и не выглядела стриженой, стала заметно плотнее и короче. Ручьи, размывавшие дорожки, теперь ныряли под них, чтобы продолжить свободно виться на другой стороне. Ветви, не потеряв своих причудливых извивов, чуть отклонились от проложенных троп. В маленькой сосновой роще исчезли чахлые кустарники, отчего рыжий иголочный ковёр стал смотреться ещё роскошнее. Часть валежника осталась на месте, но чудесным образом покрылась мягкими моховыми подушками и обросла по бокам фиолетовыми грибами – светящимися, насколько Талия могла судить. Сидеть здесь вечерами наверняка будет большим удовольствием. Как и плавать в прудах, сохранивших добрую половину своих живописных зарослей, но больше не отдававших затхлостью и гнилью. Или загорать на мостках, всё таких же обшарпанных, но без единого опасно торчащего гвоздя или шаткой опоры.

У Талии защипало в носу от облегчения и благодарности. Не верилось, что кто-то смог сподвигнуть элиданцев с их извечной страстью к порядку и минимализму или анлиморцев с их любовью к роскоши и лоску увидеть прелесть в дикости, запущенности этого места и отнестись к его преображению с такой бережностью. Она уже почти не злилась на Парвела: проснись она вовремя, такого дивного сюрприза уже не получилось бы.

Все сколько-нибудь интересные местные «достопримечательности» тоже сохранились, а некоторые и размножились: там, где давеча одиноко скалилась из дупла бутылочная «розочка», теперь цвел добрый десяток её чуть оплавленных и сращенных удлинившимися горлышками товарок. Прибитая к стволу табличка гласила: «Благочестивый змей Авлораап, Устыдившийся и Примкнувший». Талия напрягла память и улыбнулась: Авлораап Многоглавый был первым божеством смерти, добровольно вверившим заботу о своих подопечных Веиндору. А обитал он, по легенде, в мире-свалке.

Труба из золотистой сетки, вросшая в землю на одной из прогалин, откопалась, свернулась кольцами и зажевала собственный хвост, превратившись в причудливый символ бесконечности. Местами его бока прятались под рыхлым тёмным материалом, на который перебрались самые яркие образчики лишайников с окрестных деревьев – лоскутное одеяло Бесконечного, извечный образ. У Талии тут же зачесались руки состыковать их получше, но она всё же заставила себя пройти мимо.

На тупиковой боковой дорожке из разномастных ошейников было выложено подобие классиков – два-один, два-один. Под конец они становились такими мелкими, что и трёхлетке пришлось бы прыгать на мысочках. Видимо, кто-то из сотрудников решил привести с собой детей. И не он один – из газона за следующим поворотом по пояс торчал раскрасневшийся мальчишка. Над ним возвышался могучий илтеец с совком в одной руке и лопатой в другой.

– А я тебе говорил – не пробуй один, дождись мать. Но ты ж королобый, весь в неё, – ворчливо бубнил он, мрачно взирая на своё шкодливое чадо.

– Ну па-ап, вынь меня, пожалуйста, там червяки всякие! – канючил мальчик, но родитель был непреклонен:

– Сам зарылся, сам выкапывайся. Выбирай: в правой или в левой?

– Обе оставляй. Кто его знает, как оно пойдёт, – философски рассудил мальчик.

– Вот это верный подход.

– Воспитываете? – проходя мимо, хихикнула Талия.

– Воспитываем. Но толку – молиный укус.

– И никакой не молиный, – деланно надулся мальчик.

– Копай, копай, не разговаривай, земля в рот залетит. С червяками вместе, – предупредил отец.

Неподалёку, посреди холмистой полянки, развернулась ещё более забавная картина. На полураскатанных рулонах ткани сидели броско одетая девчонка из подразделения тестовых оболочек, один из жрецов-целителей и младший секретарь Вимона – даорка, человек и полукровка-энвирз. Эта пёстрая компания занималась тем, что заселяла вросшие в землю баки и притащенные из основного здания клетки карикатурными копиями самых известных «обидчиков душ».

Сейчас на очереди у них, несомненно, был Мкуг Пользователь.

– Ещё толще и желтее – как полупрозрачный кольчатый лимон. Да-да-да, теперь ближе, – одобрительно постучал пальцем по стеклу целитель; на голове его красовалась шапка-лодка, сложенная из потемневшей от времени выкройки.

– Вы уверены? Какой-то слишком весёленький цвет. Не вяжется с ним, – нахмурилась даорка.

– Внешность часто бывает обманчива, – назидательно сказал целитель и, задумчиво пожевав щёку, добавил: – Похож, похож, только вот перетяжек на хвосте должно быть пять, а не шесть. И центральный сегмент почти на треть шире соседних. И кожа на нём потоньше.

– Вы его так описываете, будто своими глазами видели.

– Да, дитя, я видел его как тебя, – кивнул целитель.

– Вот вам повезло! – чуть не подпрыгнула его собеседница. – А мы никого страшнее пьяного бога войны с одушевлённым мечом не встречали. Он нам весь холл забл... затошнил. Мечу было за него стыдно.

– И что с ним стало?

– Бога забрала стража, а меч где-то теперь ходит своими ногами. Я слышала, что он устроился лектором в некое общество трезвости, но, может, это просто шутка такая. Я с ним сама не работала – до моего подразделения редко кто добирается. В основном все соглашаются на тушки. А кто не соглашается, требуют оставить их в исходных оболочках.

Талия кожей почувствовала удивление целителя. Как и следовало ожидать, жрецы Милосердного удручающе мало знали о работе сотрудников специального отдела. Много лет назад досточтимый служитель Велд наложил строгий запрет на «какие-либо сношения с этими еретиками» и с тех пор ревностно следил за его соблюдением. Однажды, обнаружив на храмовой скамье их иллюстрированный ежемесячник (оставленный «не иначе как каким-то гнусным провокатором»), Велд публично спалил его в камине, «дабы он более не ожёг ничьи души». В то же время сам служитель отнюдь не брезговал совать нос в жизнь отдела и охотно делился с подчинёнными историями о ней – в своей интерпретации, разумеется. Так что немудрено, что целитель сейчас немало удивился словам даорки: он-то наверняка привык думать, что её коллеги всеми правдами и неправдами стараются убедить существ остаться в неорганических оболочках – чтобы отработать полученные от владельцев одушевлённых предметов взятки и поглумиться над учением Милосердного. А если и делают для кого исключение, так только для тех, кто сам может каким-то образом заплатить больше – за элитное новое тело у пригретого душеведами тушечника, дающего им солидный откат.

– В общем, работы у меня немного, – продолжала тем временем даорка. – Хоть сиди кроссворды разгадывай.

Целитель недоумённо посмотрел на неё.

– А, я же не сказала, я – маковка, специфический персонаж.

– Простите?

– Факультет магических конструктов закончила у Агадара. Так что до меня доходят только те, кто хочет остаться в неорганической оболочке, но не прочь модифицировать своё вместилище: помобильнее его сделать, например, чтобы не так кисло жилось.

– А сюда как попали?

– Случайно, если честно. Мне давно хотелось посмотреть на Анлимор, а денег не было, вот я и выбила себе стажировку.

– Не пожалели?

– Нет, что вы. Я ни к какому делу никогда настолько не проникалась. До сих пор так странно – я ведь не лекарша душ какая-нибудь, вообще не хотела с разумными работать. А – вот. – Она похлопала ладонями по траве.

– И какой же примерно процент существ решает воспользоваться вашими услугами?

– Ой, я точную цифру не вспомню. Вы приходите лучше явера Паоя послушать послезавтра. Он всегда сыплет статистикой, самой свежей. И вообще страшно интересно рассказывает. Знаете, прямо гордиться начинаешь, где работаешь. Хоть и не особо работаешь. – Она хихикнула и, вдруг посерьёзнев, добавила: – Иногда мне так ужасно жалко, что мы не вы.

– Почему же? – удивился целитель.

– Будь мы вами, мы могли бы хорошенько наподдать всяким манипуляторам – знаете, тем, кто играет на чувствах существ, подговаривая их стать вещами, чтобы мол хотя бы так приблизиться к недосягаемому возлюбленному или богу. Это ведь практически доведение до самоубийства, разве нет? Так иногда хочется, ух!

– Возможно, со временем это и станет вам по силам. Теперь мы все что-то новое, – задумчиво и без малейшей неприязни проговорил жрец.

Это был триумф. Маленький, но триумф. Нет, конечно же, Талия не строила иллюзий, что по всему комплексу сейчас царит подобная идиллия. Наверняка где-то почтенные жрецы фонтанируют праведным гневом, а не менее почтенные энвирзы шипят в ответ, как раскалённые сковородки (а если и не фонтанируют, и не шипят, то только потому, что их предусмотрительно развели по дальним углам). И всё же, всё же даже ради одного такого диалога стоило затеять эти садовые работы и корпеть над бумагами всю ночь!

Несколько минут Талия блаженно порхала между кустами разноцветного боярышника, пока вдруг не осознала: увиденное на лужайке было вовсе не её заслугой. Её ночные записи так и остались лежать без дела вокруг разворошённой постели. Как, ну вот как она могла взять и проспать?! Алайка попробовала было разозлиться на Парвела, вызвавшегося стать её будильником и так и не «зазвонившего» утром, но чувства её тут же вывернулись наизнанку – когтями внутрь. Она здесь главная, ей за всё и отвечать.

Она несколько раз глубоко вдохнула, пообещала себе впредь быть предусмотрительнее и не забывать подстраховаться, но лучше от этого почему-то не стало. Талия насторожилась, покопалась в себе и с удивлением обнаружила, что к чувству недовольства собой примешивается ощущение горькой, обидной потери. Будто кто-то близкий отнял у неё что-то невосполнимо важное, украл... украл её законное место под солнцем, её единственно возможную роль. Вот оно. В чём ещё она была хоть сколько-нибудь талантлива, кроме как в этом – в поддержке, воодушевлении существ, в налаживании между ними связей, в организации всяких забавных штук, которые разбавляют рутину и настраивают на конструктивный лад? Зачем она тогда потребовалась Веиндору, если тут вполне мог бы справиться тот же Парвел при поддержке Ларе?

– Какая же ты бываешь дремучая, омерзительная дура, – проскрипел в её сознании голос Энаора. – Заглянешь тебе промеж ушей и будто в прогорклое масло наступишь. Гадость, фу!

– Очень мило, Энаор. Очень ободряюще, – шмыгнула носом его подопечная.

– Ты ещё поплачься, что эта Ларе выбрала тебе костюмчик получше того, что заготовила ты сама. Веиндор ведь за этим тебя сюда прислал – платья выгуливать, расцвечивать, так сказать, унылые ряды его служителей. А то вон у Соцветия какие красавцы на плакатах, чем Серебряный храм хуже? Прав был старик Зиттевос, да?

– Где платья, а где...

– У тебя мало дел, Талия? Так иди к роскошной госпоже Эбе, она для тебя найдёт, не сомневайся. Боги, она даже брёвна носит так, что можно в слюнях утонуть. Ты, конечно, вряд ли так когда-нибудь сумеешь – Веиндор может увеличить твою грузоподъёмность, но с грацией мешка картошки ему ничего не поделать.

Алайка улыбнулась. Серая пелена перед её глазами начала рассеиваться. Конечно же, Энаор был прав. Её ждала масса других дел, пусть и куда менее привычных и приятных. И следовало быть благодарной Парвелу и Ларе за то, что они, хоть и самовольно, взяли на себя часть этой ноши и так здорово с ней справились.

Окончательно Талию вывел из забытья чей-то резкий, раскатистый голос, доносившийся из открытого окна.

– В палату. В морг. В морг. В операционную, – с небольшими паузами рубил незнакомец; за каждой его репликой слышались пыхтение, скрипы и шелест. – Пошевеливайтесь, лентяи, я здесь ночевать не намерен.

– Это наш явер Хатзаах мебель сортирует. Он военврач бывший, вот и трясёт стариной. Илтейцы – ничего святого, – заметив её озадаченно повёрнутые уши, просветил Талию идущий навстречу душевед.

Договорив, он тут же изменился в лице, будто решая, пожелать Талии хорошего дня или же сказать что-нибудь едкое, чтобы компенсировать случайное нарушение негласного бойкота, объявленного ей частью его коллег, но, так и не определившись, предпочёл вновь сосредоточиться на башне из рассохшихся комодных ящиков, которую прижимал к запылённой груди.