❍ Глава 22. Лосось Кларка

"Рыбы безмозглые живут во тьме под водой.

Рыбы — это еда.

Рыба — это символ греха и порока.

Рыба — это символ отсутствия разума".

(с) Билет В Ад. Путеводитель Растерянных.

_________________

Через три года после Попытки 207

Блейк
_________________

-1-

Сегодня мы не спим всю ночь.

Не потому, что готовимся к сессии, занимаемся любовью или устраиваем незапланированный шведский стол, полный припасов на месяц. Все проще: приходит темное пятно, дешевое подобие зомби, калечит нашу психику и уходит. Точнее мозг подменяет картинки и заставляет поверить в то, что чудище — это Ривер. Моя искусственная самооборона превращается в нападение, а Ривер остается без глаза.

Мило? Я тоже так считаю. Особенно приятен факт, что я — очевидная причина этому. Сейчас мне кажется, что чувство вины будет заставлять меня бегать, хлопотать и сдувать с него пылинки на протяжении всей оставшейся сознательной жизни. А если это чувство притупится со временем — хватит лишь взглянуть ему в глаза, точнее, в глаз, чтобы в замедляющийся паровоз подкинуть угольков мотивации.

Ривер приостанавливает свой долгий монолог. Пальцем карябает выступающую деревянную щепку стола, а сам смотрит куда-то в пол.

Бедный.

Протягиваю ему бутылку с водой, пока тот совсем неаккуратно заливает ее себе в горло — добрая половина стекает по подбородку и впитывается в воротник его свитера.

— Знаешь, ты не обязан мне все это рассказывать, — легонько дотрагиваюсь до его плеча, пока глазами ищу салфетки или полотенце.

«А я не обязана это слушать», — добавила бы я еще каких-то пять часов назад. Но не теперь.

— Еще как обязан, — зевает. Хочет по привычке потереть глаза — одергивает себя. Вместо этого поправляет самодельную тряпочную повязку, которую мы усердно ополоснули в воде. Антисептиком или еще чем совать в рану пока побоялись. Кто знает, может зрение восстановить потом все-таки как-то и получится.

Тяжело об этом думать. Поэтому суета — то, под чем я прячусь. Хватаю марлю, вытираю ею стол — влага моментально впитывается.

Жаль, что Ривера не провести таким дешевым трюком.

— Хей, — дотрагивается до кончика рукава моего свитера, легонько тянет вниз, чтобы я остановилась. — Спасибо тебе, — заставляет посмотреть на него. — Одному торчать тут было бы действительно тяжелее.

Выдавливаю из себя широкую неестественную улыбку.

Благодарен мне? Да ну, бросьте.

Он явно не это хочет сказать. Я поверю в «уйди далеко, исчезни где-нибудь в зыбучих песках», но не в это.

— Мы оба устали, Ривер, — зачем-то выжимаю тряпку в пустое ржавое ведро и вешаю ее на стул. — Это была тяжелая ночь. Давай хотя бы попробуем поспать, ладно? Оставим все на завтра.

Он и не спорит. Его безжизненный вид напоминает мне вымотанную рожу отца после ночной смены. Позволяет уложить его на диван. Плевать, что договаривались мы о том, что спать там буду я. Пристраиваюсь рядом с ним на полу, подогнув ноги под себя.

Бросаю взгляд на маленькую щель заколоченного окна — светает. Как, уже?

Виднеются розовые очертания рассвета. Солнышко прорезается после такой холодной и долгой ночи.

— Ривер?

— М? — сонно отвечает. Кажется, уже засыпает.

А я ногтем дотрагиваюсь до его выпирающей коленки, чтобы обратил на меня внимание.

— Ты только мне скажи, — поворачиваю голову — тот даже не моргнет. Может, уже дремлет? Стыдно. Видимо, эмпатия — явно не про меня. — Твоя жена была беременна, так?

— Угу, — зевает.

— Ты не помогал ей? В смысле, оставил одну в период беременности?

Вздрагиваю от того, как он резко открывает глаз.

— Ни в коем случае, — успеваю пожалеть о том, что спросила. Он укладывается обратно и укрывается облезлым пледом, что был на диване. — Спокойной ночи.

— Ага, спи.

Уже через минуту он сладко посапывает словно младенец, а я прячусь под его объемным колючим свитером.

Слишком взбудоражена.

Это как сдать курсовую работу за минуту до дедлайна — руки трясутся, ты вычитываешь название файла по нескольку раз, боишься, что в последнее мгновение могла что-то перепутать. Скачанный десяток копий собственного документа болтаются на рабочем столе, и тебе жалко их удалять.

Но я бы удалила. Не хотелось погружаться с головой в их многолетнюю драму. Очень жаль, что пришлось. А ведь эта Одетта может прочесть и мои воспоминания! Наверное, сразу же в шоках побежит осуществлять принцип сарафанного радио в действии, распространяя сплетни всему, что движется.

Каша какая-то несуразная.

Я пытаюсь собрать те огрызки информации с рассказа и сопоставить их с реальностью.

Адам убил собственную девушку — Ривер так сказал. Ту, что постоянно выгораживала его проделки и пыталась оправдать. Она была глупой слепой дурой? Не похоже на то. Влюбленной глупой слепой дурой? Звучит, как правда.

За все время аутсайдеров насчитывалось семеро вместе со мной — так сказал Адам.

Пробую перечислить всех по пальцам: я, Ривер, Адам, его мертвая девушка, Сара, Тимур и бывшая Ривера — Одетта. Семь.

Где она сейчас? История пока об этом умалчивает. Не хотелось заставлять Ривера и дальше разглагольствовать, пусть поспит.

Почему все ненавидят Адама? Легко понять. Он — убийца. Причем дважды уж точно — в это верят все аутсайдеры. Это клеймо, которое не стереть одним «извините, я больше так не буду». Каждый его сторонится и не хочет с ним связываться. Другое дело — его способность. Как же иронично выходит, да? Что такая востребованная, нужная и экономная штука для аутсайдеров, как телепорт, оказывается в руках такого неприятного типа.

Вот они и тухнут в тряпочку. Не лезут на рожон, особо не высовываются и не вступают с ним в конфликт — как-то не охота тратить лишние денежки на перелет из одной страны в другую, когда поблизости есть кто-то, готовый выручить, не так ли?

Жалкие лицемеры. Это же смешно! Адам просто оказался не в то время, не в том месте, вот Одетта всю его подноготную и вывалила в свет. Неприятная особа.

Нет, и мне нужно как-то поспать. Хотя бы несколько часов. Вспоминаю куда положила маленький черный пакетик с лекарствами, когда обрабатывала свои раны и Ривера. Тихонько поднимаюсь, копошусь в нашей единственной аптечке, любезно захваченной Ривером, и нахожу там оранжевый тюбик с очень знакомым названием для моего мозга. Кажется, это снотворное?

Проглатываю две таблетки и закидываю тюбик в передний карман брюк. С этой одежкой-то теперь в люди и не выйдешь — придется выкинуть.

Не могу отделаться от мысли, что все мы, аутсайдеры, взаимосвязаны. Что я — маленькая шестеренка, часть их огромного вечного двигателя. Тут же откидываю эту мысль — не драматизируй. В этом мире просто слишком много пустых совпадений. Романтизировать и пытаться объяснить каждое — значит сойти с ума.

А какая пассивная способность у меня?

Хочу летать. Подняться высоко в космос, понять, что все это — мелко. Что мне нет до этого всего никакого дела.

Жизнь — больше, чем это. И обруч, и Сторона, да целая вселенная! Мы — крохотные ее дети, лишь слепо следуем задуманному плану Божьему, его милости и судьбе, а остальное...

-2-

Солнце жжет, светит прямо на лицо. Как давно оно уже высоко?

Морщусь, избавляюсь от душащего мокрого свитера и понимаю, что совсем не выспалась.

Ривера на диване нет — пусто. Зато не могу не заметить, как он убрал все за собой. Квадратиком аккуратно сложил и простынь, и свитера. Даже тот, которым я укрывалась ночью.

Мило.

А у Ривена всегда по комнате и носки одинарные раскиданы, и постель по утрам он обычно не заправляет, потому что часто опаздывает и...

И не лень же мне их сравнивать?

Какая-то мозговая извилина напоминает, что где-то справа от заправки должен течь родник.

Отлично.

Вялым овощем поднимаюсь с пола, хватаю первую попавшуюся на глаза футболку Ривера и слепо топаю на улицу. Нужно зарубить себе на носу, что спать на полу — значит остаться без спины. Все тело ломит. Кажется, если я опять вздумаю прилечь, то во второй раз точно не разогнусь.

Пожалела парня ночью, называется! Уложила того на диван, а сама корчилась на твердых досках. Ты б еще на кафельном полу легла, где ты ему глаз выбила! Мать Тереза, блин. А что? И символично, и мучилась бы уже до конца!

Песок проникает сквозь шерстяные носки, которые я так и не додумываюсь снять перед выходом.

Хватает минуты, чтобы в поле зрения попал оазис, и еще двух, чтобы добраться до него.

Это зелень. Так много зелени, что я всячески отказываюсь приравнивать это место к пустыне. Здесь и стрекочущие сверчки, и пляжный берег с ограниченным ручейком, и вьющиеся плющи, сорняки, одуванчики. Даже рыба какая-то плавает в воде, с ума сойти! Нет, как будто это квадраты из Майнкрафта, что наобум вырезаны из тропической локации и так неуместно впихнуты в эту адски палящую знойным солнцем пустыню. Я бы поспорила даже с кем-то, честно!

Лежит полотенце на каменном пригорке, которое что-то прячет за собой, явно бережно оставленное ранее Ривером. Скорее всего, вчера. Поднимаю его и вижу: это две щетки. Одна — розового цвета, что еще блестит на солнце внутри прозрачного пластика, а другая — голубого, но уже открытая.

Здесь же упаковка новых бритв, тюбик зубной пасты и мыло, а я в этих предметах читаю проявление заботы и ответственности. Не только о себе, но и обо мне в том числе.

Я плачу. Раздеваюсь, полностью нагая окунаюсь в чистейший источник, сжимаю щетку в зубах и плачу. Изо рта капает мятная пена, часть даже попадает на красные смоченные кончики волос.

Да обо мне так родной отец не заботился за всю жизнь так, как Ривер!

Он ведь меня и не знал на тот момент. Подумаешь, видения о дешевой бутылке скотча! Это ведь не каждый помчится в магазин и любезно закупит товары на время долгой пустыни не только для себя, но и для спутницы, которая ни о чем даже и не подозревает.

Получается, что-то заставило его это сделать. Неужели страх, навязанный Стороной?

Он размышлял об этом путешествии, что-то ожидал от него. Какой-то исход, объяснение или, как минимум, искал способ выжить? В любом случае, он все спланировал, старался все учесть и прикидывал возможные последствия.

Ведь все то, что проделывал он вчера, ни в коем ради не походило на поведение обычного человека.

То, как он спокойно принял собственную участь остаться без глаза. Не злился, не корчился от боли.

То, как он трепетно и детально начал рассказывать о собственном прошлом и как повторял предложения, когда видел, что я отвлекаюсь или не внимаю его словам.

То, как он вел меня. Как будто знал, чувствовал, что будет дальше. А я даже и не думала обо всем этом. Что-то накручивала про себя, кокетничала, кривлялась.

Вела себя как дура.

Так нельзя.

Покончив с водными процедурами и вытерев крокодильи слезы, надеваю чистые вещи.

Нужно с ним поговорить. Обсудить все, попытаться понять. Теперь-то ведь это не шутки. Ведь то, что происходит сейчас — наша реальность, какой бы бредовой и нелогичной она не была.

Поэтому и я должна ее принять.

Я буду ему помогать. Выслушаю его историю и...

— И ты готова ему рассказать о себе?

Вздрагиваю. Когда оборачиваюсь, мурашки сговариваются и галопом пробегаются по спине.

— Значит, и ты здесь. Ну, еще бы! — нервно усмехаюсь. — В каждой бочке затычка. Каштановые волосы, собранные в пучок, невинные выпадающие прядки, неухоженные руки и покоцанные ногти — да! — моргаю, взмахиваю руками — она никуда не уходит. Я уверена, что это галлюцинация. — Короткие шорты, длинные гольфы и цветастая туника — да! Так тебя описал Ривер. Такая же ты и стоишь сейчас передо мной! Да это же Ни-коль. Николь собственной персоной!

— Что, не рада меня видеть?

Улыбается. Ее яркая чистая одежда дико отдает контрастом по сравнению со мной. Песок как будто обходит ее стороной, вовсе не прилипает.

— Нет смысла отвечать. Это глюк в моей голове. Ты мертва. А у меня просто голову печет.

Ловко отмахиваюсь, а песок помогает ускользнуть от ее тянущихся ко мне рук.

— Даже если тебе не хватит духу признаться в своих грехах, знай, что другого выбора нет.

— Ага, спасибо за совет. Как-нибудь справимся, — начинаю двигаться к заправке.

— Сторона не будет ждать, она постепенно начнёт отбирать все: начнет с незначительных запасов, доберется до самых сокровенных. А потом приступит к крушению вашей человечности...

— Да-да, класс! Я не собираюсь ему ничего о себе размусоливать. Это чересчур, даже для меня. Я живу теперь новой радужной жизнью — об этом и расскажу! У меня прекрасные подруги, любящий парень и шикарный потенциал для успешной карьеры! Да я ведь...

— Эта лапша не для Стороны, — Николь презрительно качает головой. — Ладно, скоро ты сама все поймёшь.

Она смеется долгим игривым заразительным смехом и толкает меня. Я падаю на песок и калачиком качусь со склона.

Когда поднимаюсь и оглядываюсь — ее уже нет.

Становится не по себе.

Узнаю своих старых знакомых: панику и паранойю. Ну, вы чего так быстро-то? Вчера же ночью только виделись, я по вам и соскучиться-то даже не успела! Давайте выйдите-ка дружненько из моего мозга и вытрите ножки об коврик. А то и сердце колотится, как бешеное, и ноги уже начинают заплетаться, что я опять поскальзываюсь и плююсь от попавшего в рот песка.

Нужно было послать Адама на все четыре стороны и пешком добираться до дома. Тогда, еще на пороге в квартиру Ривера. Все же лучше, чем это.

Опять вся вспотела. Одежда липнет к телу. Хочется выть от беспомощности и от того, что я полностью завишу от правил этого места.

Я не подчиняюсь сама себе. Здесь я — ничто.

-3-

— Поздновато вернулась. Почти стемнело ведь, — укоряет меня Ривер, когда я ступаю на порог нашего нового дома.

— Так я и проснулась черт знает когда, поэтому это нормально.

Опять холодает. Кутаюсь в плед, который еще вчера ни во что не ставила и брезговала от одного его потрепанного вида.

— Пахнет вкусно. Ты чего там наварганил?

Смотрю — а тут и стол уже накрыт, и рыбы какой-то вдоволь нажарено.

— Ого! Ты что, — говорю, — мастер на все ручки? Я не особо разбираюсь в рыбе, на это же Лосось Кларка, да?

Странно, но он не поддерживает мой энтузиазм и не оценивает похвалу. Невеселый какой-то. Серьезный.

— Ну ты чего, Ривер? За меня перепугался, что ли? Да я же впредь предупреждать буду! — он отодвигает стул. — Не хмурься, а то весь в морщинах скоро будешь!

— Садись за стол. И без того уже все остыло, — вздыхает и разводит руками. Неужели так сильно расстроился?

За ужином мы почему-то молчим. Ведем себя снова как два незнакомца-соседей по квартире.

Вчерашние события словно стирают из памяти каждого. Потому что тогда ночь пробила нас на откровения? Ведь за этим столом он изливал мне душу, а теперь? Снова закрылся. Кажется, что ему неприятно мое общество.

А блюдо-то вышло и в правду неплохое! Значит, он и порыбачить успел каким-то чудом? Или с собой что-то все-таки привез? И не перестанет же он меня удивлять.

Надо как-то завязать разговор. А то жуем, насупившись, клюем носом в тарелки, как дикари какие-то. У нас ведь столько дел, а мы их даже и не начали. Нас же двое! Так же легче! Партнерство увеличивает эффективность работы, так ведь?

— Кажется, за нами кто-то следит, — начинаю я, вспоминая дневное происшествие с Николь.

— Сторона всегда следит. Должна уже привыкнуть.

— Нет, я не об этом, — обрывает линию. Нет бы понять, что я пытаюсь до него донести! — Как будто кто-то наблюдает за каждым нашим движением и, — нет, мне не нравится его безынтересное лицо. — Ладно, возможно, что ты прав.

— Говори прямо, без намеков, — поднимается. Обходит стол, забирает мою пластмассовую тарелку.

— Я хочу сказать, — бесцеремонно смахивает всю оставшуюся рыбу в пакет для мусора. — Откуда тебе известно, что если мы выскажемся о своем прошлом, то Сторона сразу выпустит нас? Почему ты так в этом уверен?

— А, так вот в чем дело, — вытирает крошки со стола, убирает воду, приборы. Остаются лишь тонко нарезанные дольки лимона. — Не доверяешь мне...

— Нет, , Ривер, ты ничего не подумай! — садится на корточки и руками принимается собирать крошки с пола. — Я ведь пытаюсь мыслить здраво. Хочу найти причину, что это — именно то, что поможет...

Внезапно опрокидывает пустой стол. Тарелку с лимонами держит в руках.

— Тебе всего мало, да? — пристально пялится на меня.

— Что?

— Ты отобрала у меня все. А теперь еще и причины какие-то ищешь, чтобы не слушаться меня? Хах, — усмехается, наклоняется все ближе, пока я чуть ли не давлюсь собственной слюной. — Какая наглость. Разве у тебя есть на это право?

Прокашливаюсь.

— О чем ты говоришь?

— Я живу отвратительной жизнью из-за тебя. Все проблемы из-за тебя. Ты — всепоглощающий яд. Отрава. Разъедающая кислота, — не выдерживаю его натиск, поднимаюсь и, сама того не осознавая, начинаю отходить назад. — Как только ты появилась в моей голове, все пошло к чертям.

— Но ведь...

— Хочешь знать, как все было?! — он вдруг повышает голос — я вздрагиваю, но не шевелюсь. Ни в коем случае нельзя отводить взгляд, чтобы проиграть. — Ничего-ничего, — дотрагивается до моего плеча. — Я расскажу тебе. Подойди сюда.

Первый звоночек здравого смысла подсказывает мне, что пора как-то начать реагировать на эту внезапную буйность.

— Ты стояла здесь, — продолжает он, не давая мне времени для перевода дыхания. Руками подталкивает меня к стенке. — Сжимала в руках бумажку. А на ней было написано: «Покайтесь в своих грехах. Расскажите о своем прошлом, и Сторона освободит вас». Красными чернилами, почти как цвет твоих волос, — грубо проводит по прядям. — Я взял с собой маркеры, только теперь их рядом почему-то нет. Выпали по дороге? Ты их куда-то дела? Или же их забрала Сторона? Плева-а-ать!

Он противно смеется. Такого бы точно не взяли озвучивать злодеев в детских мультфильмах.

Второй звоночек здравого смысла подсказывает мне, что пора действовать.

— Мы напишем эти слова кровью!

— Отпусти меня, тварь, — вырываюсь, дергаюсь, пытаюсь пнуть его или как-то укусить. — Ты — не Ривер!

— А что ты обо мне знаешь, а? — громче усмехается. — Сама придумала себе образ, его и лелеешь, а реальность-то в лицо всегда плюнуть готова!

— Я не верю в этот бред. Пусти! — крепко держит своими ручищами. Прижимает к стенке, а самой и двинуться-то теперь трудно.

— Когда же до тебя дойдет, — начинает бесить его спокойствие и высокомерное отношение. — Что если не следовать указаниям высшего разума, то станет только хуже?

— Успокойся, Ривер! — удается влепить ему смачную пощечину и отойти на несколько шагов. — Да что же это, приди в себя! Ты наверно просто не представляешь, как это выглядит со стороны!

— Во-о-от! Видишь? — оживляется безумец, вознося руки ввысь. — Сторона, сторона, сторона — она повсюду! Она везде! Касается всего и ничего одновременно! Она — наш главный смысл жизни. Думаешь, самая разумная здесь — ты? Ага, конечно. Ты — очередное испытание для меня. Будешь противиться — мне же лучше! Чем труднее придется, тем больше награда окупится для мученика в конце! В самом конце, после всех открытых четырех печатей! Трое уже облажались, остался только один раз!

Очередное его резкое движение — я дергаюсь. Так неаккуратно, что ударяюсь головой о стену. По собственной вине.

Поэтому остальное как в тумане. Он не ранит меня, не делает ничего плохого. Мечется по комнатам, что-то бормочет, но мне не хочется уже ничего слышать.

Все увечья наносит себе. Не кричит, не воет, наоборот — блаженно радуется и считает, что поступает правильно. Находит палочку на улице, макает в собственную размозженную плоть левой руки и правой вырисовывает кровавые буквы на листе. Сначала получается коряво, непонятно — он не теряет терпения. Бумаги-то, как оказывается, у него полно.

Где-то с пятой попытки он остается доволен. Протягивает плод собственных трудов мне, говорит, что нужно только встать к стенке с бумажкой и посмотреть ему в глаза — помогает мне встать, поддерживает руками, а после укладывает меня обратно на диван.

Когда все, наконец, заканчивается, он одевается и выходит наружу.

— Ну и катись отсюда, озабоченный придурок! — обессиленно выплевываю. Ползу до стола, борюсь с пульсирующей головной болью и подпираю им дверь. — Сумасшедший!

Чудом ложусь обратно.

Всему нет смысла. Задумка собраться и начать действовать разваливается быстрее, чем мои самые худшие ожидания. Мы ничего сегодня не сделали. Не посчитали провизию, не разделили обязанности и не обсудили, как будем жить дальше. Жизнь опять перевернулась.

Да и пошло все тогда к черту.

Когда ложусь на диван, с которого еще не выветрился его запах, то понимаю, что в комнате пахнет плесенью. Поворачиваюсь к полкам шкафа — половина яблок сморщилась, а нарезанные дольки лимона высохли так, что теперь их практически не отодрать с пластмассовой тарелки.

Все плохо. Все очень плохо.

Достаю тюбик с таблетками из кармана джинс и глотаю две.

Прикидываю в голове количество припасов, вспоминаю, сколько человек может прожить без еды. Хочу взять учебник по истории, прочитать, как во время голода и войны выживали люди. Как держались в пустыне. Еще утром я готовилась полностью положиться на Ривера и его знания, но единственное, что могу положить на него теперь — протухшие продукты и кучку отборного дерьма.

Когда он появляется в дверях, без труда обойдя все мои «препятствия», я уже почти сплю.

— Оазис исчез, — доносится до меня, прежде чем таблетки начинают действовать. Я проваливаюсь в небытие. Мне нет ни до чего дела.

Сам разбирайся, придурок.

Все равно здесь и умрем.