2. Камаитати

Издавна перевал Саё-но Накаяма* близ Какэгава зовется жемчужиной провинции Тотоми*. Каждый проезжающий считает своим долгом полюбоваться красивым видом и оставить приношение в придорожном храме. Рассказывают, однако, что лет пятьдесят назад перевал этот пользовался дурной славой. «Вершины жизни моей!» — называл эти горы великий Сайгё*, и что же? Для многих путников горы эти стали вершинами смерти.
Не раз и не два находили в горах мертвые тела с ужасными ранами — у кого лицо разрублено, у кого шея, у кого грудь от плеча наискось. Похоже, будто стали они жертвами искусного мечника, убивающего с одного удара. Мастера из прославленных додзё*, глядя на эти раны, изумленно качали головой. Сначала пошли слухи о разбойнике-одиночке. Но заметили люди, что убийца ничего из имущества не берет, хотя случается ему отнять жизнь у богатого купца, толстого бонзы* или самурая не из последних. Все оставалось в целости: и тугой кошелек, и старинный меч, и четки из драгоценного хрусталя. Если что и пропадало, то винить в этом следовало тех, кто нашел и принес в деревню тело. Но подобные случаи были редки, потому что ограбить мертвого — значит, прогневать богов и будд.
Было, впрочем, кое-что потребное злодею с перевала. Женщин он не убивал, а лишал сознания и после того бесчестил, так что никто из них не видел, каков из себя насильник. Досужие люди сплетничали, будто он и миловидных юношей не пропускает, но неизвестно, сколько в том правды.
Как-то раз забрел в Какэгаву ксуриури в пестром кимоно. Направлялся он в провинцию Синано*, и путь его лежал через перевал Саё-но Накаяма. Сколько его ни отговаривали, вышел он из деревни один и направился в горы.
Осенью горы Тотоми тонут в сизой дымке. Жалобно кричат гуси, пролетая высоко в небе. Между столетних сосен пламенеют кленовые листья. Налетевший вихрь срывает их и уносит прочь. Коротка человеческая жизнь, и так же легко приходит ей конец, как листку, гонимому ветром.
Ксуриури шагал по тропе, а ветер становился все сильнее, завывал в верхушках сосен, и слышались в нем крики, стоны и плач. Верно, души погибших на перевале людей оплакивали свою горькую участь. От таких жутких звуков кровь стыла в жилах! Но ксуриури был не робкого десятка. Мигом снял с плеч свой дорожный ящик, скинул сандалии с ног и, взяв свой короткий меч, изготовился к бою.
Вихрем взметнулись сухие листья, глядь — посреди тропы стоит какой-то человек. По виду самый обычный самурай: платье на нем темно-синее, поверх него лиловое хаори* с гербами, черные хакама* с красноватым отливом заправлены в ноговицы*, как это в обычае у путников. На голове тростниковая шляпа, надвинутая низко, так что лица не видать. За пояс заткнуты два меча в ножнах из кожи ската.
Даже не подвязав рукава*, самурай выхватил длинный меч и напал на ксуриури. Не привык, видно, встречать достойного противника. Мастерство его во владении мечом было необычайно велико. С ним не отказался бы скрестить клинки даже Миямото Мусаси*! Но ксуриури уворачивался ловко, ножнами меча удары отражал, прыгал из стороны в сторону, как белка, и по всему выходило, что не будет он легкой добычей.
— Откуда у бродячего торговца подобный меч*? — заговорил вдруг самурай. Глаза его сверкнули из-под шляпы, как два огонька. — Прекрасный образец айкути танто*, школы Таима*, если не ошибаюсь. Владелец такого меча — человек необычный.

— К сожалению, владелец его не совсем человек, — учтиво отвечал ксуриури, оставаясь, впрочем, настороже.

— Никак не пойму, что ты за птица такая. И не человек, и не ёкай. Парень, а смазливый, как девчонка, и оби* завязываешь по-женски.
— Я всего лишь ксуриури.
— Зачем же ты, ксуриури, носишь меч, если клинка не обнажаешь? Надеешься справиться со мной голыми руками?
— Клинок этот служит только против мононокэ.
— Ну тогда для него самое время, — сказал самурай, отбрасывая шляпу.
Вот диво — уши у него были мохнатые, полон рот острых зубов, и желтые круглые глаза. Нетрудно было узнать в нем камаитати*, принявшего вид человека.
— О-о, — протянул ксуриури, ничуть не удивленный. — Теперь мне известен облик мононокэ. Но этого недостаточно. Чтобы обнажить меч Таима, должны быть известны истина и причина*.
— Вправду, необычный ты человек! — ухмыльнулся ёкай и набросился на противника с удвоенной силой.
Ксуриури взмахнул рукавом, и перед ним, будто щит, взметнулся целый рой листков со священными именами*. Но ёкаю все было нипочем. Несколько сверканий клинка, и листки превратились в безобидные клочки бумаги. А он все наступал, теснил противника, забавлялся с ним, не нанося смертельного удара. Вот лезвие рассекло полу пестрого кимоно, а вот рукав распороло, и на ткани выступили пятна крови. Рука у ксуриури дрогнула. Пошатнулся он, оступившись, и ёкай ударил его в голову тупой стороной клинка*.
Очнувшись, ксуриури понял, что пояс на нем развязан, узкие штаны стянуты до колен вместе с фундоси*, и похотливый ёкай имеет его, как мальчика из веселого дома, перекинув через ствол поваленного дерева. Он вздрогнул от боли, но сопротивляться не стал. Наоборот, изогнулся в талии и бедрами задвигал, стараясь доставить насильнику удовольствие.
Камаитати был озадачен. Прежде жертвы его кричали и отбивались, а иные и теряли сознание от ужаса, так что предаваться утехам с ними было все равно что с деревянными куклами. Но ксуриури, по всему видать, не впервые вкушал мужской любви и предавался этому занятию с известной охотой. Распаленный камаитати разошелся не шутку, так что ксуриури уже стонал и вскрикивал непритворно.
Кончив любовную игру, камаитати поднялся, завязывая пояс хакама, а ксуриури простонал томно:
— Экий вы горячий кавалер! Жаль, что такой пыл понапрасну пропадает в лесной глуши. Что же вы так торопитесь меня покинуть?
Самый искушенный мужчина не устоит против подобного кокетства. Что уж говорить о ёкае, даже в столице никогда не бывавшем! Преисполнившись любовного томления, перекинул он ксуриури через плечо, другой рукой подхватил его вещи и вихрем перенесся в заброшенный храм неподалеку, служивший ему жилищем. Там любовники сплелись в страстных объятиях, не смыкая глаз ни на минуту. Ёкай совершенно потерял голову, не в силах налюбоваться на изящные плечики ксуриури и тонкую талию. В пылу страсти оставлял он на белой коже кровавые раны и укусы. Ксуриури вскрикивал и вздыхал притворно:

— Ах, пощадите, вы меня совсем заездили!

Но на деле только теснее прижимался к любовнику и скоро довел его до полного изнеможения. Камаитати не заметил даже, как в любовной горячке выболтал свой секрет: как три года тому назад вселился в самурая, проходившего через перевал.
Громко щелкнула зубами обезьянья голова на мече Таима, свидетельствуя, что истина найдена! В тот же миг ксуриури выхватил листок о-фуда, прилепил ёкаю прямо на лоб и, сложив особым образом пальцы, шепнул: «Кай!»* Тот взревел, заметался и внезапно будто бы разделился надвое: смутная тень метнулась прочь в кружащемся вихре, а на полу остался лежать обыкновенный человек в нижнем кимоно с распущенным поясом. Был это мужчина лет тридцати пяти, с красивым лицом, которое, впрочем, носило отпечаток склонности к любострастию и распутству. Придя в себя, он рассказал, что его зовут Исихара Дзаэмон, и родом он из деревни Касивабара в провинции Синано.
— Спасибо, что избавил меня от мононокэ! Должен я теперь тебя отблагодарить... — сказал игриво Дзаэмон и засунул руку ксуриури под одежду.
Но ксуриури ловко ускользал, дразня самурая мимолетными прикосновениями, и говорил так:

— Вы же не хотите, Дзаэмон-доно, чтобы мононокэ нам помешал! Чтобы справиться с ним, должна быть известна причина, по которой он в вас вселился. Что случилось три года назад на этом перевале?

Мало-помалу выведал он у Дзаэмона правду. Оказалось, что самурай влюбился без памяти в жену своего друга Араи Кэндзабуро. Когда они вместе проходили через перевал, Дзаэмон убил Кэндзабуро и надругался над женщиной. В то же мгновение потерял он человеческий облик и, став камаитати, совершил еще множество ужасных злодеяний, о которых теперь не мог вспоминать без содрогания.
— Клинок Таима может покинуть ножны! — раздался нечеловеческий голос, как будто заговорила обезьянья голова на мече ксуриури.

Волшебный меч взлетел в воздух, прямо над раскинутыми руками ксуриури. Несмотря на беспорядок в одежде и следы любовных услад по всему телу, выглядел он грозно — будто легендарный охотник за демонами. А потом — чудеса, да и только! — ксуриури исчез, а вместо него появилась золотая фигура с белыми волосами. Когда пришелец обнажил меч Таима, не обычный клинок показался на свет, а будто бы огромный язык огня. Выскочил тут, откуда ни возьмись, камаитати — демон-горностай с острыми, как серпы, когтями. Завязалась битва, за которой человеку невозможно было уследить глазами. Только мелькал клинок, белые волосы развевались, и стены тряслись, будто под ударами тайфуна. Завизжал камаитати, получивший смертельный удар, и наваждение исчезло. Остался только обессиленный ксуриури да меч в ножнах.

Дзаэмон был немало изумлен, но не испуган, потому что происходил из старинного самурайского рода, и страх ему был неведом. Да и чего бояться человеку, столько лет служившему вместилищем кровожадному мононокэ! Напоил он ксуриури сакэ и, не дожидаясь, пока тот придет в себя, снова увлек на ложе. И не отпустил, пока не выразил ему свою благодарность не менее трех раз, а может, и более.
Наутро отправился каждый своей дорогой: ксуриури — в Синано, а Дзаэмон — в Какэгаву, и не раз каждый из них оглянулся, унося с собой воспоминания о проведенной вместе ночи. А перевал Саё-но Накаяма с тех пор стал безопасен для путников.
Однако, как известно, небо не прощает дурных поступков, и воздаяние настигнет человека, куда бы он ни отправился. Так и Дзаэмон недолго наслаждался вольной жизнью. В Эдо узнали его и схватили по обвинению в убийстве Кэндзабуро. Были все глубоко тронуты, что преступник запираться не стал и полностью раскаялся в содеянном. Однако приговора было не изменить, и вот, вчера живой человек, сегодня стал он росой на траве в Судзугамори*. Рассказывают, что принял он свой конец мужественно, ничем не омрачив последних минут, и многие дамы и даже юноши плакали, сожалея, что такой красивый мужчина должен покинуть бренный мир.