Глава II. Пётр хочет море, но боится воды

Июль 2021, г. Каменск-Шахтинский

Лето между первым и вторым курсом. Пётр сидел на полу своей комнаты, привалившись спиной к холодной батарее. За тонкой стеной всё ещё бушевала буря: отец что-то яростно доказывал, хлопая балконной дверью, а мать срывалась на истеричный фальцет, обвиняя его во всех смертных грехах.

Плечо, по которому пришёлся первый, самый сильный удар тяжёлым флизелиновым рулоном, горело тупой, пульсирующей болью. На предплечье уже наливался сизый синяк. Пётр обхватил колени руками и уткнулся в них лицом.

Две сессии, закрытые на идеальные, никому не нужные пятёрки.

В комнате было душно, но Петра била мелкая, противная дрожь. Как он оказался здесь? В этой точке абсолютного падения, где собственный отец забивает его стройматериалами, а мать жалеет лишь для того, чтобы уколоть мужа?

Он закрыл глаза, и в темноте под веками, словно на засвеченной фотоплёнке, начали всплывать кадры. Кадры той жизни, где он ещё верил, что всё будет иначе — год назад, в том же июле, только прошлого года

Клавиша F5. Белый экран монитора. И цифры, которые перечеркнули всё.

Обществознание — 52.

Он до сих пор помнил тот удушающий ужас, стянувший горло. Помнил, как рухнул мир. Помнил сообщение Марины про её семьдесят два балла. И, главное, он помнил голос матери на кухне, вынесший приговор, который с тех пор выжигали на нём каждый день:

«ПТУшник».

Дверь, которая казалась распахнутой, захлопнулась прямо перед его носом, отдавив пальцы.

Вместо великого будущего на истфаке Педагогического пришла суррогатная реальность. РИНХ. Навязанный, ненавистный «Туризм», куда он прошёл с остатками своих баллов.

Пётр вспомнил свой первый день. Тот леденящий душу ужас ростовского общежития. Облупленные стены цвета гнилого кабачка, писк мышей под плинтусом и хамоватый Илья, обдающий его перегаром: «С таким лицом тебя тут быстро сожрут».

И он сбежал. Выбрал меньшее, как ему тогда казалось, из зол.

Он вспомнил эту длинную, бесконечную дорогу. Будильник в 5:00. Тёмные, промёрзшие тамбуры утренних электричек, где дыхание превращалось в пар. Четыре часа в день под мерный, выматывающий стук колёс. Он спасался от мышей и соседа, но обрёл свободу, которая на деле оказалась тотальным, звенящим одиночеством.

Перед глазами пронеслись лица ребят из его группы — живой Таисии, веселой Ксюши, спокойного Миши. Они смеялись в столовой, строили планы на лето, обсуждали практику на круизных теплоходах. А он сидел рядом, ел холодные домашние бутерброды и чувствовал себя самозванцем, ошибкой системы. Человеком, который зубрит по ночам гостиничный менеджмент только для того, чтобы доказать отцу и матери, что он не мусор.

Он вспомнил молодого преподавателя Шершнёва с его застёгнутым на все пуговицы пиджаком и душными лекциями про «рекреационные кластеры». Именно там, на задней парте, под монотонный бубнёж, Пётр впервые признался себе: он ненавидит то, что делает.

Ненавидит туризм, ненавидит эти поездки, ненавидит свои пятёрки в электронной зачётке.

Громкий удар в стену вернул Петра в реальность.

— Да пошёл ты! — донёсся из коридора истеричный крик матери. Входная дверь оглушительно хлопнула. В квартире повисла тяжёлая, зловещая тишина.

Пётр открыл глаза. Перед ним была всё та же его комната. В углу валялся его студенческий рюкзак.

Весь этот год — с ранними подъёмами, электричками, попытками сбежать от позора 52 баллов и отчаянным желанием заслужить любовь через идеальные оценки — был бессмысленным. Он сдал две сессии на отлично, он вывернул себя наизнанку, но ничего не изменилось. Для отца он всё так же остался косоруким неудачником, которого можно избить куском обоев. Для матери — поводом для скандала.

Точка входа в его персональный ад находилась не в душной электричке и не в кабинете Шершнёва. Она была здесь. В этой квартире.

Пётр медленно поднялся с пола, чувствуя, как отзывается болью ушибленная спина.

***

Ноябрь 2021, Ростовская область, между Каменском-Шахтинским и Ростовом-на-Дону

Три месяца второго курса. Ноябрьское утро пахло сырым асфальтом и горелой листвой. Электричка «Каменская — Ростов-Главный» привычно содрогалась на стрелках, прорезая густой туман. В вагоне было зябко; Пётр сидел, вжавшись в угол жёсткого сиденья, и прятал ладони в рукава куртки. Синяк на плече от того самого июльского рулона обоев уже давно сошёл, но внутри, где-то под рёбрами, всё ещё ныло.

Напротив него сидела Марина. За этот год она стала его единственным якорем. Она видела его в самые худшие моменты: когда он засыпал у неё на плече от изнеможения или когда у него дрожали руки после очередного скандала дома.

Марина сегодня была странно оживлённой. Она не открыла свой массивный учебник по органической химии, как делала обычно, а ерзала на месте, не сводя с Петра горящих глаз.

— Петь, ты не представляешь! — выпалила она, когда поезд миновал Лихую. — Всё, это была моя последняя неделя в этом вагоне.

Пётр медленно поднял на неё заспанные глаза.

— В смысле? Ты что, отчисляешься?

— Дурак ты, — Марина радостно рассмеялась, и этот звук показался Петру слишком громким для сонного вагона. — Я буду жить в Ростове. Насовсем.

Пётр замер. Ритмичный стук колёс на мгновение стал оглушительным. — Как это? Ты же говорила, в общаге мест нет и не предвидится. Тебя же в списке резерва даже не подвинули.

— Да плевать на общагу! — она подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Мы с одногруппницей, Светкой, решили квартиру снимать. Нашли крошечную «однушку» на Западном. Да, далеко от центра, да, придётся на автобусах толкаться, но это Ростов, Петя! Понимаешь? Своя кухня, свой ключ. Никаких электричек в пять утра. Мама сначала в крик, мол, дорого, но я сказала: либо так, либо я вообще брошу этот пед. И она сдалась. Нашла подработку репетитором для школьников, буду биологию подтягивать мелюзге, отобью часть аренды.

Пётр слушал её, и внутри него росла тяжёлая, чёрная пустота. Он был искренне рад за неё — Марина заслужила этот глоток воздуха, эти пробирки и реактивы без дорожной пыли. Но вместе с этой радостью пришло осознание собственного окончательного одиночества.

— Значит, теперь я буду ездить один? — голос его прозвучал глуше, чем он хотел.

Марина мгновенно посерьёзнела. Она коснулась его руки — её пальцы были тёплыми, в отличие от его ледяных кистей.

— Петь... ты же понимаешь, что так нельзя. Ты посмотри на себя: ты бледный, ты вечно в этом своём «синдроме отличника» пытаешься угодить людям, которые тебя бьют обоями. Ты отличник на туризме, который ненавидит туризм. Зачем?

— У меня нет денег на квартиру, Марин, — отрезал он, глядя в окно на пролетающие мимо серые лесополосы. — И работы нет. И пятьдесят два балла по общаге всё ещё со мной.

— У тебя есть мозги, Петя, — твёрдо сказала она. — И у тебя есть я. Приходи к нам в гости, когда обустроимся. Может, и ты что-нибудь придумаешь? Ростов большой, он всех

перемалывает, но он даёт шанс. Неужели ты хочешь до четвёртого курса слушать, как твой отец называет тебя никчёмным?

Пётр не ответил. Он смотрел на своё отражение в грязном стекле электрички. Марина уходила в новую жизнь — в жизнь со Светкой, съёмной квартирой на Западном и запахом химии в лабораториях. А он оставался здесь, в железной коробке, которая каждое утро везла его из одной безнадёжности в другую.

Электричка дала протяжный, тоскливый гудок. Пётр понимал: его «Тайная вечеря» окончательно распалась. Последний апостол покидал стол, оставляя его один на один с его Голгофой — бесконечными рельсами и вечным чувством вины.

***

Тогда же, г. Ростов-на-Дону

Электричка с тяжёлым вздохом замерла у перрона Ростовского вокзала. Толпа студентов, рабочих и сонных командировочных выплеснулась из вагонов, растекаясь по переходам. У выхода к привокзальной площади они остановились. Марина поправила лямку тяжёлого рюкзака, в котором гремели толстые справочники по органике.

— Ну, я на кольцо, — она кивнула в сторону автобусных остановок, откуда уходили маршруты в сторону ЮФУ. — Петь, не кисни. В субботу жду на новоселье, будем чай пить из коробок.

— Договорились, — Пётр натянуто улыбнулся и махнул ей рукой.

Марина растворилась в толпе, спеша навстречу своим пробиркам и новой свободе. А Пётр, поправив очки, привычно пошёл пешком.

Утренний Ростов-на-Дону, столица юга, в этот час только начинал сбрасывать с себя оцепенение. Большая Садовая встречала его прохладой и величественным спокойствием. Город ещё не успел наполниться рёвом машин и криками зазывал; он пах свежемолотым кофе из только что открывшихся кофеен, мокрым асфальтом после поливальных машин и тонким ароматом цветущих поздних клумб.

Солнечные лучи, уже не обжигающие, а ласковые, золотили лепнину на старых особняках, подчёркивая изгибы атлантов и кариатид, которые десятилетиями держали на своих плечах историю этого города.

Пётр шёл мимо закрытых витрин бутиков, мимо тяжёлых дверей библиотек. На Садовой всегда было ощущение, что ты в центре огромного, пульсирующего организма. Здесь имперская застройка мешалась с советским монументализмом, создавая неповторимый южный колорит — дерзкий, богатый и немного хаотичный.

Дойдя до входа в парк Горького, Пётр остановился. Он достал пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся, прислонившись к чугунной ограде. Дым медленно таял в чистом утреннем воздухе. Прямо перед ним раскинулись аллеи парка, уходящие вниз, в зелёную глубину, а за спиной шумела главная артерия города. В этот момент, в тени старых деревьев, он чувствовал себя почти причастным к этой красоте. Почти ростовчанином и совсем не им одновременно.

Докурив, он выбросил окурок в урну и двинулся дальше. Мимо величественного здания администрации города — пышного, похожего на свадебный торт, с его колоннами и флагами, — Пётр прошёл, не поднимая глаз. Эта роскошь всегда напоминала ему о собственной неустроенности.

Через несколько минут перед ним вырос знакомый корпус РИНХа. Здание в самом сердце Ростова стояло на перекрёстке, словно часовой. Пётр вздохнул, потянул на себя тяжёлую дверь и вошёл внутрь. Запах кофе сменился запахом старой бумаги, половой мастики и дешёвого парфюма.

Сказка утреннего Ростова закончилась. Начался второй курс «Туризма» — факультета, где Петя Димитров был лучшим студентом и самым несчастным человеком одновременно.

***

Внутри РИНХа уже вовсю кипела жизнь. Пётр лавировал между стайками первокурсников, которые испуганно жались к расписанию, и в холле наткнулся на Таю.

Таисия была из тех девушек, которых замечаешь сразу, даже если они просто стоят у окна. Тонкая, порывистая, с копной непослушных тёмных волос, которые она вечно закалывала карандашами. Сегодня на ней были широкие джинсы и огромный худи с каким-то неочевидным принтом. В ней не было ростовского пафоса «на каблуках и при параде», зато было море естественной, почти искрящейся энергии.

— Димитров! — крикнула она, завидев его, и похлопала по широкому мраморному подоконнику. — Запрыгивай.

Они уселись на холодное дерево подокрнника. В коридорах стоял тот самый неповторимый студенческий вайб: гомон сотен голосов, хлопанье дверей аудиторий, шуршание распечаток и доносящийся из столовой аромат свежей выпечки, смешанный с запахом мужского одеколона. Мимо пролетел запыхавшийся Миша из Аксая, на ходу махнув им рукой, а где-то в конце коридора Ксения уже заливисто смеялась над чьей-то шуткой.

Тая вертела в руках свежий, ещё пахнущий типографской краской номер факультетской газеты. На главной странице красовалось название, выведенное строгим шрифтом.

— Вот, держи, — она протянула ему экземпляр. — Полночи верстала. Свежий выпуск «Минервы».

Пётр взял газету, мельком взглянул на заголовок и криво усмехнулся.

— «Минерва»? В честь МакГонагалл назвали?

Тая фыркнула, картинно закатив глаза, и легонько пихнула его локтем.

— Ну ты даёшь, Димитров! И это мне говорит человек, который историю сдавал? МакГонагалл тут ни при чём. Это богиня мудрости у римлян. Аналог греческой Афины Паллады.

Пётр молча отложил свежий номер газеты на холодное дерево подоконника. «Минерва», богиня мудрости... В его голове она сейчас никак не вязалась с реальностью, где нужно было просто дожить до конца четвёртой пары.

Он полез в недра своего рюкзака и извлёк оттуда жестяную банку энергетика. Яркая этикетка кричала о вкусе кокоса или бабл-гама — Петру было абсолютно плевать. Для него все эти напитки делились не на вкусы, а на степень способности удержать его веки в открытом состоянии. Химическая сладость была лишь побочным эффектом процесса выживания.

Раздался характерный щелчок вскрываемой жестянки. Резкий, приторный запах тут же заполнил пространство вокруг них.

— Господи, Димитров, опять ты эту гадость свою пьёшь, — Тая поморщилась, картинно прикрыв нос ладонью. — От неё же зубы сводит, а желудок в трубочку сворачивается. Как ты это в себя заливаешь с утра пораньше?

Пётр сделал большой глоток, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло искусственным газом. Он посмотрел на Таю через запотевшие стёкла очков.

— Иначе я вообще ничего соображать не буду, — глухо ответил он. — Мой мозг всё ещё где-то под Новочеркасском, в неотапливаемом вагоне. А Шершнёв не любит, когда на его парах присутствуют зомби.

Тая вздохнула, поправила пачку газет под мышкой и натянуто улыбнулась. Она была слишком живой, слишком «ростовской», чтобы долго сопереживать его вечной меланхолии.

— Ладно, зависимый, травись дальше. Мне ещё нужно успеть в деканат занести номера и остатки ребятам раздать. Увидимся в аудитории!

Она легко спрыгнула на пол и быстро зашагала прочь, выкликая имена знакомых и размахивая своей «Минервой». Пётр остался сидеть один. Он вертел в руках банку, глядя, как капля конденсата медленно сползает по металлу, и прислушивался к тому, как внутри начинает потихоньку колотиться сердце, подгоняемое дешёвым таурином.

Вокруг текли сотни жизней, кто-то смеялся, кто-то спорил о парах, а он просто сидел на подоконнике в самом центре южной столицы, чувствуя себя деталью, которую забыли прикрутить к общему механизму. Ему предстояло выпить этот бабл-гам до дна и идти слушать про туризм, в который он не верил, и про мудрость, которой ему так не хватало, чтобы просто уехать отсюда навсегда.

Пётр сделал ещё один глоток приторного энергетика. Газ ударил в нос, вышибая скупую слезу.

Мимо прошла группа парней, один из которых громко хохотал и пах точно так же, как сосед Илья в то единственное утро в общаге — перегаром, дешёвым табаком и какой-то животной самоуверенностью.

Пётр невольно втянул голову в плечи. Память услужливо подкинула картинку: серая сетка кровати, коричневое пятно на потолке и жирный таракан, замерший прямо над его подушкой.

Тогда, в сентябре, Илья стоял над ним в одних трусах и, сплюнув на пол, подытожил: «Нежный ты, Петька. Общага — это для мужиков, а ты тут завянешь».

«Завял бы», — подумал Пётр, сжимая жестянку.

Дома было плохо. Дома были побои рулоном обоев, едкие слова матери и вечное ожидание удара. Но там была дверь. Своя дверь, которую можно было закрыть. В общаге дверей не существовало — были только полы, общие коридоры и липкое ощущение, что ты всегда на виду. Там он окончательно превратился бы в тень, в пыль под ногами таких, как Илья.

Его 52 балла по обществознанию словно приговорили его к этой общажной грязи, к мышиному писку в углах. Но Пётр, со своим болезненным самолюбием отличника, взбунтовался. Он выбрал электрички не из-за комфорта — какой комфорт в пять утра в неотапливаемом вагоне? Он выбрал их как дистанцию.

Четыре часа в день в пути были его личной демилитаризованной зоной. Там его не доставал отец, не поучал Илья и не жалела мать. Там он не был «ПТУшником» или «неудачником». Он был никем. И это «никто» было самым безопасным состоянием, которое он мог себе позволить.

— Эй, отличник! — Миша из Аксая на бегу хлопнул его по колену, вырывая из оцепенения. — Хорош банку гипнотизировать, Шершнёв уже на этаже!

Пётр вздрогнул. Мутное воспоминание о мышах и грязном кафеле общажного душа растаяло, сменившись гулом ростовского вуза. Он спрыгнул с подоконника, чувствуя, как таурин начинает разгонять кровь.

Да, он будет ездить. Будет вставать в пять утра, будет тратить жизнь на перегоны между Каменском и Ростовом. Потому что между «быть избитым дома» и «быть сожранным в общаге» он выбрал третий путь — бесконечный путь по рельсам, где единственным его соседом был холодный сквозняк из разбитого окна тамбура.

Пётр решительно зашагал к аудитории, оставив на подоконнике газету «Минерва» и липкий след от банки. Мудрость богини сегодня ему не поможет, а вот чистые руки и возможность уехать вечером в свою — пусть и ненавистную — комнату были его единственной правдой.

Аудитория была залита серым, безжизненным светом поздней зимы. Лекция Шершнёва после звонка тянулась, словно дешёвая жевательная резинка: она давно потеряла вкус, но преподаватель продолжал методично её растягивать. Пётр чувствовал, как кокосовый энергетик внутри него начинает выдыхаться, оставляя после себя лишь неприятную горечь и лёгкий тремор в пальцах.

— Димитров, — голос Шершнёва, сухой и скрипучий, разрезал тишину, — раз уж вы так внимательно изучаете трещины на парте, потрудитесь просветить нас. Основные туристские достопримечательности Ростовской области. Классификация, потенциал и... — он сделал паузу, поправляя очки, — реальное состояние инфраструктуры.

Пётр медленно поднялся. В голове была абсолютная пустота. Он не помнил ничего, но за полгода учёбы он отточил один важный навык — умение говорить много, красиво и ни о чём. Его «синдром отличника» трансформировался в способность мимикрировать под знающего человека.

— Если рассматривать туристские дестинации нашего региона, — начал он, стараясь придать голосу уверенности, — то прежде всего стоит отметить их полицентричность. Мы имеем уникальное сочетание культурно-познавательного и этнографического потенциала. Например, станица Старочеркасская как ядро казачьего кластера...

Шершнёв прищурился.

— А что вы скажете о логистических разрывах, Димитров? Как доставить туристского потребителя к объекту в условиях износа региональных дорог?

Пётр не имел ни малейшего понятия о дорогах, кроме тех, по которым тряслась его электричка. Но он не замолчал. Он начал плести кружево из слов: «мультимодальные перевозки», «интеграция частного капитала», «формирование лояльности через аутентичность». Он говорил плавно, используя сложные термины как щит. Шершнёв слушал, изредка кивая. Его умение трепать языком, выработанное годами попыток заболтать гнев родителей, снова его вывезло.

— Достаточно, — наконец произнёс Шершнёв. — Садитесь.

Пётр вернулся за парту. Внутри не было ни радости от успеха, ни облегчения. Таисия одобрительно показала ему большой палец, но он лишь слабо кивнул в ответ.

Он отвернулся к окну. Там, за грязным стеклом, раскинулся старый, голый тополь. На его узловатых ветвях сидели три вороны. Они выглядели гораздо более настоящими и живыми, чем всё, что происходило в этой аудитории. Птицы деловато каркали, перескакивая с ветки на ветку, обсуждая свои вороньи дела, не заботясь о туристских кластерах и рейтингах успеваемости.

Пётр смотрел на них и чувствовал острую, почти физическую зависть. У ворон не было сессий, не было электричек на пять утра и не было необходимости врать, стоя у доски. Они просто были. А он... он был отличником на факультете, который презирал, в городе, который так и не стал ему родным.

«Я — просто ещё одна ворона на этом тополе, — подумал он, — только я разучился летать и зачем-то пытаюсь доказать всем, что я — орёл».

За окном каркнули особенно громко, и птицы разом сорвались с места, уносясь в сторону Дона. Пётр проводил их взглядом, пока они не превратились в крошечные чёрные точки на фоне свинцового неба. Пара продолжалась.

***

Когда пара закончилась, но тяжёлый дух «туристских кластеров» всё ещё висел в воздухе, ребята привычно оккупировали широкий подоконник в рекреации. Здесь, в лучах бледного ноябрьского солнца, всё казалось чуть более терпимым.

Миша из Аксая выглядел теперь совсем по-ростовски: за полгода жизни в городе он обзавёлся модной курткой и каким-то особым, уверенным прищуром. Ксения, которая тоже недавно перебралась из Новочеркасска в съёмную комнату на Северном, вовсю делилась впечатлениями от новой хозяйки. Только Пётр оставался «человеком с вокзала», вечным транзитником.

— Ну ты, Димитров, выдал, — Ксения толкнула Петра плечом. — «Мультимодальные перевозки»! Я чуть не подавилась. Шершнёв так на тебя смотрел, будто ты ему сейчас бизнес-план всей жизни продашь.

— Да уж, Петь, язык у тебя подвешен как надо, — Тая закинула ногу на ногу, всё ещё сжимая в руках пачку своей «Минервы». — Жаль только, что за этим языком — бездна отчаяния. Ты когда последний раз спал не в вагоне?

Пётр хотел было отшутиться, но не успел. Тишину коридора внезапно разрезал дерзкий, оглушительный бит. Из кармана Миши вырвался хриплый голос, поющий на весь этаж:

«Мама, я влюбился в шалаву из РАНХиГСа...»

Студенты, проходившие мимо, начали оборачиваться. Тая прыснула в кулак, а Ксения покатилась со смеху. Миша, ничуть не смутившись, не спеша достал телефон.

— О, предки звонят, — буднично бросил он, глядя на экран. — Секунду, ребят.

Он отошёл чуть в сторону, продолжая покачивать головой в такт рингтону, пока не нажал на «принять».

— Это что, твой гимн теперь? — крикнула ему вслед Ксения, вытирая слёзы от смеха. — Миш, мы в РИНХе, а не в РАНХиГСе! Ты хоть в курсе?

— Да какая разница, — Миша обернулся, прижимая трубку к уху. — Вайб-то один! Да, мам, привет...

Пётр смотрел на него и чувствовал странный укол где-то под рёбрами. В этой дурацкой песне, в этом весёлом Мишином пофигизме было столько жизни, сколько Пётр не мог выдавить из себя за все свои идеальные ответы у доски. Миша жил в Ростове, Миша слушал пошлые песни, Миша был частью этого безумного, шумного мира.

А Пётр сидел на подоконнике и думал о том, что его собственный рингтон — это стандартная мелодия будильника, которая каждое утро в пять ноль-ноль вырывает его из короткого забытья в Каменске.

— Шалава из РАНХиГСа, значит... — Пётр криво усмехнулся, глядя на Таю. — А у нас на факультете, получается, только «Минерва» и туристские дестинации?

— У нас на факультете есть ты, Петя, — Тая серьёзно посмотрела ему в глаза, перестав смеяться. — Самый умный и самый потерянный парень, которого я видела. Тебе бы хоть разок влюбиться в кого-нибудь, пусть даже из РАНХиГСа, лишь бы ты перестал смотреть на мир как на расписание электричек.

Пётр промолчал, делая вид, что очень увлечён разглядыванием этикетки на пустой банке из-под энергетика. Внутри него снова закаркали вороны с того тополя. Влюбляться было опасно — на это нужно было иметь право. А право, как он считал, нужно было сначала заслужить. Пятёрками, ремонтом или чем-то ещё, чего он пока не нашёл.

Ксения фыркнула и поправила сползающую лямку рюкзака. Она всегда рубила сплеча, и её прямолинейность была тем самым холодным душем, который иногда приводил Петю в чувство.

— Да нафиг эти отношения вообще нужны? — Ксюша скептически изогнула бровь и поправила сползающую лямку рюкзака. — Помните, я на первом курсе с Алёной общалась? Не разлей вода были. Так она только стала с Колей этим встречаться — и всё, тю-тю. Пока, дружба! Растворилась в мужике, и нет человека. Оно нам надо?

— Вот именно, — тихо отозвался Пётр, глядя в пол. — Отношения — это всегда лишний груз. Когда тебе и так дышать нечем, зачем вешать себе на шею чьи-то чужие ожидания?

Тая внимательно посмотрела на него. Её взгляд, обычно искрящийся и подвижный, вдруг стал пронзительно-серьёзным. Она слегка подалась вперёд, почти касаясь плечом его куртки.

— Петь... ну нельзя же так. Ты как будто в кокон залез и застрял там. Ты хоть иногда о будущем думаешь? Вот ты всю жизнь в своём Каменске хочешь прожить? Будешь всю жизнь в электричках спать?

Пётр замялся. Вопрос ударил под дых, прямо в ту пустоту, которую он так старательно заливал энергетиками. Перед глазами на мгновение всплыла их кухня, запах клея и багровое лицо отца. Каменск-Шахтинский был его личным адом, но одновременно и единственным местом, которое имело над ним власть.

— Да... нет... — он запнулся, чувствуя, как очки сползают на кончик носа. — Я не знаю, Тая. Сейчас просто надо доучиться. Сдать сессию. А там видно будет.

— Ой, да ладно тебе, Тая, не мучай парня, — Ксюша хохотнула, хлопнув себя по коленям. — У Пети это уже на уровне физики. Рефлекс! У него на автомате после четвёртой пары попа к Каменску-Шахтинскому притягивается.

Миша, закончив разговор по телефону, вернулся к ним и как раз услышал последнюю фразу.

— Это точно, — закивал он. — Димитров у нас — человек-расписание. Если Пётр не уехал на семнадцать-тридцать, значит, в мире произошёл сбой матрицы.

Пётр натянуто улыбнулся. Ему хотелось сказать, что он ненавидит эти поездки, что он мечтает остаться здесь, на Садовой, погулять с ребятами или просто побродить по набережной Дона до темноты. Но внутри сидел невидимый диспетчер, который уже отсчитывал минуты до отправления.

— Ладно, вы не курящие люди, — сказал он, спрыгивая с подоконника. — Пойду покурю, пока ещё время до второй есть.

Он подхватил рюкзак и пошёл к выходу, стараясь не оборачиваться. За спиной оставался шумный, живой Ростов, песня про шалаву из РАНХиГСа и друзья, у которых был дом в этом городе.

— Подожди, я с тобой, — Миша спрыгнул следом.

Они вышли из массивных дверей РИНХа. Осенний воздух после душных коридоров ударил в лицо, заставляя Пётра поглубже спрятать подбородок в воротник. Они свернули за угол, в узкий переулок, подальше от глаз преподавателей и шумной толпы на Садовой. Щёлкнули зажигалки, и два огонька затеплились в тени старого кирпичного здания.

Миша глубоко затянулся, выпустил струю дыма в серое небо и довольно зажмурился.

— Слушай, Петь, я вчера с такой девкой познакомился... Огонь просто!

Пётр, всё ещё пребывавший мыслями где-то между Каменском и Ростовом, поднял на него непонимающий взгляд.

— В смысле? — переспросил он, поправляя очки.

— В прямом! — Миша усмехнулся, по-дружески толкнув его плечом. — В клубе вчера зависали, в «Эмбарго». Ну, ты понял...

Пётр затянулся своей дешёвой сигаретой. Ему вдруг стало неловко от собственной отчуждённости. Клубы, знакомства, ночная жизнь Ростова — всё это было для него какой-то параллельной вселенной, увиденной мельком через окно проносящейся электрички.

— Не понял, — честно ответил он, стряхивая пепел на грязный снег.

— Да господи, Димитров! — Миша рассмеялся, качая головой. — Ты же живой парень, хоть и отличник. Музыка, танцы, потом к ней поехали... Ну, жизнь кипит! А ты всё в своих книжках и поездах. Ты хоть раз в клубе-то был за эти полгода? Или у тебя всё веселье — это когда в вагоне отопление включают?

Пётр промолчал. Ему не хотелось объяснять Мише, что его «клуб» — это кухня в Каменске, а его «танцы» — это попытки удержать равновесие в тамбуре на крутых поворотах.

— Каждому своё, Миш, — наконец выдавил он из себя. — Мне сейчас не до девок. Доехать бы живым.

Пётр же внутри буквально оцепенел. Мысли закрутились в какой-то архаичной, книжной логике. «Он что, уже с девушками? Прямо так? Это же как-то неправильно... Это же должно быть... ну, по-другому». В его представлении, взятом из классической литературы и собственных мечтаний, между знакомством и «поехали к ней» должна была пролегать пропасть из прогулок, долгих разговоров и робких признаний.

— Ну... а вы с ней встречаетесь? — осторожно спросил Пётр, стараясь, чтобы голос не сорвался на позорный фальцет.

— Чего? — Миша поперхнулся дымом и выдал короткий, лающий смешок. — Петь, ты как вчера родился, честное слово! Какое «встречаетесь»? Мы просто отлично провели время. Можно и не встречаться, чтобы... ну, ты понял. Жизнь проще.

— Ну... — Пётр замялся, чувствуя, как краснеют уши.

Внутри него происходил настоящий тектонический сдвиг. «А как так? Как это — можно не встречаться? А чувства? А ответственность? А „навеки вместе"?» Всё воспитание, все родительские едкие замечания о морали и приличиях, весь этот каменский консерватизм сейчас столкнулись с ростовским пофигизмом Миши.

Оказалось, что мир вокруг — огромный, хаотичный и совсем не такой «правильный», каким его рисовали дома. Миша не был злодеем, он не был Ильёй из общаги. Он был обычным парнем из Аксая, который просто жил, не пытаясь превратить каждый свой шаг в драму Шекспира или урок морали.

Пётр вдруг почувствовал себя не просто иногородним, а инопланетным. Пока он высчитывал минуты до электрички и анализировал туристские дестинации, его сверстники открывали для себя совершенно иную геометрию отношений, где не было места его бесконечной вине и долгу.

— Пойдём уже, — Миша бросил бычок в урну и хлопнул Петю по спине. — А то ты сейчас окончательно в астрал уйдёшь. Расслабься, Димитров. Ростов — это тебе не Каменск и не Аксай. Тут правила другие.

***

Вторая пара проходила в аудитории на четвёртом этаже, где всегда пахло пыльными шторами и мелом. Макарова Светлана Михайловна, сухая, но энергичная женщина, которую на факультете считали «железной леди» туризма, методично перечисляла туристские ресурсы Подмосковья.

— Записываем, коллеги, — чеканила Макарова, прохаживаясь между рядами. — Ресурсный потенциал Московской области. Особое внимание — Троице-Сергиевой Лавре. Сергиев Посад как ключевой объект паломнического и культурно-познавательного кластера...

Пётр, обычно записывавший лекции механически, на этот раз замер, прикусив колпачок ручки. Троице-Сергиева лавра. На экране проектора появилась фотография: белокаменные стены, золотые купола-луковки и пронзительная, густая синева башен.

Он считал себя агностиком. С его любовью к сухим историческим фактам было сложно верить в божественное провидение. Но внутри него всегда жил странный, неуютный мистицизм — тяга к тишине храмов, к запаху ладана и высокому, задыхающемуся под сводами эху.

Голос Макаровой отдалился, превратившись в монотонный шум, и Пётр провалился в воспоминание.

Ему было двенадцать. Каменск-Шахтинский, раскалённый июльским солнцем. Он тогда нашёл в старой коробке с игрушками маленькую алюминиевую иконку — кажется, Николая Чудотворца. Она была холодной и пахла старым металлом. Маленький Петя, охваченный той чистой, наивной детской верой, которая не требует доказательств, спрятал её под подушку и каждое утро шептал ему свои нехитрые просьбы: чтобы папа не кричал, чтобы мама купила мороженое, чтобы в мире не было войны.

Однажды он набрался смелости и во время весенних каникул сходил на службу в храм Покрова Пресвятой Богородицы — тот, что на горе.

— Ты чё, с ума сошёл? — крик отца тогда разрезал тишину дома, как нож — бумагу. — Какой храм? Ты мне тут мракобесие не разводи! В сказки веришь?

— Володя, ну что ты на ребёнка орёшь... — робко вставила мать.

— А то! — отец ударил ладонью по столу. — Мы в этой семье на земле стоим, а не в облаках летаем. Попы его научат... только лбом об пол стучать. Выброси эту жестянку, Пётр. Слышишь? Чтобы я больше не видел.

Иконку отобрали и выбросили в мусорное ведро прямо у него на глазах. Петя тогда не плакал — он просто почувствовал, как внутри него что-то захлопнулось. Бог, который казался добрым дедушкой, стал запретной зоной, опасной территорией, за посещение которой полагался удар.

— Димитров! Вы с нами или всё ещё в Сергиевом Посаде? — голос Макаровой вырвал его из прошлого.

Пётр вздрогнул и поправил очки.

— Да, Светлана Михайловна. Я записываю. Архитектурная доминанта Лавры и её влияние на... на региональный турпродукт.

— Вот и славно, — кивнула она. — Продолжим. Коломна. Ансамбль кремля...

Пётр склонился над тетрадью. Рука выводила термины, но перед глазами всё равно стояли те синие купола.

Он посмотрел на свои руки. Миша курит за углом и обсуждает девушек из клубов, Марина обживает квартиру в Ростове, а он... он всё ещё прячет свою маленькую алюминиевую иконку где-то в самом тёмном углу души, боясь, что даже сейчас, в аудитории РИНХа, его могут наказать за эту наивную, мистическую жажду чего-то большего, чем туристские ресурсы СНГ.

День подошёл к концу, оставив после себя лишь липкий налёт усталости и звон в ушах от бесконечного гула Большой Садовой. Пётр снова стоял на перроне вокзала Ростов-Главный. Марина уже не ждала его у табло — она обживала свою новую реальность на Западном, вдали от запаха креозота и стука колёс.

Электричка, тяжело вздохнув, распахнула автоматические двери. Пётр зашёл в вагон, который за эти полгода стал ему ближе, чем родной дом. Он прислонился лбом к холодному, исцарапанному стеклу и закрыл глаза.

Внутри него, под напластованиями туристских ресурсов и лекций, ворочалось странное, парадоксальное чувство. Пётр был похож на человека, который больше всего на свете мечтает о море — о его бескрайности, о солёном ветре и свободе, — но при этом до дрожи в коленях боится воды.

Он жаждал жизни, жаждал Ростова с его вечерами, смехом Таи и пофигизмом Миши, но стоило ему подойти к этой кромке прибоя, как страх неминуемого «наказания» за радость тянул его назад, в безопасную сушь его одиночества.

Этот грустный студентик в дешёвой куртке и очках хотел, чтобы кто-то был рядом. Не просто сидел на подоконнике в перерыве, а шёл вместе с ним до самого конца вагона, держа за руку в этой бесконечной темноте между городами. Но рядом не было никого. Были только случайные попутчики с огромными сумками, спящие вахтовики и тихий, вкрадчивый голос диспетчера, объявляющий остановки.

Он хотел, чтобы всё это наконец закончилось. Чтобы закончились эти ранние подъёмы, этот запах энергетика «бабл-гам», эта необходимость врать у доски и вечный холод в Каменске. Он хотел проснуться кем-то другим, но кем другим он ещё не знал.

Но электричка мерно набирала ход, унося его во тьму, к Новочеркасску, Шахтам и Лихой. Пётр понимал: этой колее не было ни конца, ни края. Он просто ехал домой.