День четвертый. Пронзительная красота

Олли заново осваивалась в собственном доме. Дворец в Южных Палатах, после маленькой комнатушки в Острогорске, к тому же забранной за долги, казался слишком большим и у Олли от этого кружилась голова. Придворный медикус сказал, что это все из-за сердечных переживаний, но Олли, знавшая гораздо больше родителей и медикуса, не могла согласиться с выводами последнего. Она продолжала писать родителям о том, что живет во дворце, но наяву было иначе. Хоть ей никогда не удавалось видеть своего доброго папу в гневе, в тот момент, когда он узнал, что у Олли не осталось даже украшений, разозлился не на шутку. В письмах своих Папа был обходителен и мягок. Он сохранял благоразумие и говорил, что ограничится только ссылкой. Но когда Олли вывели к нему из кареты, всю в слезах и с вуалью, он чуть было не набросился на будущего зятя и, в порыве гнева, сказал, что его ждет каторга, а не простая ссылка.

Теперь, когда ее несостоявшийся муж ожидал своей участи, Олли распахнула ставни голубой гостиной и щеки ее обдало морозом, а от соленого ветра зудило в носу. Из окна открывался вид на биржу. Люди слонялись туда-сюда в предвкушении праздника. Товары в этот раз, по словам отца, привезли с родины мамы Олли, — из закатных земель. Особенно в почете у местных оказались листья, которые можно залить горячей водой и пить из них сок. Мама же вложила все свое содержание в строительство фабрики по производству этого напитка.

После крошечного Острогорска, Олли всматривались в лица каждого прохожего. Да, это все ее люди, но сейчас оно открылись иначе: шумные, суетливые или сосредоточенные. Все они казались очень живыми, ибо в Острогорске, после закрытия пансиона, дела пошли совсем плохо. Люди, которые сначала были благосклонны к юной княжне, будто затаили обиду. А ведь она к закрытию и страшным событиям в пансионе не имеет никакого отношения. Она всего лишь дочь князя Мико;ля.

Встряхнув головой и отгоняя нахлынувшие воспоминания, Олли подняла взгляд к небу. Но на глаза ей попались сосульки. Длинные, тонкие они походили больше на иглы. Такие же сосульки, только облепленные снегом, она и Кост обламывали и облизывали в их резиденции в Светлой Бухте. Хихикнув, Олли потянулась к одной из них и рука ее чуть не скользнула вниз. Ей повезло, что она успела отпрянуть. И тут дверь в голубую гостиную распахивается и в дверях появляется Кост.

«Легок на помине» — подумалось Олли.

Он, завидев ее, распростер руки для объятий, но остановился в недоумении, потому что Олли не сделала того же в ответ. Сначала она немного сжалась, как ему показалось, а потом, держа руки за спиной и хитро улыбаясь, как и всегда, когда задумывала очередную шалость, протянула ему огромную сосульку.

— Будешь?

Кост посмотрел сначала на сосульку, потом на Олли, довольно улыбающуюся, затем опять на сосульку.

— А у меня для тебя тоже есть подарок. Вёкла, неси!

И она вошла, держа в руках бархатную подушку. На ней, сверкающая в лучах утреннего солнца, лежала диадема. Один в один она повторяла иглоподобные кончики сосулек и сверкала так ярко, что Олли захотелось отвернуться. Она колебалась между тем, чтобы взять диадему и отказаться от нее.

— Ты чего застыла? — выдал Кост неожиданно и Олли вздрогнула. — Она твоя. Мы с Сашей и Миккелем узнали, что у тебя случилось, что тебе пришлось отдать даже бабушкины серьги, и решили сделать подарок на праздники. Ведь твой господин не делал тебе никаких подарков вообще.

Олли стыдливо отвела взгляд. Ведь серьги эти были сделаны именно для нее и Бабушка велела их хранить в память о ней и не забывать, что она всегда будет рядом, хотя бы так. Но у Олли не было выбора. Возлюбленной проиграл все, что имел в Острогорске и ей пришлось отдать серьги, лишь бы откупиться. Промозглый ветер ударил в спину и она невольно качнулась вперед.

— Ты, глупенькая, не вздумай реветь! — он шутливо пригрозил пальцем. — Это не все подарки. Итак, давайте.

А голубую гостиную вошли, точно гвардейцы, Саша и Миккель, каждый держали в руке по сережке. Той самой, которую Олли отдала. Она ахнула, прикрыв рот ладонью. Ветер снова ударил в спину и всколыхнул шторы. Ставня качнулась, издавая жалобный скрип и Кост поспешно ее прикрыл. Затем взял Олли за плечи и подвел к братьям. Те аккуратно сняли серьги, что она одолжила у Мари, и надели Бабушкины.

— А теперь, Вёкла, давай, — Саша подозвал ее к себе, — моя дорогая сестра Олли, высочайшей своей волей, я запрещаю тебе впадать в уныние и думать об этом негодяе. И, чтобы тебе было радостнее, я вручаю тебе диадему от нашего имени.

Он надел на Олли диадему и она, почему-то, показалась слишком тяжелой.

— Еще я привез из Каменца тебе записку. Ее Светлость, то есть наша Бабушка, просила передать тебе записку, — Миккель сжимал в ладони пожелтевший, и сложенный в несколько раз, лист бумаги. — Она сказала, что это мне за то, что бездельничаю в Каменце, а ведь там все такие...

Кост прыснул от смеха. А Олли, тем временем, разворачивала записку. Ей не очень понравился тон, но дочитать было нужно.

«Ох, Олли... Натворил же твой бунтовщик дел. Будь жив твой дедушка, то без раздумий отправил бы его на каторгу. Твоя Мама рассказала мне обо всем, что он с тобой делал и она, кажется, не пожалела мое больное сердце! Олли, мне кажется, что тебе стоит вспомнить чьих ты кровей. Он никогда не был тебя достоин. Красивые речи, — поверь старой вдове, — это одно, а вот дела совсем другое. Что же он сделал такого, что ты бросила все и уехала за ним в Острогорск? Олли, милая, неужели из-за его подарков? Мама говорила, что ты, как заведенная, носилась в его этой музыкальной шкатулкой. Но, моя дорогая внучка, Воронцов дарил тебе такие же и ты оставалась равнодушна. Воронцов, ради тебя, кампанию выиграл. А этот бунтовщик? В Острогорске у него ни собственной крыши над головой, но службы и, к тому же, в этом богами забытом месте, до меня дошли слухи, что он проиграл все твои украшения.

Олли... У меня не хватает слов, чтобы выразить свое негодование. Ладно, украшения ему можно простить, но то, что он делал с тобой... Моя дорогая, это даже звучит, из уст твой мамы, страшно, а в действительности... Я не могу подобрать приличного выражения, и не хочу марать бумагу в поиске подходящего. Олли, тебе нужно было сразу писать папе или дядьям! Не нужно было молчать о том, как он с тобой обходится. Ты, моя милая, княжна. Не Тряпичная самозванка (к которой, к слову, относились хорошо, несмотря на ее происхождение. Чем хуже ты, дитя мое?), а законная дочь Миколя. Я понимаю, он мыслит, что раз ты его невеста, то можно обращаться с тобой хуже, чем со скотиной в хлеву. Разве так должно быть? Разве этого хотели для тебя Родители? Ты же сама знаешь какая у них любовь. Вот такой любви ты достойна и я тебе от всего сердца желаю, чтобы ты ее нашла. Старая твоя Бабушка знает, что если ты что-то упорно ищешь, то обязательно это найдешь.

Ах, да. Я совсем забыла тебе сказать! Саша мне рассказал, что тебе пришлось отдать мои серьги. Я совсем на тебя не злюсь, если ты вдруг про это подумала. Мне досадно и печально от этого, но я не злюсь. Мне удалось написать Афанасьеву, держащему игорный дом, и забрать у него серьги. Теперь оно снова твои. Надеюсь, что в этот раз они принесут тебе больше счастья.

Приеду после праздников и ты обязательно все мне расскажешь. Даже то, что не рассказала маме.

Старая твоя Бабушка М.»

— Как тебе? — Кост пытался заглянуть в записку, но Олли прижала ее к груди. — Нет-нет! Я не собирался читать. Мне была интересна часть про то, что он делал с тобой.

Саша толкнул его в плечо.

— Тебе вот обязательно портить все?

Окно распахнулось от очередного порыва ветра и Саша тут же бросился к нему. Слепив наспех снежок, он кинул его в Коста. Не выдержавший такой дерзости Кост, выхватил у Олли растаявшую сосульку и стал отбиваться ею от Сашиных снежков.

— Защищайтесь, господа! — воскликнул он.

Миккель взял на себя благородную роль и закрыл собой Олли, только вот снежок, неаккуратно брошенный, зацепился прям за острый край ее диадемы и остался на ней. Братья разом расхохотались.

— Вот видишь, Олли, — заговорил Кост, убирая снежок, — иногда нужно отпустить проблему и все встанет на свои места. Я, конечно, зол, что мы ничего сразу мне не рассказала... Но, с другой стороны, даже Папа не знал. Но тебе все равно придется защищаться!

И он запихнул ей за ворот платья снег, — отчего Олли взвизгнула, — выставив впереди себя сосульку. Саша слепил еще снежки, а Миккель выхватил у Вёклы бархатную подушку и сделал из нее что-то вроде щита, хотя та была слишком мала.

Так они дурачились до самого обеда.