Жара.

«Дождь идет!

Но ведь это кажется, что идет,

А на самом деле

Дожди уходят...»

Станислав Сущевский

С затянутого серыми тучами неба падали свинцовые капли дождя — его осколки.

Тим задумчиво глядел на капли, стекавшие по окну поезда. Взгляд остановился на темно-карих глазах. На винно-красных, если приглядеться. Но никому не интересно смотреть в глаза, а тем более в них всматриваться.  Тим считал, что оно и к лучшему в его случае.

Было слышно протяжное посапывание старика, спавшего на втором ярусе кровати. Раздраженно рыкнув, парень вытащил плеер и, надев на макушку наушники, включил музыку на полную мощность.

"Rape me

  Rape me, my friend

  Rape me 

  Rape me again."

Впервые за долгое время они сменят место жительства. Из Лондона в  какой-то вонючий ...... Хотя в сравнение со первым, пожалуй, ничего не идет. Чем больше город -- тем он отвратительнее. Парадокс. 

На самом деле было абсолютно плевать. Ничего его не держало совершенно нигде. Разве не чудесно? Потому что чувство порождает желание удержать, а желание удержать -- иллюзию бесконечности, незыблемости. Как известно, ничто не вечно. Но людям этого никогда не принять. 

Именно поэтому они и молятся. Потому что человеческое непомерно раздутое эго просто не силах принять того, что после смерти все, что от них останется -- морская пена, прах и куча отходов. Так тяжело смириться с тем, что ты всего лишь песчинка в необъятном галактическом пространстве. 

Кто-то коснулся плеча Тима, и тот слегка вздрогнул. 

-- Чай бу-удете? -- Продавщица вскинула нарисованные темно-зеленые брови, совершенно недовольная. Накрашенные ярко-красной помадой губы изогнулись, обнажая серебряные зубы.

В ответ Тим, сперва вновь включив плеер, бросил небрежно: 

-- Не будем. 

"I'm not the only one 

  I'm not the only one..."

Воспоминания переносятся далеко в прошлое. 

"В него будто бес вселился!"

"Этот ребенок опасен!"

Одиннадцать человек за полчаса. Он и сам не понял, что это была за вспышка. 

"Твоя мамка шлюха!"

Дворовой Пес -- гроза всей школы, в свои 14 достигавший ростом почти двух метров. Валяется на полу, визжащий, словно свинья, с расквашенным в кровь носом.

"Rape me

  Rape me, my friend"

Внезапно, небо озарилось радугой, а тучи прояснились. Бисное небо на миг заиграло нежной голубизной.

Отвратительно. Тошно. 

Тим вспомнил, как их чокнутый физик, рехнувшийся после смерти сына, стоял посреди класса и со словно бы целлулоидной улыбкой, замершей на физиономии, пел: 

"Ясное не-ебо -- тухлое не-ебо....ясное не-бо -- тухое не-ебо"

Самое пошлое, самое неискреннее и лживое, что может быть на этой Земле -- вера. Надежда. Они -- побочные эффекты самооценки. Будь то высокой, будь то низкой. Люди слишком много думают о себе, вместо того, чтобы бы просто думать. А в идеале, не думать вообще. Просто жить. Просто как-то безболезненно, максимально тихо, невзрачно и спокойно прожить эту жизнь. Вернее, пережить ее. А дальше -- расплата за все страдания: вечность несуществования. Вечность отсутствия. Вечность небытия. 

Не это ли вознаграждение? 

Рубцы на запястье, прикрытые черно-красным вязаным браслетом -- отголоски некогда существовавших веры, надежды, и, самооценки соответственно. Это была ошибка, которой больше никогда не свершится. 

Вновь тык в плечо. 

На этот раз это был проснувшийся старик. Тим возмущенно приподнял один наушник  и уже было собирался возмутиться, однако тот опередил его: 

-- Наша остановка. Вставай. 

Отец Тима, Генри Вестерфут, сухопарый мужчина средних лет, -- поправив очки-полумесяцы на переносице, склонился над пусть и заношенными, но старательно начищенными штиблетами и стал завязывать шнурки. Обрюзгший живот свис. 

Юноша, при виде папы, злобно хмыкнул. 

-- Скорее, чего сидишь! 

Такой весь добренький трудяга вдов, вызывавший снисхождение у окружавших его людей, -- от своего сына он получал только лишь презрение и ненависть. Тим считал, что видел его насквозь. 

Мама погибла из-за него. Из-за него он родился на свет. Из-за него им приходилось скитаться по этому гребаному свету. Из-за него на его руках остались рубцы.

Вышли. 

Тим оглядел горизонт. Это точно их остановка? Вокруг не было абсолютно никакой недвижимости -- только заснеженное поле и высохшие деревья. 

-- Деревня дальше, -- догадавшись, о чем думает сын, произнес мистер Вестерфут. -- Пойдем. 

И какого лешего их высадили тут? Неужто нельзя было выйти прямо в деревне? Тупые существа. 

Наконец-то отец с сыном добрались до дома. Это был трехэтажный древний домишко, находившийся на окраине деревни. Казалось, словно доски, уже изъеденные термитами, -- прогнили насквозь чем-то зловещим. 

Внутри хибары, на удивление, было довольно-таки приемлемо, несмотря на толстый слой пыли, лежавший абсолютно на всех поверхностях старой хаты. Гостиную освещала одинокая позолоченная люстра, а прямо под ней стоял длинный черный стол. Видно, раньше здесь жило большое семейство. Второй этаж представлялся антресолью, на котором были три двери. 

На третьем была мансарда. Совершенно запыленная и беспризорная. Тим тут же принял решение, что поселится здесь. С двухскатного потолка свисала очередная позолоченная люстра, на которой мигала всего одна лампочка. На стене фасада было небольшое окно: мутное и грязное, как и все здесь. По потолку вниз, до самого паркета, протянулось какое-то черное пятно, -- сажа, по-видимому. Что-то под ногой Тима треснуло. Стекло. Вытащив осколки, впившиеся в подметки, юноша выглянул в окно и увидел толстую зигзагообразную ветвь, грозную, измученную паразитами, зловещую. Она словно бы так и норовила выбить окно.

-- И сколько мне придется здесь жить? -- спросил парень сам у себя, но со стороны могло показаться, будто он обратился к ветви.

Ему было интересно не то, сколько ему придется жить здесь, в этой деревне. Ему было интересно, сколько ему вообще осталось существовать на этой планете. 

Что ж, поживем-увидим.