Глава 25

— Какого чёрта я узнаю это от Харриса, а не от вас?! За что, седьмое пекло, я вам вообще плачу?!

Дворники яростно скребут по лобовому стеклу, тщетно борясь с дождём, пока чёрный «Роллс-Ройс» мчится сквозь ночной город. За рулём — Магнус. Стискивает челюсти так, что болят виски. А напряжённый голос адвоката Чарльза Смита звенит из динамиков машины:

— Мистер О'Доннел, это грубейшее нарушение. Защиту не уведомили — ни ордера, ни постановления... Мы уже подаём экстренную жалобу.

— Кому это вообще нужно? — Даррен на пассажирском сиденье устало трет пальцами переносицу. — Переводить Уилла в больницу посреди ночи...

— Вопрос хороший, — вмешивается второй юрист, бета Рэй Финнеган. — Кто-то намеренно затягивает процесс. Диагноз «невменяем» — козырная карта. Он отменяет всё. Не позвони вам Харрис, утром мы бы просто получили уведомление о переводе и справку от психиатра, подписанную задним числом.

Из груди Магнуса вырывается рык.

Мокрый асфальт вибрирует под колёсами. Город спит. Даже неон бессонных баров погас, как будто в предчувствии чего-то дурного.

— Мы уже едем, — доносится голос Чарльза. — Встретимся у контрольно-пропускного пункта. И, пожалуйста, мистер О'Доннел... не предпринимайте поспешных решений. Это может только навредить.

Фары выхватывают из темноты фасад здания. Серый, глухой, как могильная плита, без окон на первом этаже. За забором с колючей проволкой — тень сторожевой будки. У высоких ворот — двое охранников в бронежилетах.

Здесь не лечат. Здесь прячут.

Тормоза визжат, когда Магнус резко останавливается. Хлопок двери — и вот под ногами шуршит гравий, дождь проникает сквозь ткань одежды, а лёгкие болят от холодного ночного воздуха.

— Без лишнего шума, Магн, — бросает Даррен, вылезая следом. — Умоляю.

Однако альфа уже не слушает. В два шага подлетает к охраннику.

Плечи напряжены, как перед броском. Пальцы готовы сомкнуться на чужом горле.

— Я хочу увидеть Уилла Макларена. Где он?

Охранник поднимает глаза — равнодушные, пустые.

— Это учреждение закрытого типа, — отвечает он. — Информация о пациентах не разглашается. У вас есть пропуск, сэр?

— Я — его истинный. Его увезли незаконно.

— Вам запрещено входить. Отойдите от ворот.

Появившийся рядом Даррен быстро вытаскивает телефон.

— Мы на месте, — говорит он в трубку. — Да, не пускают. Ждём.

Магнус делает несколько шагов назад — и замирает. Или он сошёл с ума, или укус, оставленный Уиллом на его шее, правда начинает жечь.

Инстинкт толкает Магнуса в сторону — туда, где угол обзора шире. Где видно, как в глубине двора вспыхивают фары.

Под гул дождя и мерное жужжание мотора медленно выкатывает тёмный фургон — санитарный транспорт. Матовые стёкла, крепкая решётка на задней двери. Он сворачивает к служебному въезду сбоку.

— Магн? — хмурится Даррен.

Но Магнус уже идёт. Как будто ведомый странной силой и жжением в «метке». Не к самому забору — ближе к углу, откуда можно разобрать очертания фигур.

Двери фургона открываются. Несколько альф в чёрной униформе выходят наружу, и Магнус задерживает дыхание, когда различает знакомое уставшее лицо — Харрис.

Харрис, который должен везти Уилла.

Сердце замирает. А потом принимается отбивать бешеный ритм, едва из машины появляется ещё один силуэт. Угловатый и худой. С руками, туго стянутыми наручниками, и опущенной головой.

Магнус знает этот силуэт. Каждое его движение. Каждую родинку на бледной коже.

И вдруг — кровь вскипает в венах.

Уилл поднимает голову. Их взгляды сталкиваются. И голубые, будто небо ранней весны, глаза смотрят на Магнуса, полные безысходности и ужаса.

— Магнус?! — звучит из-за решётки. И в ту же секунду — оба бросаются вперёд.

К забору. Один изнутри, другой — снаружи. Как будто это может что-то изменить.

Вырваться невозможно, но Уилл делает это. Срывается с места, увертывается от хваток охранников, на мгновение застигнутых врасплох.

— Держите его! — раздаётся крик.

Один альфа хватает Уилла за плечо, второй — за запястье. Омега сопротивляется. Брыкается, как пойманный в капкан зверь, пытается ударить, укусить. Но к нему подлетают ещё двое.

— Пустите его! — ревёт Магнус, впиваясь в решётку. — Ублюдки! Не смейте! Не прикасайтесь к нему!

Пальцы срываются с мокрого металла. Всё что остаётся Магнусу — стоять и смотреть, как Уилла держат уже вчетвером, пока из дверей больницы вылетает человек в белом халате. Слишком худощавый для альфы, слишком рослый для омеги. Бета. Со шприцом в твёрдой руке.

Мгновение — и игла вонзается в шею.

Уилл обмякает не сразу. Ещё несколько секунд бьётся от ярости и страха. Борется. Как боролся всю свою жизнь.

Но укол сильнее. Колени подкашиваются и, не подхвати омегу охранник, он бы рухнул на землю лицом вперёд.

— Уилл! — крик Магнуса рвёт ночную тишину.

Ещё пара санитаров выбегают из здания, торопливо ставят носилки и помогают переложить на них тело. Безвольное, безжизненное.

— Сэр, отойдите от ограждения! — сзади гремят тяжёлые шаги. — Немедленно! Иначе мы применим силу!

— Магнус! — Даррен подлетает со спины, впивается в локоть. — Хватит. Прошу.

— Отвали, — цедит тот сквозь зубы.

— Адвокаты уже здесь. Если ты что-то натворишь — всё станет ещё хуже. Хочешь, чтобы его снова увезли? Чтобы ты даже не знал, в каком он городе?

Магнус не говорит ни слова. Только сильнее цепляется за решётку — до побелевших костяшек, до онемевших пальцев.

Сколько страха было в глазах Уилла. Сколько ярости.

Он не сломался.

— Последнее предупреждение! — рявкает охранник. — Отойдите от забора!

— Адвокат Чарльз Смит, — сзади раздаётся спокойный голос. — Моего подзащитного привезли сюда незаконно. Боюсь, вам придётся нас пропустить.

Чарльз появляется, как тень из дождя. Длинное пальто прилипает к ногам, одна рука держит зонт, вторая — портфель с бумагами. На лице — ничего, кроме сухой, почти ленивой вежливости.

Рядом стоит Рэй Финнеган. Высокий, худощавый, как все беты, будто собранный из металлических прутьев. Глаза — острые, сощуренные, как у хищной птицы, подмечающие каждую деталь.

— У меня приказ, — бурчит охранник. — Никого не впускать.

— А у меня — Конституция, — безмятежно отвечает Чарльз. — Уильяма Макларена доставили сюда без уведомления стороны защиты. Это прямое нарушение его прав. Так что я бы на вашем месте открыл ворота.

— Это спецобъект! Адвокаты тут не указ.

— Тогда мы фиксируем отказ в допуске. Надеюсь, вы осознаёте, что это будет фигурировать в отчёте.

— Хоть в «Таймс» отправьте, — огрызается охранник. — У меня приказ. Никого. Ни с мандатом, ни с орденом, ни с чёртом за плечами.

На секунду — тишина. Только дождь, барабанящий по капоту стоящих поблизости машин.

— Хорошо. — Ветер выворачивает зонт Чарльза, когда тот коротко кивает.

Будто только того и ожидая, Финнеган достаёт телефон. И, включив камеру, принимается неспешно обходить охранников.

— Вы что творите?! — рявкает один. — Здесь нельзя снимать!

— Попробуйте отобрать, — вежливо предлагает бета, не отрывая взгляд от экрана. — Я запишу и это.

— Мистер О'Доннел. — Чарльз указывает в сторону машин. — Предлагаю сесть и поговорить.

— Нет. — Магнус стискивает челюсти. — Я не оставлю его. Он там.

— А вы — нужны ему здесь. На свободе. И, желательно, без воспаления лёгких

Только тогда Магнус осознаёт, как дрожит. Словно очнувшись, замечает: промокшая до нитки одежда облепила тело, ботинки чавкают от воды, онемевшие пальцы не слушаются.

Сбоку — злой как чёрт Даррен кутается в пальто, тщетно пытаясь спрятать нос в воротнике. Выглядит так, будто его только что выловили из Атлантики и не удосужились просушить.

Томас будет в бешенстве.

Он вообще чудом отпустил Даррена сюда. Сам уже тянулся к куртке, но омега отрезал так, как умеет только он:

— Мне не нужно, чтобы два съехавших с катушек альфы подожгли больницу! Если Магн сорвётся — а он сорвётся — хоть кто-то должен дать ему по башке. Так что заткнись, Алабай, и топай к детям.

Жаль. Сейчас бы Магнус не отказался от поддержки бывшего морпеха. А ещё — от канистры бензина и коробки спичек.

Стук дождя глушит шум мотора. Салон залит мягким янтарным светом приборной панели, но даже в тепле машины Магнуса всё равно пробирает до костей.

— С завтрашнего утра в дело войдёт Верховный суд, — сообщает Чарльз. — А вечером — парламентская комиссия по правам задержанных. Я сам позвоню министру. Но сейчас, мистер О'Доннел, — он поднимает глаза, — вы едете домой. Чтобы все увидели: вы не тот, кто орёт у забора и лезет в драку с охраной.

— А он именно такой, — фыркает Даррен себе под нос.

— Помните, каждое ваше слово будет использовано против Уилла, — говорит Финнеган. — Особенно, если дело дойдёт до суда с присяжными. Образ — ключевой фактор.

— Надо разжечь шум в прессе, — задумчиво произносит Чарльз. — Омегу незаконно запирают в психбольнице... Это скандал. Люди любят скандалы. Но нужна не просто новость. Нужна история. Настоящая. Личная.

— Хотите, чтоб я плакался о своей трагичной любви? — Магнус скрещивает руки на груди. — Перед этой стаей падальщиков с микрофонами?

— Простите, мистер О'Доннел. — Чарльз выдавливает вежливую улыбку. — Но вы — не совсем тот, кого публика захочет слушать. Как уже сказал Рэй — каждое ваше слово могут обернуть против вас. А значит — против Уилла.

— Ага, нечего было сжигать полгорода, — хмуро бубнит Даррен.

— Всего одно здание, — бросает Магнус.

— И весь квартал заодно... А если Томас? — омега смотрит на адвокатов. — Это, как никак, родной брат Уилла. Идеальный отец, примерный гражданин. — Он переводит взгляд на Магнуса. — В отличие от некоторых.

— Пошёл к чёрту.

— Томас — неплохой вариант, — отвечает Чарльз. — Но не идеальный.

— По статистике, — подхватывает Финнеган, — общество сильнее сопереживает омегам. Лучше, если выступит кто-нибудь из них. Особенно тот, кто сам прошёл через что-то подобное.

Магнус криво усмехается:

— Дар, ты у нас, вроде бы, омега. Твой выход.

— Рехнулся?! Меня ненавидят так же, как тебя! И вообще, полгорода до сих пор думает, что я бета.

— Это правда, — Финнеган кивает. — Среди моих знакомых бет вы всё ещё образец для подражания.

Внутри машины — напряжённая тишина. Только дождь, барабанит по крыше, стекает по стёклам, будто торопится стереть всё, что случилось за эту ночь.

— Подождите, — Даррен резко выпрямляется. Глаза распахнуты, пальцы впиваются в край сиденья. — Чёрт, ну конечно.

— Что? — настораживается Чарльз.

— У нас ведь уже есть один, — губы омеги растягиваются в кривой усмешке, — кумир бедных и униженных.

— Что? — теперь хмурится Магнус.

— Забыл? Благодаря кому тебя недавно предала половина клана?

— Нет, — отрезает альфа. — Ты свихнулся? Только не он.

Финнеган приподнимает одну бровь:

— Вы говорите про вашего мужа?

— Бывшего мужа!

Хочется разбить окно. А ещё лучше — голову Даррена. Который выглядит сейчас таким счастливым, будто изобрёл чёртово лекарство от рака.

— Он умеет заговаривать зубы, — не унимается омега. — Толпа за ним шла.

— Да. Против меня.

— А ещё он тоже жертва Харта.

— Это называется «соучастник»!

— Харт его чуть не прикончил.

— Вообще, идея неплохая, — Чарльз задумчиво трёт подбородок. — Людям плевать на детали. Им важна эмоция. А тут эмоций предостаточно... Пресса оторвёт с руками.

Эмоции? Пресса?

Магнус всегда предпочитал пулю в висок — слову. Даррену понадобилось почти десять лет, чтобы научить его хотя бы притворяться.

И всё же...

Сейчас никто не видит в Уилле человека — только сломанную игрушку мафии.

Общество жаждет крови. И если до Магнуса им не дотянуться, то шея Уилла как раз очутилась на гильотине.

И будет отрублена за его, Магнуса, грехи.

— Это бред... — запустив пальцы в волосы, Магнус сжимает их, пока в глазах не вспыхивают звёзды. — Он мой бывший. И будет защищать моего... нынешнего?

— А это, — Даррен неуверенно дёргает плечом, — образ крепкой современной семьи.

— Седьмое пекло...

Значит, Эммет. Снова. Проклятие, что Магнус навлёк на себя сам.

Ещё пятнадцать лет назад. Когда тот был едва созревшим омежкой из клана Нортонов. Вражеского клана. Который прежний босс Магнуса — Джордж Салливан — вырезал почти подчистую.

От Дублина остался лишь пепел. От Эммета — фамилия. Громкая и древняя. А Магнус — выскочка с улиц, пробивший себе дорогу кулаками — прекрасно знал, как люди клюют на звучные имена. Так что, стоило старику Салливану сыграть в ящик, Магнус взял власть в клане в свои руки, а Эммета — в мужья.

Потому что имя Нортонов — даже уничтоженных под корень — всё ещё звучало как знамя.

Всё ещё звучит.

— Ну и где он сейчас? — глухо спрашивает Магнус. — Едем туда.

Вместо ответа почему-то раздаётся тишина. А повернувшись к Даррену, Магнус видит только удивлённо округлившиеся глаза.

— Я без понятия, — отзывается омега. — Думал, ты знаешь.

Магнус ошарашено моргает.

Секунда.

Две.

— Ты же запер его в подвале, — сипло напоминает Даррен. — Когда вы все рванули за Уиллом. Ты... — он смотрит исподлобья, — ты вообще выпустил его потом?

Дождь ритмично стучит по капоту.

Финнеган тихо кашляет. Чарльз опускает взгляд.

— Мы что, — шепчет Даррен, — на целую неделю забыли его в подвале?

Челюсти Магнуса сжимаются:

— Я думал, ты его заберёшь.

— Я?! С двумя младенцами на руках?! Он твой муж!

— Бывший муж!

— Технически... — осторожно вставляет Чарльз, — он так и не подписал документы о разводе...

— Седьмое пекло! — Магнус сжимает виски. — Ладно... А Харрис? Он точно за ним не возвращался?

— Да чёрт его знает.

Ругнувшись сквозь зубы, Магнус косится на серые стены больницы. А затем, глухо рыкнув, торопливо вытягивает телефон.

***

Эммет просыпается в липком поту.

Волосы пристают ко лбу и шее. Футболка — к спине. До смешного большая, старая, насквозь пропахшая альфой.

Омеге требуется несколько мгновений, чтобы осознать где он.

В квартире грёбаного Глена Харриса. Самого принципиального — и занудного — человека, которого он когда-либо встречал.

Вокруг стоит непроглядный мрак, когда омега медленно садится на диване и проводит ладонями по лицу.

Рёбра ноют — не до конца сросшиеся. Лёгкие выворачивает от сухого кашля — неделя в подвальной сырости даёт о себе знать.

Харрис ворчал, что нужно в больницу. Но Эммет не сунется за порог, пока где-то там беснуется Магнус.

Это его третья ночь здесь. И каждый раз — один и тот же сон.

Железная дверь с грохотом распахивается, и в черноту подвала врывается горький запах полыни. Харрис. Вошёл туда, как хренов архангел в преисподнюю. Эммет даже не сразу понял, не бред ли это. Не галлюцинация ли от голода и боли.

Ноги едва держали. Возможно, Харрису пришлось нести его — он не помнит. Мир плыл, шаткий и чужой.

— Эмми плохо? — испуганный детский голос прорывает сонную пелену.

Потом — его опускают на мягкое сиденье. Ремень безопасности туго стягивает грудь. А пальцы вдруг сжимает чья-то ладонь — горячая и маленькая.

— Всё будет хорошо, — заверяет Лори. — Папа сказал, мы наконец-то возвращаемся домой.

Домой...

Слово, которое Эммет давно вычеркнул из словаря.

Он не помнит, как долго они ехали. Помнит только боль — в висках, в теле, под кожей. А ещё — крошечную ручку, что крепко стискивала его всё это время. Так искренне и наивно, как не держал руку Эммета никто и никогда.

Он родился в самый разгар Войны Трёх Кланов. Когда Нортоны — клан, возглавляемый его отцом, — были почти на последнем издыхании.

К семи годам Эммету уже было хорошо известно, как пахнет кровь. А к семнадцати — каково это: потерять всё, что ты имеешь.

Салливаны пришли быстро и жёстко — не оставляя ни шансов, ни свидетелей. Почти всех Нортонов вырезали. Оставшиеся в живых — перебежали к врагу. А Эммета выдали.

Как трофей.

Как доказательство капитуляции.

Как живую монету в чужой сделке.

И подложили под альфу, чьи руки были по локоть в крови его семьи. Альфу, нуждающегося в Эммете лишь как в породистой лошади. Ценной — только из-за родословной. Из-за рыжих волос — той самой «чистой» отметины Нортонов.

Волосы Эммет закрасил в первую же неделю после свадьбы.

Не мог больше смотреть в зеркало и видеть то жалкое подобие самого себя, в которое превратился.

— Тебе лучше? — тихо спрашивает кто-то, и Эммет вздрагивает, разлепляя веки.

Он в постели. Ноги свисают со слишком короткой кровати. Кругом — развешаны рисунки, плакаты, валяются книжки и игрушки.

— Где я? — голос оказывается безбожно севшим.

— В моей комнате, — гордо отвечает Лори.

Моргнув, Эммет ошалело таращится на маленького омегу.

Значит, не приснилось? Значит, Харрис правда за ним пришёл?

— Почему я голый? — Эммет опускает взгляд себе на грудь.

— У вас был жар. — Харрис появляется в дверях, принося с собой запах полыни. На лице — извечная каменная маска. Правда, сейчас чуть более смущённая, чем обычно. — Пришлось обтирать вас холодной водой и... Вот, — неловко объясняет альфа. — Как вы себя чувствуете?

Как? Так, будто его четвертовали, воскресили и четвертовали снова.

Так, будто перед глазами проносится вся грёбаная жизнь.

Ему пятнадцать — и он впервые видит в толпе фигуру Магнуса О'Доннелла. Громадного. Страшного. В рубашке, забрызганной кровью.

Тогда омега ещё не знал, что через два года будет стоять рядом с ним у алтаря. В белом, как саван костюме и в чужих грубых руках, из которых уже не вырвется.

— Я хочу развестись, — говорит Эммет, в день когда ему исполняется двадцать шесть.

Голос предательски дрожит. Колени тоже. И он ненавидит себя за это.

За то, что где-то в глубине до сих пор, как идиот, надеется: Магнус скажет «останься, теперь всё будет по-другому».

— Дар, я перезвоню, — отрывисто бросает альфа в телефон. Скользит по фигуре Эммета равнодушным взглядом. — Нет, ничего серьёзного. Просто мой муж решил показать зубы.

Он поднимается и подходит ближе. Медленно, как к зверю, которого давно приручил, но всё ещё держит на цепи. А затем опускает ладонь Эммету на шею. Не с нежностью. И не с грубостью. С привычной, ленивой уверенностью хозяина.

— Я что, запрещал тебе трахаться, с кем хочешь, Эмми? — голос ровный, почти скучающий. И от этого стынет кровь.

— Не в этом дело...

— А в чём тогда? Ты живёшь, как грёбаный аристократ. Спишь на шёлковых простынях. Ешь с золотых тарелок. Где сейчас твоя драгоценная родня, а?

— Я уеду, — с трудом выдавливает Эммет. — Очень далеко.

Магнус наклоняется ближе. Дыхание — горячее, тяжёлое — скользит по щеке, бьёт в висок, словно выстрел пистолета.

— Если меня кинет муж, — шепчет альфа, — все подумают, что со мной можно так обойтись.

Крепкие пальцы внезапно сжимают подбородок, заставляя поднять лицо.

— А ты, — рычит Магнус ему в губы, — правда веришь, что меня можно кинуть?

Нет. Никто не может кинуть Магнуса О'Доннела. По крайней мере — остаться после этого живым.

Как истинный Нортон, Эммет с детства презирал слабость. Должно быть, поэтому всегда тянулся к тем, кто был сильнее. Даже если эта сила ломала ему рёбра.

Иногда, по ночам, он ловил себя на фантазиях — диких, унизительных.

Что засыпает он не в своей ледяной постели, а на пропахших мятой простынях.

Что водит пальцами по глубоким шрамам, бугрящимся на чужой груди.

Что Магнус кладёт руку ему на плечо, и это не ощущается так, будто его дёргают за поводок.

— Лори, дай человеку отдохнуть, — строгий голос Харриса доносится, будто сквозь толщу воды.

И в следующий миг дышать становится легче. Потому Лори, сжимавший Эммета в не по-детски крепких объятиях, наконец отстраняется.

— Выздоравливай, — бормочет ребёнок и, положив потрёпанного пингвина ему на грудь, выскальзывает из комнаты.

Наверное, это тоже сон. Странный и бредовый. Потому что только во сне тёплая сухая ладонь Глена Харриса может опуститься Эммету на лоб.

Пальцы замирают у виска. Неуверенно смещаются к щеке, едва касаясь кожи.

— Проклятье... — бормочет альфа. — И что мне с вами делать?

Кровать прогибается — он садится рядом. Эммет слышит, как звякает ложка о стеклянный край. А потом уверенная рука аккуратно приподнимает его голову.

К губам подносят что-то металлическое, медленно вливают жидкость.

Омега морщится и кашляет. Пытается оттолкнуть, но рука не исчезает.

Вкус — горький, как смерть. Какой отравой Харрис его поит?

— Вы хуже Лори... — альфа тяжело вздыхает. Всё так же держит за затылок. И будто невзначай поглаживает большим пальцем по скуле. — Надо выпить. Давайте.

Сердце сбивается с ритма.

Глаза всё ещё закрыты, но тело Эммета знает, кто перед ним.

Не Магнус.

Не Харт.

Не боль.

Не страх.

Что-то другое. Тихое, надёжное, но оттого — пугающее сильнее, чем удар ножом между лопаток.

— Всё, — наконец-то шепчет Харрис. — Спите.

И впервые за многие-многие ночи Эммет отключается. Без снов и мыслей. Только чёрная, густая пустота, в которой внезапно оказывается не страшно.

За окном уже светло, когда веки снова приоткрываются.

Тишина звенит в ушах. Ни голосов. Ни шагов. Только его собственное дыхание и глухая пульсация в висках.

Босые ступни соскальзывают на пол — на тёплый, пушистый ковёр.

Эммет моргает.

На ковре — пингвины. Уродливо милые. Какие-то в шапках и шарфах, какие-то в солнцезащитных очках и широкополых шляпах.

Эммет фыркает:

— Я в цирке...

Ноги всё ещё дрожат, пока он, держась за стену, выходит в коридор.

Пахнет чем-то жаренным и сладким. Масло, ваниль, корица... Почти как в детстве, если бы оно у него было.

Крошечная кухня утопает в солнечных лучах. Глаза слезятся, даже не сразу разбирают Лори, сидящего за столом.

Сонный, лохматый, тот тычет в экран планшета так сосредоточенно, будто решает судьбу Вселенной.

У плиты — Харрис. Извечная чёрная рубашка уже на нём. Хотя тёмные волосы ещё взъерошены, будто он только вылез из постели.

Горло вдруг пересыхает. В этой небрежности — что-то слишком личное. Будто перед Эмметом случайно приоткрылась чужая спальня. Смотреть — стыдно. Но и отвернуться — как-то жалко.

Рукава рубашки закатаны, и солнце скользит по чуть загорелой коже, по крепким предплечьям, сухим, жилистым запястьям. Ловко держа сковородку, Харрис — брови Эммета ползут вверх — выливает на неё жидкое тесто и, пару секунд погодя, переворачивает идеальный круглый блин. Спокойно, уверенно, будто делает это каждое утро.

— Эмми! — уши закладывает от радостного вопля.

В следующий миг Эммета почти сбивают с ног. Лори врезается в него со всей детской мощью и крепко, обняв за талию, прижимается щекой к груди.

Становится жарко.

От сладковатого запаха сливочного масла. Чужих искренних объятий. И взгляда Харриса, ощутимого так сильно, что кожа Эммета покрывается испариной.

— Вам лучше? — спрашивает альфа. Странно дёргается, словно порывается подойти, но тут же удерживает себя на месте. — Садитесь завтракать. Я не знаю, когда вернусь. А нам всё-таки было бы хорошо поговорить.

— Сегодня нет школы, — вдохновлённо сообщает Лори, по-прежнему удерживая омегу в своей хватке. — Давай сделаем пиццу?

— Никакой пиццы, — отрезает Харрис. — В холодильнике — курица и броколи. Эммет, проследите, чтобы брокколи он съел полностью.

— Я, конечно, недолюбливаю детей, — тянет тот. — Но не настолько.

— Не переживай. Я знаю, где папа прячет шоколадки, — заговорщицки шепчет Лори, и Эммет тяжело вздыхает:

— Лучше бы ром...

А он бы правда пригодился. Потому что с тех пор проходят три дня. И каждый из них начинается с того, что Эммет просыпается в липком поту и долго таращится в потолок, пытаясь унять срывающееся сердце. Затем плетётся в ванную, умывается ледяной водой — но тревога не уходит. Просто прячется где-то глубоко под кожей.

Так же, как сейчас. Когда он привычно вскакивает посреди ночи. Но на этот раз, по пути в ванную, замечает ещё кое-что.

На вешалке нет пальто. Того самого, тяжёлого чёрного пальто Харриса, ставшего за последнее время таким раздражающе привычным.

Эммет замирает. А потом думает лишь секунду, прежде чем направиться к спальне Лори и осторожно заглянуть за дверь.

Ребёнок мирно сопит, свернувшись в клубок. Но «постель Харриса» — тонкое одеяло и продавленная подушка — одиноко валяется на полу.

Где он, чёрт возьми? Что подорвало его в три часа утра? Работа?

«Или омега», — шепчет голос в голове.

Зайдя на кухню, Эммет распахивает окно. Высовывается наружу и закуривает сигарету.

Надо же, капитан не успел их спрятать... Значит, точно спешил.

«Значит, точно омега», — усмехается Эммет сам себе.

А чего он, собственно, удивляется? Харрис — взрослый, здоровый альфа.

Здоровый во всех смыслах. Уж это Эммет вчера прекрасно понял, когда случайно зашёл в ванную без стука.

Харрис стоял спиной. Вода стекала по лопаткам, пояснице, исчезая где-то в изгибе позвоночника.

Нет, это уже даже смешно.

Опять душ.

Опять их только двое.

И опять щёки Эммета вспыхивают жаром.

Слава богам, на этот раз он хотя бы был полностью одет. А вот Харрис... Харрис успел прикрыться только ладонью.

Мозг завопил «не смотри», но глаза Эммета успели зацепиться. За капли, сбегающие по коже, за рельеф мышц — чёткий, будто выточенный из грубого камня. За ту самую дорожку волос, что начинается на груди и уходит вниз.

Порыв ледяного ветра — как пощечина. Приводит в себя и отрезвляет.

Эммет снова на кухне. Один. С сигаретой в замёрзших пальцах.

Наверное, у Харриса и правда свидание. А когда ещё, если не ночью? Ведь днём — работа, которая не знает ни графиков, ни выходных. Вечная гонка. Постоянное хождение по краю, где один неверный шаг — и ты больше не капитан, а сводка в утренних новостях.

Конечно, хочется забыться. Утонуть в объятиях кого-то тёплого, с кем просто и легко. Кто не язвит и не тащит за собой груз прошлого, как похоронный венок.

Эммет никогда не был тем омегой, к которому альфы бежали за теплом и простотой.

Слишком острый, жёсткий. Истинный сын своего отца, Эйдена Нортона. Главы клана, где мягкость приравнивалась к смерти, а чувства были роскошью, недоступной даже во сне.

В семь лет рядом с подушкой Эммета лежал отнють не плюшевый пингвин. А подаренный отцом старый добрый «Вальтер» с полным магазином пуль.

Любимый ствол Эммета до сих пор.

Он сам — альфа, заточенный в чужом слабом теле. И его предпочтения в постели — прямое тому доказательство.

Эммета тянуло к разным: альфам, бетам, омегам. Но последние — опасно возбуждали.

Природой, что не вторгается, а принимает. Мягким телом, сладким запахом. Тем, как дрожали и выгибались под его ладонями.

С ними он ощущал собственную власть — пусть и всего на одну ночь. Брал, что хотел, и уходил. До рассвета. До того, как кто-то решит, будто имеет на него право.

Так было всегда. Пока однажды он не посмотрел в глаза омеге, который не прогнулся.

Который оказался истинным его же мужа.

Уильям.

Уилл...

С ним Эммет не чувствовал себя сильным.

С ним он просто — чувствовал.

Видел самого себя в отражении в его зрачках. Того семнадцатилетнего Нортона, проданного как товар, заложника во вражеском клане. С каштановой краской на рыжих волосах, но упрямо выпрямленной спиной. Потому что отец говорил: «согнуться — значит умиреть».

Но с Уиллом он будто мог позволить себе ссутулить плечи. Откинуть в угол пистолет, сбросить маску и просто быть. В тишине и смятых простынях. Заснуть в тепле чужого тела и проснуться от дыхания на коже.

Словно Магнуса никогда не существовало.

Словно Эммет никогда не совершал всех своих ошибок.

Щелчок замка разрезает тишину.

Омега замирает. Не сразу даже осознаёт: входная дверь открылась. Кто-то вошёл в квартиру.

Ковёр глушит шаги, когда Эммет выглядывает в коридор. Прислоняется к стене и, застыв в полумраке, смотрит.

На то самое чёрное пальто — теперь вымокшее до нитки, капающее на деревянный пол.

На широкую спину и плечи — напряжённые, уставшие. Наверняка, каменные на ощупь.

Харрис опирается ладонью о дверь, опускает голову и вжимается лбом в деревянную панель.

Раздаётся тяжёлый вздох.

Так не вздыхают после свиданий. По крайней мере, после удачных...

— И где вы пропадали? — звучит резче, чем хотелось бы. Хоть Эммет и старался изобразить безразличие.

— Вы не спите?.. — альфа быстро оборачивается. Только сейчас замечает его в полутьме. — Я разбудил?

Голос севший, усталый. Мокрые волосы прилипли ко лбу. На подбородке — недельная щетина. Под глазами — чёрные тени бессонницы.

— Не спалось, — отмахивается Эммет. — Так где вы были?

Харрис медлит. Опускает взгляд на свои ботинки, блестящие от воды. Будто надеется, что тишина скажет за него.

— Уилла увезли, — наконец-то глухо произносит он. — В «Гримстоун». Это психиатрическая...

— Я знаю, что это, — грубо обрывает Эммет.

Мир сжимается в одну точку. В ту самую, что болит где-то между рёбрами.

— Прошу, — хрипит омега, — скажите, что вы ездили его забрать.

Ладонь Харриса дрожит, когда он проводит ею по лицу. И впервые за всё это время выглядит не как собранный офицер в вычищенной форме — а как человек. Измотанный. Бессильный.

— Меня вызвали среди ночи, — тихо начинает он. — Магнуса я успел предупредить, но... — альфа качает головой. — Уилл уже там.

— Вы же не просто... — Эммет сглатывает, — не просто стояли и смотрели, как его увозят?

Сердце замирает, стоит Харрису отвести взгляд.

— Мне звонил Даррен, — сипло сообщает он. — Адвокаты считают, что нужно действовать через прессу.

Эммет скрипит зубами:

— Я говорил вам это ещё вчера.

— Но они уверены, что это должен быть... очень правильно подобранный человек.

— Подозреваю, не Магнус?

— Не Магнус. — Харрис наконец-то поднимает глаза. — Они думают о вас.

Воздух резко выходит из лёгких. Будто кто-то ударил кулаком в солнечное сплетение.

— Что? — выдавливает Эммет.

— Им кажется, вы — лучший кандидат, чтобы говорить от имени Уилла.

— Вы сказали ему, где я?

— Что? Нет. Конечно, нет.

Харрис пытается приблизиться — но Эммет резко отступает.

Ноги сами начинают пятиться назад. Спина врезается в стену. Пальцы трясутся.

Кажется, за дверью на лестнице слышны шаги. Тяжёлые, до тошноты знакомые. Сейчас она распахнётся. От удушливого запаха мяты подкосятся колени. И Эммета, как уличную собаку, выволокут за шкирку.

— Эммет! — Харрис с силой сжимает его плечи. Ладони большие, тёплые. Сквозь протёршуюся ткань футболки Эммет чувствует каждую их твёрдую мозоль. — Я обещал, что вас не сдам.

Глаза альфы прямо напротив. Вчера Эммет почему-то решил, что они зелёные. Теперь же думает, что те карие, почти чёрные.

— Вы в безопасности, — произносит Харрис тише. — Вам ничего не угрожает. Слышите?

От него пахнет потом, пылью, недавно прошедшим ливнем и его личным запахом полыни. Адски горьким, но почему-то успокаивающим.

— Что вы ему сказали? — шепчет Эммет.

— Что не знаю, где вы. Что вы, скорее всего, сбежали.

— Врёте.

— Эммет... — Харрис устало вздыхает. — Вы уже должны были заметить: я в принципе не вру.

С губ омеги срывается нервный смешок:

— Но ему же соврали.

Харрис не отвечает. Только желваки сильнее выступают на напряжённой челюсти.

— Всё ещё не понимаю, зачем вы это делаете, — тихо признаётся Эммет. — Я бы на вашем месте давно себя сдал.

— Но я — не вы.

Ответ повисает в воздухе. Тихий, твёрдый, как гвоздь, вбитый между ними.

Эммет молчит. Прищуривается, всматриваясь в чужое хмурое лицо. Пристально, будто пытается разобрать, что прячется под кожей.

— Простите, — вдруг рвано выдыхает он. — За истерику. Нервы ни к чёрту.

— Если честно, — уголки губ Харриса слегка приподнимаются, — вы больше пугаете меня, когда спокойны. Это... подозрительно.

Эммет криво усмехается:

— Переживаете, что я решу похитить Лори?

— Не шутите так.

— А я и не шучу. Хотя ваше чадо, скорее всего, увяжется со мной само...

— Вот. Теперь вы спокойны, и мне это не нравится.

— А мне не нравится, что вы прижимаетесь ко мне в мокром пальто.

Замерев, альфа медленно опускает взгляд.

Между их телами — считанные сантиметры. Футболка Эммета стала влажной, тонкой, как бумага. Впитала дождь с одежды и теперь липнет к коже, обрисовывая острые ключицы.

— Я... — Глаза Харриса скользят ниже, цепляясь за полупрозрачную ткань. Он резко откашливается. — Точно... Простите.

Тепло его рук задерживается на плечах чуть дольше, чем положено. Но затем всё же исчезает.

Эммет не двигается. Будто тело забыло, как это — сделать шаг назад. Он и сам не понимает, почему. Но уж точно не из-за странного жара, который до сих пор пульсирует там, где касались чужие руки.

— Идите, переоденьтесь, — альфа указывает на его футболку. — Я дам вам другую.

— Такую же уродливую?

Харрис смеётся, тихо и хрипло:

— Можете выбрать в шкафу сами. Идите. А я пока в душ.

— Только запирайтесь, ради бога.

— Задвижка сломана. Я же говорил ещё в первый день.

— Ничего подобного.

— Точно говорил.

— Я могу сделать вид, что согласился.

Устало покачав головой, Харрис просто начинает стягивать с себя тяжёлое от дождя пальто.

Рубашка под ним тоже промокла — облепляет спину, скользит по лопаткам, очерчивает рельеф мышц и прямую, выверенную осанку. И Эммету вдруг кажется, что ему сию же, чёрт возьми, секунду нужно отправиться в комнату и переодеть футболку. А потом — вернуться на кухню и докурить свою честно добытую (из кармана Харриса) сигарету.

Перебить запах полыни табаком.

Так он и поступает. Хотя покой продолжается недолго.

Как и положено человеку, чья жизнь расписана по минутам, Харрис выходит из душа чуть ли не сразу. Снова аккуратный, до раздражения собранный, с этой холодной, стальной выправкой, от которой даже воздух вокруг кажется натянутым.

— А в постели вы тоже такой? — хмыкает Эммет, туша окурок в пустой тарелке. — Всё по регламенту? Три минуты — и обратно ловить карманников?

Кончики ушей Харриса едва заметно краснеют, но до ответа он не снисходит. Только зажигает плиту и ставит чайник на огонь.

— Представляете, а я было решил, что вы на свидании, — вдруг признаётся Эммет. — Или воспользовались моим советом и обратились к секс-работникам.

Харрис оборачивается через плечо:

— Вы в своём уме?

— А что, святой Глен Харрис презирает секс за деньги?

— Я предпочёл бы... соблюдать дистанцию в этой теме.

Дистанцию. Любопытное требование от человека, с которым вы оба видели друг друга голыми под горячими струями душа.

— Любой секс — за деньги, — бросает омега глухо. — Просто не всем платят наличкой.

Харрис не отвечает. Молча поворачивается к шкафу и достаёт две чашки. Капли воды всё ещё скатываются с влажных волос по шее и ключицам, исчезают под воротом футболки.

— Вы что, правда никогда не покупали омегу на ночь? — не унимается Эммет.

Чайник на плите свистит, когда альфа тяжело вздыхает:

— Мне интересно, как Магнус вообще уживался с вами под одной крышей. — Он ставит перед Эмметом чашку чая. Ромашкового. — С его-то ангельским терпением...

— А он и не жил. — Эммет равнодушно пожимает плечами. — Пропадал сутками. Штаб, рейды, бордели...

Он делает глоток на автомате. Горячая жидкость обжигает язык, но возвращает контроль. Почти.

— Но вы ведь... — вдруг слышится растерянное, — были замужем.

Наклонив голову, Эммет внимательно всматривается в чужое слишком серьёзное лицо.

— Капитан, вы правда думаете, что у нас с ним был брак по любви?

Брови Харриса сходятся на переносице, и Эммет усмехается:

— Значит, думаете. Забавно.

— Если вы считаете, что Магнус делится со мной сердечными секретами...

— У него таких секретов нет, — подмигивает Эммет и тут же прячет взгляд в чашке. — Значит... вы правда не сказали ему, где я?

— Сколько раз мне нужно это повторять?

— Меня, знаете ли, слишком много раз кидали, — голос почему-то хрипнет. — Лучше лишний раз проверю.

— Вы просто доверялись не тем людям, — теперь уже Харрис пожимает плечами. — Харту. Фрэнку Уоллесу.

— Так вы и про Фрэнка в курсе?

— А кто, по-вашему, разгребал за ним трупы? Да и Даррен мне все уши прожужжал. О том, как киллеры гоняли его от Дублина до Уэстпорта... Вашими стараниями, кстати.

— Да... — Эммет ухмыляется. — Хорошее было время.

Он сам не знает — шутит или говорит всерьёз. По крайней мере, тогда жизнь казалась предсказуемой. Понятной.

Уж точно не приходилось прятаться в квартире копа, который поит тебя ромашковым чаем в четыре утра.

— Кстати, если бы я и правда сбежал, — вдруг тихо начинает Эммет, — уже сидел бы где-то на Ямайке. Как, скажите на милость, я выйду к прессе? Думаете, Магнус поверит, что я настолько двинулся умом?

— Уверен, если вы поможете — на остальное Магнусу будет плевать. И так, к слову, — Харрис слабо усмехается. — За то время, что меня не было, вы бы уже успели туда улететь. На Ямайку.

Эммет не может поверить, что этот занудный коп, живущий в старой квартирке где-то на окраине, смотрит на него с такой ехидной улыбкой на губах.

Хотя какого чёрта он вообще смотрит на его губы?

— А мне нравится ваша стряпня, — омега закатывает глаза. — И этот продавленный диван... Мой позвоночник каждое утро говорит «спасибо».

— У вас всегда остаётся вариант на полу в детской.

— Ну уж нет. Там мне будут снится кошмары с пингвинами. Вы, кстати, всё-таки сводите ребёнка к врачу. Такая одержимость...

Смех Харриса заставляет стайку мурашек пробежаться у Эммета по спине. Что за дурацкая реакция?

Раздражённо тряхнув головой, он откидывается на спинку стула.

— Значит, — омега прищуривается, — вы всерьёз решили, что мои всхлипывания на камеру — именно то, что спасёт Уильяма?

— Даррен и юристы так считают. И я, если вам интересно, тоже.

— Это почему же?

Харрис не отвечает сразу. Молчит так долго, что Эммет уже решает — ответа не последует.

— Потому что вы цепляете, — голос альфы звучит ниже, чем обычно. — Слова, взгляд... всё. Люди это чувствуют.

Его глаза скользят по лицу Эммета, лишь на секунду задерживаются на губах. Но этого достаточно, чтобы сердце предательски сбилось с ритма.

— Вы — жёсткий и мягкий одновременно, — продолжает Харрис. — Как бы ни пытались это скрыть. И это... не оставляет равнодушным.

Он резко опускает взгляд, словно сам запрещает себе смотреть дольше.

Но Эммет уже всё услышал. И почувствовал.

В узком пространстве между ними воздух становится густым. Колени почти соприкасаются, и это «почти» бьёт по нервам сильнее любого намеренного прикосновения.

— Вы ошиблись, капитан, — Эммет резко встаёт. — Ничерта мягкого во мне нет.

Схватив пачку сигарет, он быстро отходит к окну. Секунда — свежий ночной воздух бьёт в горящее лицо. Однако спина всё равно горит под чужим взглядом.

Пальцы пытаются щёлкнуть зажигалкой, но кажутся деревянными. То ли от холода, то ли от чего-то другого...

— Да чёрт... Сломана она, что ли?

— Дайте сюда.

Большая горячая ладонь вдруг накрывает его руку.

Харрис оказывается сзади. Так внезапно и бесшумно, что Эммет вздрагивает. Ощущает жар чужого тела за спиной. Шероховатые мазоли, скользящие по костяшкам. И дыхание где-то у виска — влажное, тяжёлое.

Кровь закипает. Горло сдавливает.

А в следующий миг Харрис легко щёлкает зажигалкой. Пламя вспыхивает всего в паре сантиметров от лица, и Эммет не думает. Пальцы сами обхватывают чужое крепкое запястье и тянут его ближе.

Кончик сигареты касается огня. Первая затяжка. И какого-то чёрта Эммет поднимает взгляд. Пристально смотрит снизу вверх, как если бы стоял перед альфой на коленях. Как если бы губы обхватывали далеко не сигаретный фильтр.

Чёрт...

Слишком близко. Слишком легко податься вперёд и сделать что-то о чём позже пожалеешь.

— Уже второй раз за день, капитан, — голос Эммета низкий, охрипший.

— Что?

— Прижимаетесь ко мне. Питаете слабость к омегам с сомнительным прошлым?

Харрис хмурится. Молчит, но не отходит. И пауза кажется длиннее, чем должна быть между обычными людьми.

— Не таким уж и сомнительным, — наконец глухо произносит он.

— Не сомневаетесь, что я мразь?

— Не сомневаюсь, что вы многое прошли.

И вдруг — звонок в дверь.

Оба дёргаются, будто услышав выстрел.

Харрис делает шаг назад. Хоть смотрит на Эммета до последнего — словно жалеет, что выпустил из рук.

— Вы кого-то ждёте? — напряжённо спрашивает омега.

— В четыре утра? Оставайтесь здесь.

Плечи покрываются мурашками, стоит альфе уйти. Будто последний источник тепла исчезает вместе с ним. Только запах полыни ещё держится на обнажённой коже.

Звонок раздаётся снова. А после — настойчивый стук в дверь.

Такой же громкий, как пульс, гремящий у Эммета в висках. Но в следующий миг — обрывается всё. И пульс, и дыхание, и способность стоять ровно. Только ужас ударом пробивает грудь.

— Серьёзно, Харрис?! — доносится глухо, будто всё ещё сквозь дверь. — Открывай! Нахрена тебе вообще телефон? Я звонил раз двадцать!

Ногти впиваются в подоконник. Эммет больше не чувствует ветра, пронзающего кости. Не слышит скрипа старых половиц.

Только этот голос. Низкий и прокуренный. В котором раздражение сплетается с уверенностью человека, привыкшего ломать двери, если их отказываются открывать.

— Адвокаты — кретины, — продолжает Магнус. — Сказали, меня сейчас никуда не пустят. Пока суд не рассмотрит жалобу. Пусть засунут её себе в зад! У тебя есть знакомые в «Гримстоуне»? Надо найти кого-то из санитаров... Заплатить им. Я... — он непривычно запинается, — я должен знать, что Уилл в порядке. Что его не засунули в смирительную рубашку... Не накачивают какой-то дрянью...

Эммет не уверен, когда именно звенят ключи и щёлкает замок. Лишь ловит быстрый, сердитый голос Харриса, тяжёлые шаги в коридоре, и то, как крики становятся ближе.

Дверь кухни распахивается.

Сначала в проёме — широкие плечи. Силуэт, за которым даже свет кажется тусклее.

Ледяные синие глаза не изменились с того дня, когда Эммет увидел их впервые.

И сейчас в них проносится слишком многое: ярость, узнавание и что-то ещё, от чего холодеет кровь.

— Какого чёрта? — рычание Магнуса отзывается в каждой клетке.

Страх шипящим ядом расползается по венам.

И Эммет понимает только одно: за его спиной — окно. И, возможно, это единственный выход.