Глава 3 - Заговор

С утра к нам пришла Екатерина Сергеевна вместе с заведующей. Вторая раньше почему-то никогда не осматривала мою тумбочку, но в тот день все было иначе.

Она взяла мою стопку из трех книг.

- Гончаров... вот это я понимаю! Берите пример, ребята!

Я немного смутился.

- Так... Жюль Верн! Увлекаешься?

- Есть такое, - ответил я, уткнувшись в пол.

- Хорошо! А это у нас что?

Подошла очередь третьей книги, и весь радостный настрой заведующей вмиг испарился. Она выпучила глаза и показала бедную книгу Екатерине Сергеевне, а та в растерянности пожала плечами. Заведующая бросила на меня странный взгляд и оставила мои книги в покое, после чего обход был закончен. Я ничего не понял и еще раз посмотрел на обложку книги - "Экстаз", Рю Мураками. И чего в ней такого? Неужели кто-то вообще знает этого автора у нас здесь? Все обычно на Харуки дрочат. Я вспомнил изумленное лицо заведующей и громко рассмеялся, специально сходив ради этого в туалет. Вот же умора! Неужели она теперь думает, что я - конченный псих?

Позавтракав, я продолжил чтение. С упоением я вчитывался в страницы, пытаясь хоть как-то абстрагироваться от окружавшего меня мира, и все было хорошо, пока у меня не образовалась одна небольшая проблема - воспроизводя в воображении сцены из книги, я возбуждался, и мне хотелось мастурбировать, а в туалете я бы не смог спокойно этим заняться. Точнее, вообще нигде на территории больницы.

- Смотри, опять читает, - сказала одна санитарка другой, складывая в шкаф ведро и швабру, использованные минутой ранее.

- Сразу видно, не увлекается всякими глупостями.

А то! Утренняя ситуация с книгой изрядно подняла мне настроение.

Я еле заметно улыбнулся и, оставив закладку на нужной странице, пошел на утренний моцион. Он состоял из неспешного курения и чистки зубов.

В туалете никого не оказалось, и я вздохнул с облегчением, достав пачку сигарет и закурив последнюю раковую палочку.

Уставившись к окно, я принялся думать о родном городе. Вид из окна сильно напоминал мне о нем. В нашей стране, наверное, все провинциальные городки выглядят одинаково.

Сейчас я объясню вам, почему в туалете невозможно было передернуть от слова "совсем". Туалет представлял из себя небольшую комнату с тремя унитазами, которые стояли три в ряд без всяких перегородок. Чтобы спокойно ходить по-большому незамеченным, приходилось скурпулезно просчитывать особые тайминги, и у меня это хорошо получалось. За две недели я ни разу не "попался", однако о мастурбации речи не могло идти совершенно никакой - это потребовало бы гораздо больше времени.

Каждый раз, когда я заходил в туалет, предо мной представал образ туалетов Освенцима.

Стряхнув в один из толчков пепел из уже наполовину выкуренной сигареты, я обратил внимание на звук приближавшихся шагов, и вскоре мое одиночество нарушил один из мужиков из соседней палаты. С невозмутимым видом он спустил штаны вместе с бельем и уселся на крайний, самый чистый унитаз. Из вежливости я отвернулся к окну.

Того мужика звали Толей. Он выглядел болезненным и очень мало ходил, в основном предпочитая проводить время перед экраном телевизора, установленного на стене в столовой.

Я курил медленно, растягивая удовольствие, и уже через минуту услышал кряхтение и последующее бульканье. Отвращение наполнило мои легкие, но ничего нельзя было поделать.

- Пацан, не поделишься зажигалкой? - еле слышно обратился ко мне Толя своим хриплым голосом.

- Да, конечно.

Немытыми руками он взял мою зажигалку.

- Ты новенький? - спросил он, закурив.

- Ага, из первой палаты.

Я чувствовал себя очень необычно, разговаривая с каким-то богом забытым душевнобольным в туалете психушки, особенно на фоне утреннего воодушевления.

В тот момент мне в голову пришла идея написать автобиографическую книгу о моих похождениях в дурке, и, раззадоренный этими мыслями, я решил поддержать разговор с Толей, чтобы собрать как можно больше "материала".

Я собрал всю волю в кулак и спросил:

- Вам еще долго тут лежать?

Немного ошарашенный таким вниманием по отношению к своей персоне, Толя поразмышлял.

Наверное, он думал, что никому уже не было до него никакого дела. Его клетчатая рубашка была такой грязной, что, ожидая ответа, я успел разглядеть каждое пятнышко на ней.

- ...на следующей неделе выпишут, в четверг.

Он затягивался с громким хлюпаньем, и уже через пару затяжек фильтр его сигареты был обильно смочен слюной. Эта картина вызывала у меня не самые приятные ощущения.

- А из-за чего вы тут? - я продолжал свой допрос.

Мне показалось, что на мгновение Толя смутился, потому что он вдруг уставился в пол и швыркнул носом. Я не исключаю того, что все это на самом деле было игрой моего воображения, иначе какие эмоции мог выразить человек, сидевший на нейролептиках? (Таблетки, кстати, выдавали раз или два в день, я уже не помню, и они тоже были желтыми, как и все стены в отделении.)

Возможно, весь тот туалетно-клинический гротеск как-то травмировал мое нежное эго, вызывая помутнения сознания.

После недолгих раздумий Толя все же ответил:

- Да дома что-то плохо стало.

На том разговор был закончен. Толя ясно дал понять это, отдав мне зажигалку и оставив меня в покое. Вымыв мой источник огня и света, я подумал, что, возможно, задал какой-нибудь неприемлемый вопрос, но время в любом случае невозможно было отмотать назад. Такие же мысли посещают меня, когда, например, один из моих героев в Темнейшем умирает, или когда я говорю что-то невпопад, и на меня обижаются. После подобных вещей я обычно сижу минут десять, называя себя тупым, и думаю: блин, а ведь всего минуту назад все было хорошо! И ничего уже не вернуть!

Я был наслышан о таких людях, как Толя: после длительного пребывания в тюрьме или больнице они утрачивают способность адаптироваться к все быстрее меняющемуся миру, что вынуждает их совершать такие поступки, которые смогли бы помочь им вернуться в уже ставшую привычной для них среду обитания. В жизни таких людей нет смысла, но они продолжают цепляться за нее, словно по привычке, и это жутко, если поразмышлять об этом.

Задумавшись, я копался в ведрах с использованной туалетной бумагой своим взглядом, и одна вещь вытащила меня из стазиса - в одном из ведер я заметил вырванную страницу какой-то старой книги с засохшим на ней дерьмом. Весь мой энтузиазм был убит одним ударом.

... догадываюсь, каким интеллектом нужно обладать, чтобы использовать книги таким образом.

Мне стало плохо, а мою духовность затошнило. У меня просто в голове не укладывался тот факт, что страницей книги можно подтереться в здравом уме, имея хоть какие-то зачатки интеллекта и духовного развития.

Вдруг в туалет зашел Жирный.

- А, бл#, здесь ты.

Он пренебрежительно посмотрел на меня, достав сигарету.

Точно. На такое были способны только такие, как он.

Презрение к нему и всему населению палаты пропитало все ткани моего тела, заполнило все сосуды и полости. Мне стало противно дышать с пацанами одним воздухом, я стал смотреть на них, как на животных.

- А че ты такой скрытный? Мы думали, ты не куришь.

Сдохни.

В панике я быстро покинул туалет и уселся за книгу, но напечатанные слова пролетали мимо моей головы. Я чувствовал себя добычей, загнанной в угол. Я чувствовал его всеми своими воспалившимися органами чувств. Я видел заговор. Я слышал заговор. Я ощущал заговор. Воздух был пропитан им. В тот момент мне казалось, что все смеялись надо мной, забившимся в уголок, видели во мне лишь нелепое создание, маленькое уродливое животное. Мне было стыдно смотреть проходившим по коридору людям в глаза, я обременял их одним своим присутствием, смущал наличием у себя речевого аппарата, способного издавать только какие-то жалкие, противные звуки. Мне было стыдно даже подумать о том, чтобы открыть рот. Мне хотелось перерезать себе горло, чтобы навсегда утратить способность разговаривать. Обычные люди даже не догадываются, насколько тяжело таким, как я. Они не задумываются и просто спокойно разговаривают, плавно и без всяких проблем. Смотря на такое, я не понимаю, как вообще такое возможно, и почему именно у меня есть с этим проблемы. Будто весь мир против меня и моего счастья.

Я просто хочу исчезнуть. Убейте меня, пожалуйста. Всем будет абсолютно наплевать. Прострелите мне голову. Сбросьте меня с крыши. У меня нет будущего и смысла жизни. У меня почти не осталось друзей. Я хуже всех. Я - абсолютное ничтожество. Я никому не способен помочь. Никто не поможет мне.

Спасите меня.

***

Заговор заменил собой воздух во всем отделении, во всем городе, на всей планете, во всей Вселенной.

Настоящие заговоры составляют лишь один процент от всего их числа, значит я - потрясающий везунчик. Я - жертва. Добыча, окруженная стаей кровожадных хищников. Все хотят сломить, раздавить меня и убрать из своих жизней, словно пакет с прогнившим мусором. Все хотят довести меня до использования чит-кода, чтобы не пачкать свои собственные руки. Мои родственники, семья, друзья - все хотят моей смерти. Я ничто в их глазах и бельмо на их глазах. Я - раковая опухоль, которую нужно удалить как можно скорее. Я - тератома, паразитирующая внутри этого мира и пожирающая его ткани. Я - абсолютный ноль. Я жажду смерти, и ее сотрудники тоже, сотрудники злобной Организации, превращающей людей в хикикомори и склоняющей их к самовыпилу. Я попал в лапы правительственного заговора, с помощью которого государство избавляется от людей, не способных приносить ему пользу. Оно хочет уничтожить меня. Мне нужно умере...

- А ты из Кирова или тоже из области?

Весь мир будто затих.

Козырь с наитупейшим видом взял бумажку, которую я использовал в качестве закладки, смял ее, порвал, поигравшись, и положил обратно.

С каменным лицом я спрятал ее в карман своих джинс.

- Ой, извини, это твое.

Я посмотрел на него без всяких эмоций. Он не издевался. Он просто ничего не понимал.

- А ты не знаешь, когда приедет моя мама?

- Нет.

- Ну ладно.

Он ушел, печально вздохнув. Его мне было жалко, но не больше, чем себя.

Я достал изувеченную бумажку и с грустью расправил ее. Ранения оказались смертельными.

Еще один друг ушел от меня.

В Ч5356226ЕМ Я14  ПРОНВИ7677768НИЛСЯ?
5575784И7Г7Ш75

Ш78

9

5Т9

***

Объявили отбой. Я, как обычно, лежал и притворялся мертвым. Мир продолжал быть абсолютно бесшумным и безразличным. То было затишье перед бурей.

- Пацаны, я ща подслушал, че там врачихи говорят, гы-гы.

Я закутался в одеяло с головой.

- И че?

- А ниче! Кому-то из нашей палаты хотят параноидальное расстройство влепить.

Стоило мне поразмышлять о заговоре, как на арену цирка вышла неповторимая шпрехшталмейстер Паранойя. Совпадение?

Пацаны заулюлюкали.

- О-о, п#здец пацану, бл#ть.

- А кому? Не сказали?

Я навострил слух.

- Сказали, что тот пацан ни с кем не разговаривает и постоянно книжки читает.

Я напрягся.

Сейчас на меня точно обратят внимание... Ахаха! Параноидальное расстройство? Вы серьезно, бл#ть? Это же наверняка обо мне! Ахаха!

- Ну, бл#ть, понятно же, что это про того, очкастого.

- Да он вообще овощ какой-то.

Мое тело сжалось. Моя душа сжалась. Я хотел выблевать ее, чтобы ничего больше не чувствовать, подтереться ею, словно страницей старой книги, и смыть ее в грязный унитаз, чтобы никто больше не видел и не тревожил ее, а тело пусть бы умерло, все равно я ненавидел его.

- Он спит? - спросил Илья.

Один из шакалов подошел к моей кровати и принялся тягать ее, словно какую-нибудь гантель. Некоторые из пацанов повторили за ним, гыгыкая.

Я притворялся спящим, но мое сердце бешено колотилось. В истерике я задержал дыхание, и это помогло мне успокоиться.

Не знаю, с чем это было связано, но я часто просыпался посреди ночи из-за каких-то приступов асфиксии и учащенного сердцебиения. Сердце своими стремительными ударами каждый раз будто пыталось разорвать мою грудную клетку напополам. Я всегда паниковал, думая, что умираю, и инстинктивно задерживал дыхание. Это помогало мне так же, как и помогло в тот момент.

***

Когда пацаны отстали от меня, я вновь задумался о своем будущем, хоть и не надеялся, что доживу даже до следующего дня.

Я мечтал о многом. С 6 класса я пробовал писать какие-то рассказики и тексты песен, вдохновляясь творениями Адама Гонтье. Тогда у меня получалась откровенная параша, но сейчас на руках я имею тексты на несколько альбомов вперед, и они мне действительно нравятся. Адам, как и, например, Оливер Сайкс, написал свои лучшие песни, когда лечился от наркозависимости, и я готов поспорить, что это было худшим временем всей его жизни. Тем не менее, оно породило лучшие песни в их с группой творчестве, из чего следует простое правило - чем больше ты страдаешь, тем больше извлекаешь из этого вдохновения. (Все это не касается бездарных или безвольных людей, которые спиваются, сторчаются или кончают с жизнью.)

Чем больше ты создаешь, вдохновляясь муками, тем больше хочешь поделиться своими творениями с миром, выплеснуть все накопившееся в себе дерьмо. Из этого следует, что страдания дают людям мотивацию жить. Одни живут так, чтобы никогда не испытывать страданий, другие - чтобы избавиться от страданий, третьи - чтобы поделиться страданиями с другими. Жизнь = страдание. Мы страдаем, потому что живем, и живем, потому что страдаем.

Это было в шестом классе, тогда у нас была новая учительница русского и литературы. Она старалась быть на одной волне с молодежью, и поэтому общалась с нами, как равными себе. Однажды она задала нам написать какую-нибудь сказку, и моя понравилась ей так сильно, что она даже пригласила меня прочитать ее перед всем классом.

- Не пойду. Я стесняюсь...

- Зря стесняешься! У тебя талант, я прямо вижу. Ну ладно, сама прочитаю. Слушаем.

И она действительно прочитала ту сказку перед всем классом. Никому, разумеется, не было до этого никакого дела и отношение ко мне после этого не изменилось, но я начал пробовать писать какую-то фантастику, всякий бред про выдуманные миры, а также текстовые квесты к Космическим рейнджерам, но я постоянно все забрасывал, и так продолжалось вплоть до написания этой книжки.

Я мечтаю написать бестселлер, выпустить платиновый альбом, съездить в Акихабару, переехать в Аомори, да хотя бы просто пожить хоть один единственный месяц в отдельной квартире, насладиться тишиной и отсутствием любых внешних раздражителей, а потом уже можно будет спокойно исчезнуть. Я несовместим с внешним миром, все люди причиняют мне зло. Я мечтаю о покое, о том, чтобы все отстали от меня. Я ненавижу людей просто за то, что они существуют. Все они причиняют мне боль, без исключений. В мыслях я желаю всем смерти и имею на это полное право, ведь человек не несет ответственности за собственные мысли. Пока ты держишь свой гнилой рот на замке, не оскорбляя других людей, потому что иначе ты никак не способен самоутверждаться, их чувства, вкусы и ценности, - ты просто пример для подражания, главный идол человечества, Бог. Я устал жить в мире, полном бестактных, эгоистичных убожеств. Я устал жить в мире, в котором моим мечтам не суждено было сбыться, они не были достойны даже реквиема.

Я устал думать, поэтому заснул крепким сном.